Есаул

Глава 12

Бой в балке — это вам не красочная киношная схватка сил добра и зла на закате от Питера Джексона под эпичную музыку Ханса Циммера. Здесь нет красоты. Здесь нет чести. Здесь есть только грязь, глина, густой туман, запах крови, вонь дерьма и желание выжить любой ценой. Это свалка. Животная, потная, визжащая свалка.

Мой Гнедой храпел и плясал под седоком, чувствуя мою нервозность.

Прямо передо мной один из татар, лысый как колено, потерявший шапку в жаре боя, в стёганом халате, занёс кривую саблю над упавшим рейтаром. Немец, потеряв шлем, пытался прикрыться рукой.

— Хрен тебе! — я рявкнул это, уже посылая коня вперед.

Врубился с ходу. Моя сабля свистнула в воздухе и с глухим, костяным звуком встретилась с предплечьем татарина. У меня аж зубы клацнули от отдачи. Его рука бессильно дернулась, сабля вылетела из пальцев, кувыркаясь в грязи, а следом и сам степняк, потеряв равновесие от моего налета, мешком вывалился из седла под копыта.

Некогда смотреть, жив он или нет.

Слева — движение. Тень в тумане.

Я дернул поводья, бросая Гнедого в сторону, и вовремя. Острие пики прошло в вершке от моего лица. Я почувствовал холодный ветерок от железа и удушливый запах конского пота, исходивший от противника.

— А-ла-ла! — визжал он, разворачиваясь для второго удара.

Второй попытки я ему не дал.

Встал на стременах, вкладывая в удар вес всего тела, всю инерцию, всю злость на этот чертов туман.

— Н-на!

Сабля пошла сверху вниз, наискосок. Она врезалась в плечо, прорезая толстый войлочный халат, рванула кольчужную сетку, прорвав несколько колец, и вошла в плоть с тем тошнотворным, чавкающим звуком, который ни с чем не спутаешь. Мягко. Слишком мягко. Будто в сырое мясо на рынке мясницким ножом.

Татарин булькнул, глаза его вылезли из орбит, и он повалился на шею своей лошади, заливая гриву кровью.

Я крутанул головой, ища своих.

— Бугай!

Картина, которую я увидел, была достойна полотен старых мастеров, если бы те рисовали сцены из ада. Многие из наших потеряли коней в первые минуты схватки. Бугай уже стоял на земле, широко расставив ноги, похожий на разъяренного медведя-шатуна. В руках у него были увесистый клевец и сабля.

На него налетел молодой степняк, гикая и размахивая арканом.

Бугай даже не уклонился. Он просто шагнул навстречу и махнул своей саблей, как дворник метлой.

Хрясь!

Удар пришелся по передним ногам лошади. Раздался жуткий треск рвущихся тканей и ломающихся костей, животное рухнуло, как подкошенное, увлекая всадника в грязь. Степняк попытался встать, но клевец уже опустился сверху, неумолимо пробивая его голову, раскалывая, как грецкий орех.

Следующий!

Бугай работал ритмично, страшно. Вокруг него образовалась мертвая зона радиусом метра в три. Этакий Джон Уик XVII века. Часть татаров, видя этого демона, шарахались, обтекая его, как мутная река обтекает гранитный валун. Но не все — находились смельчаки испытать судьбу. Он рычал, сплевывал кровавую слюну и крушил.

Справа хлопнул выстрел. Еще один. Третий.

Фон Визин.

Ротмистр сидел в седле прямо, как на параде, и методично, с немецкой педантичностью, разряжал свой карабин. Три выстрела — три тела на земле. Никакой паники, ни капли слёз. Только холодный расчет.

Он опустил карабин, выхватывая пистоль для перезарядки. Секунда уязвимости.

Этого и ждали.

Из тумана, как призрак, вылетел всадник на мощном буланом жеребце. Богатый халат, шлем с лисьим хвостом.

Он шёл наперерез ротмистру, заходя с «мертвой» стороны, пока тот возился с замком. Сабля взлетела вверх, целясь в незащищенную шею немца.

У меня внутри все похолодело. Не успеет. Карл Иванович не видит.

— Ротмистр!!!

Я ударил шенкелями так, что Гнедой взвизгнул, и бросил его наперерез.

Успел.

В последний миг.

Клац!

Искры брызнули мне в лицо. Удар был такой силы, что мою руку прошила адская боль от запястья до самого плеча, будто туда залили кипящий свинец. Сабля татарина скользнула по моей, уходя в сторону, не достав шеи фон Визина, но и не остановившись.

Татарин проскочил мимо, разворачивая жеребца на дыбы для второго захода. Он был быстрый, гад. Слишком быстрый. У меня рука онемела, саблю в руке не поднять.

Фон Визин, ошеломленный близостью смерти, выронил свой пистоль. Тот упал в грязь, прямо у копыта моего коня.

Я не думал. Я действовал на рефлексах «примата с гранатой», реактивно.

С помощью здоровой руки загнал саблю в ножны. Затем осадил коня, и Гнедой на миг застыл. Я резко свесился почти до земли, удерживая коня коленями, цепляясь здоровой рукой за ремни седла, и схватил онемевшей, но всё ещё имеющей хватку рукой влажную рукоять оружия ротмистра.

Татарин уже летел на нас, глаза бешеные, пена на губах. Метров пять. Четыре.

Я вскинул пистоль. Длинноствольный, рейтарский, начальственный, человека из знати.

У ротмистра он был уже кремнёвый — новинка, без всяких ключей, быстрее наших простых колесцовых.

— Жри, гадина!

Нажал спуск.

Курок швырнул кремень в огниво. Вспышка с полки ослепила на миг.

БУМ!

Грохот практически в упор. Облако дыма ударило в ноздри серой.

Я увидел, как на груди татарина, прямо посередине его богатого халата, появилась дыра. Его словно бревном ударило в грудь. С седла снесло чисто. Он даже не крикнул — просто вылетел из стремян и шлёпнулся в грязь бесформенной кучей. Я ощутил дежавю…

— Семён! — хрипнул фон Визин.

Я обернулся. Ротмистр пошатнулся в седле. Он держался за левое плечо.

Сквозь пальцы перчатки густо, толчками, шла кровь. Рубящий удар татарина, хоть я и сбил его траекторию, всё же достал. Не шею, к счастью, но плечо порезал глубоко. Кровь уже пропитала рукав камзола и капала вниз, в дорожную пыль, тёмно-красными кляксами.

— Держитесь! — заорал я, подхватывая его лошадь под уздцы.

Кони бесновались. Вокруг свистело, орало и лязгало.

— Спешивайтесь! К телеге!

Я буквально сдернул раненого немца с седла, наполовину волоком потащил его к перевернутой повозке с припасами — единственному островку «безопасности» в этом бушующем море смерти.

— Бугай! — мой голос сорвался на визг. — Прикрой, мать твою! Закрой нас!

Гигант услышал. Он развернулся к нам, заревел, как раненый бизон, и встал перед телегой.

Двое татар, решивших, что добыча уже у них в кармане, сунулись было к нам, но тут же отпрянули. Одному сабля чиркнула по шлему, сбив его набок вместе с ухом, второму сломала древко пики. Ближе трех метров к нам подойти было невозможно — там работала мясорубка имени десятника Бугая.

Я затащил фон Визина за колесо телеги. Он дышал часто, сквозь зубы, лицо осунулось и посветлело, кровь стекала по рукаву, но глаза оставались ясными.

— Благодарю… — прошептал он, пытаясь здоровой рукой нащупать пистоль, которого там не было.

— Молчите, Карл Иванович, берегите силы, — я зубами рванул куски чистой тряпицы из нашей «аптечки первой помощи»: один плотно вдавил в рану, как тампон, другим туго перетянул плечо поверх, стягивая повязку до скрипа зубов, и всё это щедро пропитал спиртом, который мы с Прохором регулярно гнали.

Грохнул залп.

Рейтары, наконец перегруппировавшись в подобие каре, дали одновременный огонь из карабинов.

Дым моментально заволок балку, став гуще тумана. В этом белом молоке крики раненых людей и визг умирающих лошадей слились в один сплошной, невыносимый вой. Ударная волна свинца смела первую линию нападавших.

— Перезаряжай! — заорал кто-то из рейтар.

Мы огрызнулись. Мы были еще живы.

Спустя время бой схлынул так же внезапно, как и накатил.

Казалось, ещё несколько минут назад балка кипела, орала, брызгала железом, свинцом и кровью, а теперь… Осталась глухая тишина. Пространство будто осело, выдохлось, распласталось между склонами. Ни крика, ни выстрела — только глухой стук падающего со склона камня да шорох осыпающейся земли.

Татары не побежали от страха. Степняки не знают паники в привычном понимании. Они просто прикинули расклад, подсчитав на внутреннем калькуляторе компании «Капитан Очевидность». С одной стороны — горстка злых урусов и немцев, огрызающихся свинцом из карабинов, и бешеный великан с саблей, который крошит их как сухие ветки. С другой — полтора десятка опытных бойцов, которых уже не вернуть, и всё это ради пары возов да потных, оскаленных противников.

Смысла нет. Игра не стоит свеч.

Они отхлынули, как мутная вода во время отлива. Без криков, без суеты. Просто растворились в тумане, уходя вверх по склонам. И что самое нелепое — они забрали своих, кого смогли унести, оставаясь сами целыми при отступлении. Мёртвых, раненых — перекинули через сёдла или привязали арканами и уволокли. Чтобы, насколько возможно, не оставить нам ни трофеев, ни даже возможности позлорадствовать над трупами врага (хотя мы бы злорадствованием и не занимались; тут скорее подошло бы описание — индифферентность). Только кровавые лужи, впитывающиеся в глину, напоминали о том, что здесь только что стояла стена из конского мяса и человеческой ярости.

Я достал саблю, упёр остриё в землю и, опершись на рукоять, хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. В ушах стоял тонкий, противный писк — последствия стрельбы в упор.

Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь проломить кадык. Руки… Чёрт, мои руки.

Они были словно ватные и в то же время чужие — слушались с задержкой, с каким-то внутренним люфтом и мелким тремором. Противник уже давно свалил, балка опустела от чужаков, а тело всё ещё жило в другом режиме. Сознание понимало, что всё кончено, но организм продолжал держать оборону.

Хммм… Интересное состояние. Насколько я помню из своего медицинского прошлого и научпопа с YouTube, это последствия острой стрессовой реакции. Адреналин и норадреналин ещё циркулируют в крови, симпатическая нервная система не сбросила обороты. Классическая схема «бей или беги»: тахикардия, учащённое поверхностное дыхание, спазм периферических сосудов. Кровь перераспределяется к крупным мышечным группам, а мелкая моторика страдает — отсюда дрожь и ощущение ваты в пальцах.

Кортизол поддерживает высокий уровень тревожной готовности и не даёт организму сразу вернуться к базовому состоянию. После пика напряжения мышцы входят в фазу постстрессового дисбаланса: где-то сохраняется гипертонус, где-то появляется слабость. Поэтому силы ещё есть, а пальцы двигаются как после анестезии.

Тело всё ещё воюет. Разум уже стоит в тишине балки. Да уж… Ситуация.

Что-то меня не на шутку понесло в медицинские дебри. Видимо, тоже своеобразное последствие стрессовой реакции…

— Семён… — раздался хриплый голос рядом.

Фон Визин. Он сидел, прислонившись спиной к колесу перевёрнутой телеги, и был немного бледен. Повреждённая левая рука висела плетью, кровь уже пропитала весь рукав, но не капала, к счастью. Моя тампонада и тугая повязка помогла.

— Вы живой, Карл Иванович? — спросил я, наконец почувствовав в теле постепенный «отходняк».

— Да… Живой. Плечо… гм… терплю.

Я огляделся.

Картина была безрадостная. Туман и дым немного рассеялись, и теперь балка напоминала декорации к бюджетному слэшеру.

Недалеко от разбитой телеги мертвецки лежали наши.

Трое рейтар — молодые, крепкие парни, с которыми я ещё вчера вечером делил сухари у костра, — больше не встанут. Одному стрела вошла точно в горло, под край горжета. Второму вонзили кинжал в ухо по рукоятку. Третьему отсекли обе руки (для демонстративной жестокости, когда кружили над ним, как коршуны, смеясь и улюлюкая), и он умер в считанные минуты от быстрой массивной кровопотери. Они лежали в неестественных, ломаных позах, лицом в грязь. Ещё один, дозорный, лежал чуть поодаль, пронзённый пикой.

Четверо раненых сидели ближе к склону склона. Один баюкал пробитую ногу, второй, держась за голову, тихо матерился по-немецки, у ещё двух были ранения рук. Рейтар Дитрих, лекарь их группы, переживший осаду Тихоновского острога и нынешнюю схватку в балке, суетился рядом с ними, стараясь помочь каждому. Я же по умолчанию был кем-то вроде личного доктора ротмистра и Бугая.

Итого, четверо погибших, пятеро раненых, учитывая фон Визина. Печально, конечно, но, выражаясь сухим военным языком, легко отделались. Могло быть и хуже.

Гнедой, мой верный конь, стоял понуро, опустив голову. Я заметил, что на его крупе виднелся порез от сабли, очевидно татарской; по ноге подтекала кровь, но он, умница, даже не дёргался, только мелко дрожал кожей.

Я чертыхнулся и сразу пошёл к нашей походной аптечке, что лежала уже подле Дитриха. Вытащил флягу со спиртом, лоскуты, насыпал в ладонь горсточку соли (наша бесценная, только для медицинского использования), взял берестяную банку с дёгтем. Рядом нашёл и сорвал пучок тысячелистника — подсохшие стебли ещё держались по балкам, несмотря на ветер середины осени. Вернулся к Гнедому, положил ладонь ему на шею, погладил по гриве.

— Тихо, брат, тихо… сейчас управимся. Доверься мне, я знаю, что делаю, — пробормотал я.

Сначала осторожно очистил рану от налипшей грязи и шерсти, затем промыл порез спиртом, разбавив его немного водой из своей фляги. Бережно потирая лоскутом. Кровь сочилась не сильно — сабля лишь вскользь прошла по мясу. Я прижал рану чистым лоскутом, подержал, пока кровь не унялась, потом присыпал порез щепотью соли, давая ей стянуть кровь и подсушить края. После этого растёр в ладонях тысячелистник и приложил к разрезу. Кожу вокруг раны тонко смазал дёгтем — от гнили и мух.

Гнедой вздрагивал, но стоял смирно, только дыхание у него было тяжёлое. Я всё время лечения гладил его по шее и тихо говорил с ним.

Когда управился, ещё раз провёл ладонью по его морде. Он ткнулся мне в плечо горячими ноздрями. Жив будет. И идти сможет.

Однако, четырём нашим верным лошадям повезло меньше, они лежали недвижно — их нашпиговали стрелами в самом начале, превратив в подушечки для иголок.

— Легко отделались, — раздался гулкий бас.

Из тумана выплыл Бугай.

Вид у него был такой, что любой экзорцист умер бы от разрыва сердца на месте. Или, как минимум, сказал бы: «Ну нахер!» — и убежал восвояси с выражением лица отца Макфили. Зипун превратился в лохмотья, висящие на могучем теле грязными лентами. На левом плече, сквозь прореху, сочился длинный, неглубокий порез — коготь вражеской сабли всё-таки достал. Царапина по меркам Бугая. Лицо залито кровью — чужой и своей, из разбитого носа. Костяшки кулаков сбиты, в кровавых ссадинах.

А глаза…

В его глазах горел тот самый тёмный, первобытный огонь. Восторг хищника, который завалил мамонта и теперь стоит над тушей, дыша паром. Зрачки расширены, взгляд грозный, цепкий, будто он всё ещё выбирал следующую цель. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнения, ни жалости — только насыщенное, горячее послевкусие схватки.

Казалось, ещё шаг — и он снова ринется вперёд, ломая кости и рвя плоть голыми руками. Это был взгляд человека, который только что побывал по ту сторону страха — и вернулся оттуда не сломленным, а окрепшим.

Он опирался на свою кровавую саблю в зазубринах, как владыка на посох.

— Легко отделались, батя, — прохрипел он, сплёвывая густую кровавую слюну под ноги. — Я всего-то пятерых отправил к Создателю. Мог бы больше, да скользкие, черти, изворачиваются, как ужи.

— Да, я тоже так подумал, что легко. Пятерых… — эхом повторил я, глядя на его окровавленные руки. — Ты монстр, Бугай. Натуральный Кинг-Конг.

— Кто? — не понял он.

— Исполин говорю. Медведь в человечьем обличье.

К нам подошёл один из рейтар, прихрамывая.

— Ушли. Уползли, поджав хвосты, — коротко бросил он, кивнув на склон. — Не вернутся, похоже, басурмане проклятые. Побиты крепко.

— Да… как и мы. Кстати, пора делать перевязку! — скомандовал я самому себе, стряхивая оцепенение от внешнего вида Бугая. Мозг снова включился. — Карл Иванович, вы где? Позвольте гляну на вашу суровую боевую отметину. Очередную. Уже не первую при мне.