Есаул

Глава 20

Два дня я маялся во флигеле, как зверь в клетке. Стены давили, Генрих смотрел на меня кисловато, а мысль о том, что нас просто водят за нос в приказах, сверлила мозг похлеще бормашины. Нужно было действовать, но не напролом, а с умом. И тут взгляд упал на седло.

Старое, прямо видавшее виды, верное седло Гнедого, прошедшее со мной огонь, воду и татарские стрелы. Подушка сбилась, кожа на луке потерлась до дыр, а приструга грозила лопнуть при хорошем рывке. Идеальный повод.

— Собирайся, Бугай, — бросил я десятнику, который точил ножик. — Дело есть.

— Опять пороги обивать? — скривился он.

— Нет. Пойдём чинить амуницию. В Кожевенный.

Бугай расплылся в улыбке. Ему явно приглянулись тамошние запахи, или просто надоело сидеть взаперти.

В Кожевенном ряду всё было по-старому: вонь, шум, гам. Мы прошли мимо зазывал, прямиком к той самой лавке под добротным навесом.

Елизавета Дмитриевна была на месте. Стояла у прилавка, перебирая связку уздечек с таким видом, будто это были не куски кожи, а жемчужные ожерелья. Заметив меня, она даже не удивилась. Губы её тронула та самая улыбка — наполовину саркастичная, наполовину уставшая.

— Ну, здравствуй, казак, — произнесла она, откладывая товар. — Что, опять из степи ветром надуло? Или пришёл снова учить нас, сирых, как шкуры в золе квасить?

В голосе её сквозило такое явное ожидание подвоха, что мне стало даже смешно. Она привыкла, что мужики к ней либо с сальными шуточками лезут, либо пытаются цену сбить нахрапом.

— Нет времени на наставления, государыня, — ответил я сухо, сгружая седло на прилавок. Дерево глухо стукнуло. — Дело у меня к твоему мастеру. Седло перебрать надобно, перенабить, кожу сменить, где протёрлась. И на сей раз — плачу звонкой монетой сколько скажешь, по разумению.

Она слегка опешила. Бровь изогнулась дугой. Мой тон, лишённый даже намёка на флирт, сбил её с толку. Вероятно, обычно служилые распушают хвосты, как павлины, пытаясь произвести на неё неизгладимое впечатление. Это то, к чему она привыкла. А тут — пришёл, дело сказал, приготовился платить по справедливости.

В её светлых, внимательных глазах мелькнула искра — интерес игрока, встретившего достойного соперника, и что-то ещё, личное, направленное на меня, как на «неформатного» мужчину.

— Прохор! — крикнула она уверенным голосом в глубину лавки своему приказчику. — Прими заказ. Да смотри, поручи, чтобы сделали на совесть. Есаул толк в коже знает, халтуру за версту чует.

Выбежал давешний приказчик, схватил седло, начал охать и ахать над его состоянием. Я кидал короткие указания: тут подтянуть, там заменить, войлок взять плотный. Елизавета слушала молча, скрестив руки на груди.

Пока он возился с замерами, я повернулся к хозяйке.

— Так, значит, дело у вас, Елизавета Дмитриевна, поставлено крепко, — заметил я, тщательно подбирая слова, тоном инспектора. — Товар лежит ровно, не преет. Мастерская, поди, не в подвале сыром, а где-то на слободе?

— В Сыромятниках, — ответила она сторожко. — Три избы, двор крытый. А тебе-то что за печаль?

— Да так… Любопытно, как вы с закупкой управляетесь. Кожа нынче дорогая, перекупщики три шкуры дерут. Сами берёте или через посредников?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Видимо, решала: послать подальше или ответить. Решила ответить.

— Сама. Езжу по деревням, с мужиками торгуюсь. Посредники — это пиявки, крови много пьют, а толку чуть. У меня пять мастеров работают да ещё подмастерья есть. Объёмы небольшие, зато качество держим.

Разговор потек в русло, далёкое от романтики, но близкое к бизнесу. Она рассказывала, как сложно найти дубильную кору нужного помола, как дорожает дёготь. Я слушал, кивал, вставлял замечания.

Постепенно лёд в её голосе таял. Потому что я говорил с ней на одном языке. На языке производства, прибыли и убытков. Это её подкупало.

— Сама ведь всем верховодишь? Сложно, поди, одной? Почему так? — спросил я провокационно, выводя на то, чтобы она больше рассказывала личного о себе. — Мужское это дело, хлопотное.

— Мужа два года как схоронила, — отрезала она, и в голосе её звякнула сталь. — Оставил дело, да долги. Пришлось разгребать. Ничего, справляюсь. Не из слабых я.

Я хмыкнул про себя. Почему-то вспомнилась Анна Николь Смит — та тоже получила наследство, правда, обстоятельства там были иные, да и финал печальнее. Но параллель забавная.

Вдова с хваткой бультерьера — это сила.

— Уважаю, — сказал я просто. — Женщине в торговом ряду выжить — это как мне в степи одному против десятка татар устоять.

Она едва заметно улыбнулась уголками губ. Комплимент попал в цель, потому что был о её личности, а не о внешней красоте.

Прохор тем временем закончил осмотр седла и начал что-то бубнить про сроки и на пальцах показывать. Елизавета, видя мою заинтересованность, вдруг спросила:

— Так что ты там говорил в прошлый раз? Про жирование? У меня кожа и вправду на морозе дубеет, клиенты жалуются.

Я подошел ближе, взял обрезок кожи с прилавка.

— Всё просто, Елизавета Дмитриевна. Вы её золой травите, мездрите, а потом сушите. Она сохнет и стягивается. Волокна слипаются. А нужно им смазку дать. Внутрь.

— Дёгтем мажем, — пожала она плечами.

— Дёготь — это сверху. Это как грязь сапогом размазывать. А вы попробуйте иначе. Возьмите жир говяжий, топлёный. Тёплый, не горячий, чтоб шкуру не спалить. Смешайте с яичным желтком. Разотрите до однородного, чтоб одно от другого не отделялось. И эту смесь вотрите в мездру, пока кожа ещё сыровата после дубления. Дайте вылежаться, пусть жир внутрь пойдёт, каждое волокно смажет.

Я увлёкся. Вспомнил тот ролик с YouTube про реконструкторов, который смотрел в прошлой жизни под пиццу. Там бородатый мужик в льняной рубахе битый час мял кожу и рассказывал про «fat liquor method».

— А потом, — продолжал я, жестикулируя, — на мялку её. Мять и тянуть, пока сохнет. Не давать ей покоя. Тогда жир внутри останется, и кожа станет мягкой, как бархат, но крепкой, как железо. И никакой мороз ей не страшен. Вода скатываться будет, а не впитываться.

Елизавета слушала, чуть открыв рот. Скепсис на её лице боролся с жаждой наживы (ведь качественный товар стоит дороже). Жадность победила.

Она сунула руку за корсаж душегреи (я вежливо отвел взгляд) и достала маленькую книжицу в кожаном переплёте. На поясе у неё висела на цепочке медная чернильница и перо в футляре.

Она пристроила книжицу на прилавок, макнула перо и начала быстро записывать.

— Жир говяжий… желток… — бормотала она. — Мять непрерывно…

Меня это зрелище поразило. Баба (простите за мой семнадцатый век), которая умеет писать, да ещё и таскает с собой блокнот для деловых заметок? Реально? В этом времени? Да она уникум. Илон Маск в юбке и кокошнике.

Пока она писала, с шеи у неё выбился медальон. Серебряный, на тонкой цепочке. Он качнулся над прилавком, и я увидел гравировку.

Похоже на… родовую печать. Необычной формы.

— Любопытная вещица, — заметил я, кивнув на украшение.

Елизавета вздрогнула, прикрыла медальон ладонью, потом, поняв, что я уже увидел, выпрямилась.

— Это? Оберег. Фамильный.

— Странный выбор для православной христианки, — осторожно заметил я. — Батюшки за такое по головке не погладят.

— Бог один, а путей к нему много, — ответила она с вызовом. — Я верю, что мир полон знаков. Их читать надо. Судьба с нами говорит, только мы глухие. Вот ты пришёл, про жирование рассказал — может, это тоже знак? Может, это моё дело спасёт?

Меня передёрнуло. Ну вот. Нормальная же баба была, бизнес-леди, и на тебе — эзотерика какая-то. Сейчас начнёт про ретроградный Меркурий рассказывать. Надеюсь, она не из этой серии, не из этих… эммм… нумерологинь, тарологинь и психологинь из Говнограма, но под реалии XVII века. Надеюсь, она вменяемая. Да и этом веке за такие «обереги» можно и на костёр ненароком угодить, если особо рьяный поп увидит. Или, как минимум, в монастырь под надзор.

— Осторожнее с этим, Елизавета Дмитриевна, — понизил я голос, сделав его с нотками загадочности. — Увидят не те люди — хлопот не оберёшься.

— У меня покровители есть, — отмахнулась она, убирая книжицу. — Не тронут.

— Добро. Такие покровители, что и дьякам указ? — забросил я удочку.

— И дьякам, и боярам, — усмехнулась она. — Торговля — она всех кормит. Знаешь такого — Засекина? Матвея Фомича?

— Ммм… Вроде слыхал краем уха, — ответил я равнодушно, разглядывая свои ногти. — Знать? Боярин вроде?

— Боярин. В крымской торговле сидит плотно. Весь шёлк, что через Перекоп идёт, через его руки проходит. И не только шёлк. Полоняники тоже.

Она понизила голос, оглянувшись по сторонам.

— Он страсть как не любит, когда на границе шумят. Ему тишина нужна. Чтоб караваны шли. Говорят, он сейчас в Разрядном приказе днюет и ночует, всё шепчется с дьяками. Мол, казаков надо в узде держать, а то они своим своеволием всю торговлю порушат.

Бинго.

Пазл сложился. Вот кто нажал на Лариона Афанасьевича. Матвей Фомич Засекин. Один из теневых олигархов XVII века. Ему мои пушки и порох — как серпом по… прибыли. Я для него — угроза его стабильности, его скрепам.

— Серьёзный человек, — кивнул я. — С таким ссориться — себе дороже.

— Вот и я говорю. Знаки, — она постучала пальцем по медальону. — Всё в мире связано. Ты мне про кожу, я тебе про бояр. Может, пригодится.

— Пригодится, — серьёзно ответил я. — Очень пригодится. Благодарствую, Елизавета Дмитриевна. Мудрая вы женщина.

— Скажешь тоже, — фыркнула она, но щёки её чуть порозовели. — За седлом через три дня приходи. Будет как новое.

Я поклонился уважительно.

— Приду. Обязательно приду.

Я развернулся и пошёл прочь из ряда, забрав Бугая, стоявшего неподалёку у прилавка, чувствуя, как моя кровь начинает разгоняться быстрее. Теперь у меня есть имя. Теперь я знаю, в кого целиться. Голицыну нужно будет дать имя Засекина, и тогда лёд тронется. Я надеюсь.

— Ну, батя? — молвил Бугай. — Чего она?

— Дело говорила, Бугай. Дело.

Мы шли по улице, а я всё думал об этой странной женщине. Елизавета… Светлые глаза, стальной характер, книжица с записями и этот странный медальон на шее. Она была… иной. Не такой, как многие местные. Живая, умная, опасная.

В памяти вспыхнуло лицо Беллы. Смуглое, горячее, родное. Белла — это огонь, это страсть, это преданность до гроба. А Елизавета… Елизавета — это холодный расчёт, интеллект и загадка.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— У тебя Белла есть, дурак, — прошептал я себе под нос. — И она ждёт. А это… это так, союзник поневоле. И источник информации. Но хороша, зараза…

Заноза уже сидела. И вытаскивать её я почему-то не спешил.

Мысли у меня крутились вокруг одной и той же оси: Матвей Засекин, Ларион Афанасьевич, Посольский приказ. Этот треугольник нужно было разломать, и лом для этого требовался особый.

Такой как стольник Борис Андреевич Голицын.

Решение у меня в голове утвердилось к обеду следующего дня. Хватит играть в кошки-мышки с подьячими. Пора идти ва-банк. Время пришло.

Я поймал Генриха во дворе. Управляющий проверял запасы сена, невозмутимо тыкая в стог длинным щупом. Вид у него был, как у манерного инквизитора, ищущего ведьму в стоге соломы.

— Генрих, — окликнул я его, стараясь звучать дружелюбно. — Дело есть. Просвети меня, тёмного, насчёт соседей ваших по Москве.

Немец оторвался от сена, поправил шапочку и посмотрел на меня своим фирменным взглядом «опять эта деревенщина».

— Каких ещё соседей, есаул? — проскрипел он. — У Карла Ивановича соседи смирные. Купец Воробьёв да дьяк Полуехтов.

— Эммм… Что? А! Да не эти, — отмахнулся я. — Я про тех, что повыше сидят, в Белом городе. Про Голицыных.

Генрих даже щуп опустил. Лицо его вытянулось.

— Голицыны? — переспросил он шёпотом, оглянувшись на конюшню. — Это, есаул, не соседи. Это… как бы тебе сказать… Это гора. А мы — мелкие камешки у подножия.

— Вот и расскажи мне про эту гору. Стольник Борис Андреевич — что за человек?

Немец поджал губы в своей нерешительности, но, видя, что я не отстану, начал говорить. И чем больше он говорил, тем яснее становилась картина. Клан мощный, древний. Сам Борис Андреевич при дворе бывает ежедневно, к государю вхож, в Думе голос имеет весомый. Но главное — нрав у него крутой. Не любит он просителей пустых, время своё ценит дороже золота. Попасть к нему — это как на медведя с голыми руками: смельчаки находились, да только обратно мало кто возвращался.

— К нему уважаемые бояре в очереди стоят, — назидательно поднял палец Генрих. — А ты, казак, куда лезешь?

— Куда надо, туда и лезу, — отрезал я. — Спасибо за науку, Генрих. Дай мне, пожалуйста, ещё писчей бумаги.

Вернувшись во флигель, я сел писать.

Это была не челобитная. Это было, мать его, коммерческое предложение. В сжатой форме. Только бы вспомнить пояснение фон Визина, каким образом они в официальных документах обращаются от низшего к высшему… Точно, «холоп твой».

'Стольнику Борису Андреевичу Голицыну.

Холоп твой, есаул Донского войска Семён, бьёт челом и осмеливается просить о встрече касательно дела государственной важности, о коем тебе ведомо из грамоты ротмистра рейтарского строя Карла Ивановича фон Визина. Речь идёт о выгоде для рубежей государевых. Времени много не займу, пользы принесу изрядно'.

Коротко. Чётко. Без соплей, без лебезения.

Сложил пакет. Сургуча у меня не было, печати тоже. Но отправлять «голую» бумагу стольнику — моветон. Я сбегал в конюшню, нашёл там кусок мягкой медной проволоки. Скрутил из неё хитрую загогулину — букву «С», переплетённую с крестом. Накапал воска с огарка свечи, приложил свою проволочную печать. Вышло грубовато, но внушительно. Авторский стиль, так сказать.

— Бугай! — позвал я.

Десятник вошёл, жуя яблоко.

— Чего, батя? Опять в ряды?

— Нет. Пойдёшь гонцом. Надень кафтан почище, шапку на затылок не сдвигай. Возьмёшь этот пакет и отнесёшь в Белый город к воротам усадьбы Бориса Голицына.

Бугай поперхнулся яблоком.

— К самим Голицыным? Меня ж там собаками затравят.

— Не затравят. Ты лицо сделай кирпичом, как ты умеешь. Скажешь привратнику: «Пакет лично стольнику Борису Андреевичу от донского есаула, по рекомендации ротмистра фон Визина. Срочно». И смотри на него так, будто ты ему сейчас хребет вырвешь, если он не возьмёт. Но вежливо!

— Вежливо хребет вырвать? — уточнил Бугай.

— Именно. Иди.

Он вернулся через часа полтора-два. Довольный, как кот, сожравший сметану.

— Ну? — спросил я.

— Отдал, батя. Привратник там — морда сытая, в золотом галуне. Сначала нос воротил. А я подошёл поближе, навис над ним, да как гаркнул… В общем, взял он. Даже поклонился слегка. От страха, поди.

— Молодец. Теперь ждём.

Два дня тишины…

Эти сорок восемь часов я потратил с пользой. Не сидел сиднем, а продолжал изучение Москвы. Мы с Бугаем ходили по Китай-городу, заглядывали в слободы, шатались по торговым рядам. Я запоминал названия улиц, примечал, где чьи палаты и лавки стоят, слушал разговоры в толпе. Город, поначалу казавшийся хаотичным муравейником, начал обретать структуру. Это была карта, которую нужно знать назубок.

На третий день, ближе к обеду, во двор усадьбы фон Визина въехал верховой.

Не просто гонец, а картинка. Кафтан синий, с серебряными пуговицами, шапка высокая, конь под ним — загляденье, явно не ломовая кляча.

Генрих выскочил встречать, согнулся в три погибели.

— Есаул Семён здесь проживает? — спросил верховой, не спешиваясь. Голос звонкий, надменный.

Я вышел на крыльцо флигеля.

— Здесь. Я Семён.

Гонец смерил меня взглядом. В его глазах читалось удивление: мол, к такому вот… и от самого Голицына?

— Стольник Борис Андреевич изволили назначить тебе встречу. Завтра, к десяти утра, быть у их палат. Не опаздывать.

Он развернул коня и ускакал, обдав нас снежной пылью.