Есаул

Глава 9

Минуло три дня, и на закате четвёртого я стоял на верхней площадке нашей новой дозорной вышки, всё ещё пахнущей смолой и свежей стружкой, и смотрел, как солнце падает за горизонт, словно раскалённый пятак в копилку степи, а длинные тени от острога ползут по траве.

Степь в этот час обманчива. Она кажется мирной, почти ласковой, укрытой золотисто-багряным одеялом. Но я знал: это одеяло колется. Там, в низинах и балках, может сидеть кто угодно — от волка-одиночки до татарского разъезда.

Тихий шорох за спиной заставил меня обернуться. Это была Белла.

Она поднялась по крутой лестнице легко, почти бесшумно. На ней было новое платье — яркое, красное с золотой каймой, сшитое ею самой из тканей, приобретённых на первом торжище обновлённого Тихоновского острога. В черных волосах блестели монисто. Она больше не напоминала ту бледную тень, что лежала в моей каморке некоторое время назад, восстанавливаясь после ранения. Жизнь вернулась в неё полным, бурлящим потоком.

Она встала рядом, опираясь локтями на перильце, и тоже посмотрела вдаль.

— Красиво, — тихо сказала она. — И страшно.

— Страшно только тем, кто не знает, куда смотреть, — ответил я, накрывая ее ладонь своей. Рука была теплой. — А нам ведомо, куда взор держать: знаем свою сторону, свой путь и своё дело, и идём к нему не вслепую, а с умыслом твёрдым и сердцем стойким.

— Тоже верно… Ты гордишься, Семён? — она повернула голову, и в ее глазах отразились последние лучи заката. — Тем, что построил? Тем, что создал?

Я скользнул взглядом по внутреннему двору. Ровные ряды саманных куреней, дымок из трубы бани, блеск железа у кузни, где Ерофей все ещё что-то доделывал, несмотря на поздний час. Впрочем, как и всегда.

— Гордость — чувство опасное, Белла. Расслабляет. Я скорее чувствую… тихую радость от того, что людям от моего дела легче. Знаешь, как плотник, что вбил гвоздь по самую шляпку — и уже видит, как стена новой детской пристройки держится крепче, как будущей зимой будет теплее детям. Да только стен тех ещё ставить и ставить, и гвоздей впереди без счёта.

— Ты никогда не успокоишься, — усмехнулась она, прижимаясь плечом к моему боку. — Тебе всегда мало. Турка отбили, стены поставили, торг наладили… А ты всё глядишь туда, где степь с небом сходится. Будто ждешь кого или чего.

— Не жду, — честно ответил я. — Готовлюсь. Мир, Белла, это не состояние покоя. Это просто перерыв между драками на перезарядку пищалей.

Она нахмурилась игриво, чуть отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх.

— Эй! А жить когда, Семён? — тихо спросила она. — Всё готовиться да сторожить… А как же радоваться тому, что уже есть? Вот этому вечеру, теплу, тишине?

Я улыбнулся, подыгрывая, как Фродо в той картинке: «Ладно уж, храни свои секреты», нежно провёл ладонью по её щеке, чувствуя её тепло.

— Радоваться — надо, — сказал я спокойно. — Только радость крепче держится там, где есть опора. Я и радуюсь, Белла. Этому двору, этим стенам, тебе рядом. Потому и готовлюсь. Чтобы то, что имеем, завтра не стало пеплом.

Я кивнул в сторону степи.

— Мудрость жизни — в том, чтобы день сегодняшний держать ладно, дабы завтрашний лёг под руку, как верный конь.

Снизу послышалось тяжелое сопение и глухой стук сапог по ступеням. Кто-то решительно, но с трудом штурмовал нашу высоту.

Через минуту над настилом показалась голова, а затем и сам Карл Иванович фон Визин. Ротмистр тяжело дышал, прихрамывая. Лицо его раскраснелось, насколько это можно было разглядеть при тусклом, коптящем свете факела рядом с нами, и по виску стекала струйка пота. Раны, полученные при осаде острога, всё ещё давали о себе знать. Но немец был упрям, как тысяча чертей.

— Фух… Высоковато, — выдохнул он, вытирая лоб платком. — Высоко забрались, есаул. Чуть легкие не выплюнул, пока лез.

— Зато вид какой, Карл Иванович, — я подвинулся, давая ему место рядом с нами. — Вся степь как на ладони.

Фон Визин отдышался, оперся обеими руками на перильца и долго молчал, глядя на восток.

— Да… — наконец произнес он. — Вид достойный. И крепость у вас теперь… Настоящая твердыня. Не чета тому курятнику, что был при моем приезде.

Он помолчал еще, теребя ус.

— Я поднимался не видами любоваться, Семён. Дело есть.

Я напрягся. Тон у ротмистра был серьезный, немного торжественный.

— Слушаю.

— Неделю назад я говорил тебе, что скоро уеду. Теперь уточняю: через два дня, — он повернулся ко мне, и взгляд его глаз был прямым и суровым. — Пора. Раны затянулись, раненые рейтары оправились, засиделись мы у вас. Кони жиром заплывают, сабли ржавеют. Хоть и нравится нам у вас, в этом ничего не переменилось, да ехать надобно.

Фон Визин, безусловно, был силой. Каждый его рейтар с карабином и палашом в деле стоил троих наших необученных новобранцев — по выучке, по опыту и по холодной выдержке под огнём. Но они изначально были у нас временно… Войсковая элита.

— Понял, — сказал я. — Было честью с вами служить бок о бок, Карл Иванович.

— Как и обещал, доложу я там, есаул, всё как есть. Без прикрас и без лжи Орловского. Расскажу про «ежи» твои, про то, как вы турка хитростью и храбростью брали. Про диверсию ночную на лагерь врага. Про сотника Тихона Петровича, царствие ему небесное, который грудью ворота закрыл.

Фон Визин выпрямился, и в нём проступила та самая стальная выправка потомственного военного.

— Я буду настаивать, — веско произнёс он, — чтобы острогу Тихоновскому припас выделили: порох, свинец, сукно. И жалованье. Вы не шайка разбойников, вы полноценный гарнизон, который держит оборону государевых интересов. Ты, Семён, заслужил. И люди твои заслужили.

Я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Слова его легли крепко. Вот ведь человек: всё делает по чину, по совести, без лишнего шума. За таких военачальников держатся, за такими идут. Мне есть чему у него поучиться.

— Спасибо, Карл Иванович, — хрипло сказал я. — Это… важно. Правда важно. Слово офицера в Москве весит больше, чем сотня наших челобитных.

Белла уважительно кивнула фон Визину.

— Слово чести, — кивнул ротмистр и протянул мне руку.

Мы обменялись рукопожатием. Его ладонь была жесткой, мозолистой, горячей. Это было рукопожатие двух мужчин, которые вместе убивали врагов и вместе хоронили друзей.

— Ну, пойду я, — буркнул он, пряча лёгкое смущение от момента. — Спускаться легче, чем подниматься, надеюсь, шею не сверну. Спокойной ночи.

Мы с Беллой снова остались одни, звезды ярко проявились на темно-синем бархате неба.

Я смотрел вслед спускающемуся немцу, понимая: колесо истории сделало еще один оборот. Мы больше не одни. О нас узнают. И это значит, что ставки растут.

Вдвоём мы ещё немного постояли площадке дозорной вышки, а потом вернулись в лекарню. Наша комната встретила нас привычным запахом трав и воска. День выдался долгий; тело просило покоя, а голова — работы.

Пока Белла готовила нашу обитель к отходу ко сну, я молча перебирал в уме слова ротмистра. Он сказал всё сути. Поддержка людей его круга значила многое. С ними острог становился частью большой системы, а не одинокой крепостью на краю степи, у которой не было даже имени.

Мы легли. Сквозь маленькое оконце виднелась полоска ночного неба, озаряемого луной и звёздами. Белла повернулась ко мне, тихо проговорила, что фон Визин слово сдержит, можно быть спокойными по этому вопросу. Я кивнул. Сдержит. Похлопочет. Донесёт. Он человек службы, и служба для него — ось, вокруг которой всё вращается.

И всё же я чувствовал, что рассчитывать следует прежде всего на себя.

После осады запасы растаяли быстрее, чем хотелось признавать. Запасы пороха сильно уменьшились. Свинец — тоже и наши умельцы переплавляли из всего, что находили. Люди у нас, конечно, смелые, выученные, но смелость без заряда в стволе мало что значит. Рейтары фон Визина добавляли нам силы, опыта, порядка. С их уходом гарнизон оставался крепким духом, однако в деле огневой мощи проседал ощутимо. Я это видел по ведомостям, по пустеющим ящикам, по тому, как бережно стали считать каждый учебный выстрел.

Я поделился этими мыслями с Беллой. Она слушала внимательно, не перебивая. Сказала, что если вопрос важен, его надо решать сразу. Что лучше выйти вперёд с просьбой, чем потом латать дыры. Её спокойствие действовало на меня отрезвляюще. В её словах было простое понимание: острог держится не только на храбрости, но и на запасах.

При этом она плавно засыпала на моей груди…

Я лежал, глядя в потолок, и прокручивал варианты. Фон Визин подаст рапорт. Его бумаги пойдут по инстанциям. Но у него свои задачи, свои дороги, свои распоряжения. Острог для него — эпизод службы. Для меня — дом и ответственность.

Понимание оформилось чётко: если хочешь, чтобы дело сделали максимально качественно, бери его в свои руки.

'Хмм… Завтра нужно поговорить с Максимом Трофимовичем. Спокойно, по-деловому. Обосновать поездку к столичным чиновникам. Не ждать, пока всё решится само. Поехать и самому изложить положение дел: люди, стволы, сколько осталось пороха и свинца, обсудить вместе, какие потенциальные угрозы по степи. Чтобы в столице попросить лично, дополнительно к ходатайству фон Визина. Настойчиво, но по правилам, с цифрами и доводами.

Хмм, кстати… И лучше всего отправиться вместе с отрядом ротмистра. Дорога полна риска. Враги следят за тропами, перехватывают обозы, высматривают малые группы. С рейтарами путь станет надёжнее. Заодно и разговор по дороге можно продолжить, уточнить детали, согласовать формулировки и лексикон', — размышлял я.

Я представил себе эту дорогу: степной ветер, скрип сёдел, разговоры у костра. Представил московские палаты, длинные столы, чернильницы, лица чиновников. И в этих палатах — мой голос, спокойный, уверенный, говорящий за весь Тихоновский острог. Я верил, что у меня получится.

Белла уже дышала ровно и видела десятый сон. Я прислушался к её дыханию, к редким звукам ночного острога за стенами лекарни. Решение сложилось окончательно в моей голове: «Да, я поеду. Да, мы добьёмся своего. Надо согласовать с атаманом».

С этой ясной мыслью я закрыл глаза и постепенно провалился в сон.

На следующее утро, едва пропели петухи, в атаманской избе состоялся военный совет высшего начальства нашего острога. Эта встреча была приурочена прежде всего к отъезду рейтар и поддержанию боеспособности гарнизона собственными силами, как и прежде.

Максим Трофимович сидел за своим столом, хмурый и сосредоточенный. Рядом, за длинным столом, приставленным к атаманскому в виде буквы Т (как при Орловском), расположились мы все. Я и Остап — оба есаула. Фон Визин также присутствовал на правах почётного консультанта, попыхивая трубкой в конце стола, противоположном столу Максима.

Когда дошла очередь до обсуждения хозяйственных вопросов, в частности тех, о которых я размышлял полночи, обнимая свою цыганку, я разложил на столе берестяную «смету», которую успел набросать ночью.

— Ситуация патовая, батя-атаман, — начал я без предисловий. — Стены есть, люди есть, жратва есть. А воевать чем будем, если турок вернется? Или татарин нагрянет всерьез?

Я ткнул пальцем в цифры.

— Пороха — на три боя, если экономить и стрелять на учебных стрельбах только из рогаток камешками. Свинца — кот наплакал, скоро редкие свинцовые пуговицы плавить начнем. Фитиля нет. Пушки, ядра. Это не оборона, это слёзы.

Максим прикусил губу, задумавшись.

— И что скажешь, есаул? Карл Иванович покуда доедет, покуда в приказе бумаги разберут да подпишут, покуда людей снарядят… Потом ещё обоза из Москвы дожидаться. К концу зимы, Бог даст, управимся. Ты ведь у нас мастак на воинские выдумки. Что ещё… К соседним острогам за подмогой послать могу. Какие у тебя мысли? Предлагай.

Я глубоко вздохнул.

— Ехать надо, Максим Трофимович. Самому. И решать всё лично. С любезной помощью Карла Ивановича, конечно.

В избе повисла тишина. Остап крякнул. Фон Визин выпустил колечко дыма и довольно прищурился, словно не был удивлён. Его, видимо, во мне уже ничего не удивляло.

— Кому ехать? — пытливо спросил атаман.

— Мне, — твердо ответил я. — Я есаул по хозяйственной части. Снабжение — моя забота. Я знаю, что нужно. Знаю, как говорить… ну, постараюсь с лучшей своей стороны в переговорах. И главное — при личном присутствии я смогу договориться быстрее. Купить, выменять, выбить. Мы не можем всё возлагать на уважаемого ротмистра, пользуясь его добротой.

Атаман барабанил пальцами по столу, посматривая на фон Визина.

— Ну право тебе, Семён. Мы и не пользуемся. Гм… В Москву? Дальняя дорога, Семён. Долгая. Опасная. Бросать острог на кого?

— Я ж не навек. У меня вы тут — семья, — парировал я с хладнокровием Доминика Торетто. — У меня Белла тут. Одна нога там, другая здесь — насколько возможно. Остап, Захар, десятники справные — все здесь. Стройка окончена, порядок заведён. Казаки и без меня не рассыплются, чай не малые дети. А вот без пороха да свинца нам всем смерть, Максим Трофимович.

Фон Визин подал голос из своего угла:

— Атаман, он дело говорит. Есаул Семён — человек хваткий. Если он с приказными так же разговаривать будет, как с турками через «ежи», то он и у царя-батюшки с казны лишний пуд вытрясет. К тому же, я поручусь. Вместе поедем, по одной дороге. Под моей охраной до столицы доберется.

Максим Трофимович посмотрел на меня долгим взглядом, затем на Остапа, на ротмистра, размышляя. Он понимал: я прав. Сидеть и ждать у моря погоды — плохая идея.

— Добро, — наконец хлопнул он ладонью по столу. — Едь. Бери бумаги, печать войсковую дам. Но смотри, Семён… Головой отвечаешь. За весь Тихоновский.

— Да, знаю, Максим Трофимович.

Вечер перед отъездом был неспокойным.

Я сидел в своей комнате, глядя на пламя свечи. На столе лежал собранный мешок, начищенный пистоль, проверенная сабля.

В голове крутились странные мысли.

В прошлой жизни я когда-то мечтал быть похожим на определённых экранных героев. Крутых, брутальных, немногословных, решающих проблемы одним взглядом. Вроде того же Рэя Донована. Костюм за шесть штук баксов, дорогая тачка, связи среди самых влиятельных людей, бейсбольная бита в багажнике…

Я усмехнулся, оглядывая себя.

«Ну что, Семён? Мечта сбылась. Ты — 'решала». Только вместо Brioni на тебе потертый, продымленный кафтан — трофей с мёртвого турецкого мужика. Вместо Mercedes CLS-550 — гнедой жеребец с характером. А вместо биты — чекан и сабля, от которых попахивает старой кровью.

Ты решаешь вопросы жизни и смерти, договариваешься с убийцами, строишь крепости из навоза и ведёшь людей в бой. Ты ничуть не хуже Рэя Донована для реалий XVII века. И права на ошибку нет — как и у Рэя. Но… Он хотя бы мог напиться Johnnie Walker и забыться. А у тебя здесь только местная бормотуха — хлебное вино, гадость редкостная, невозможно пить'.

Дверь скрипнула. Белла вошла тихо, неся крынку с молоком.

Она увидела собранный мешок. Остановилась. Крынка в ее руках дрогнула, но не упала.

— Едешь, — утвердила она. Голос был ровным, но я слышал в нем звенящую струну.

— Да… еду, Белла… Как и сказал тебе после совета у атамана.

Она поставила молоко на стол, подошла и села рядом на лавку. Гордая. Сильная. Сдерживая слёзы предстоящей тоски.

— Надолго?

— В Москву. За порохом и свинцом. Месяца три, может четыре. Зимой вернусь.

— Опасно там, — она провела пальцем по деревянной столешнице. — Не только в степи опасно, Семён, а и в городе. Там люди… другие. Змеи.

— Я сам теперь змея, Белла, — я взял ее за плечи и развернул к себе. — Гадюка семибатюшная. Справлюсь. Не для того я выжил, чтобы в Москве сгинуть.

Она посмотрела мне в глаза. В чёрных омутах ее зрачков я увидел отражение свечи и… страх. Страх потерять то шаткое счастье, которое мы только начали строить.

— Я буду ждать, — просто сказала она. — Но ты… ты вернись. Не стань там барином, не забудь нас, сирых.

— Никогда, — я притянул ее к себе, уткнувшись носом в густые волосы. — Ты — мой якорь. Без якоря корабль уносит.

Затем у нас была страстная ночь…

Белла, обессилевшая, заснула у меня на груди. Я лежал, слушая ее дыхание, и понимал, что мне нужен кто-то в пути. Спина. Тыл.

В Москве одному сложно. В дороге — тем более. Мне нужен бульдозер. Танк. Аргумент с кулачищами, как гири по двадцать четыре килограмма.