Есаул

Глава 23

Я молчал. Оценивал обстановку.

Переулок узкий, сзади забор, рядом какая-то небольшая стройка сооружения, доски навалены, мешки. Впереди — трое с явным намерением сделать из меня отбивную. Расклад хреновый.

Но, с другой стороны, луна висела над крышами внушительная, круглая, полная — и снег под ней светился так, что тени были чёткие, как углём прочерченные. Это было плюсом — неплохая видимость

Сабля на поясе давила на бедро. Рука дернулась к рукояти, но я ее одернул. Нельзя. Вытащу клинок — порежу их в капусту. А трупы в Москве — это Разбойный приказ. Меня схватят, и никто разбираться не станет, кто первый начал. Пыточная, дыба, Сибирь. И прощай порох для острога. Засекин только этого и ждет.

Значит, работать надо чисто. Без смертоубийства. Но жестко.

Я медленно расстегнул пуговицы на тулупе. Вроде как от страха жарко стало.

— Ребят, — сказал я миролюбиво. — Денег нет. Сами видите, пешком иду.

— А нам серебро твое без надобности. Нам ты сам нужен, — отозвался центральный. Голос глухой, спокойный.

Понятно. Заказ.

Времени на раздумья не осталось.

Тот, что с ножом, дернулся и подбежал первым. Резко, без замаха, пытаясь ткнуть меня в живот.

Я не стал бегать.

Рывок.

Я скинул тулуп с плеч, но не бросил его, а схватил левой рукой за ворот, крутанул перед собой, как плащ тореадора. Плотная овчина, потяжелевшая от влаги и мороза, сработала как сеть. Нож увяз в шерсти, рука нападающего запуталась в рукаве.

Я рванул тулуп на себя и вбок. Парень потерял равновесие, споткнулся и полетел вперед, увлекаемый инерцией на скользкой поверхности. Я добавил ему пинка под зад для ускорения. Он с глухим стуком и хрустом впечатался лицом в доски забора и обмяк, даже не мяукнув. Отключился. Ну или… шею свернул. Надеюсь, что нет.

Минус один.

Второй. Здоровяк с дубиной.

Он зарычал и обрушил свою палицу мне на голову. Удар был такой силы, что если бы попал — мозги бы пришлось собирать в радиусе трех метров.

Я нырнул под замах. Воздух свистнул над ухом.

Правая рука уже нащупала спасение. На строительных лесах торчала длинная, тонкая жердь — березовая, крепкая. Я выхватил ее, перехватил поудобнее, как копье.

Здоровяк разворачивался для второго удара. Медленно. Слишком медленно для того, кто привык драться с пьяными купцами.

Я с разворота вогнал торец жерди ему в пах. Снизу вверх. От всей души. С виртуозностью Джета Ли.

Звук получился мерзкий. Будто мокрый мешок об пол шмякнули.

Исполин выронил дубину, глаза у него полезли на лоб, выкатываясь из орбит. Он схватился за причинное место обеими руками, открыл рот, чтобы заорать, но воздуха хватило только на сиплый, булькающий хрип. И он сложился пополам, утыкаясь носом в снег.

Минус два (почти).

Остался третий.

Он не бросился на меня, как его олухи. Он отступил на шаг, вытащил из рукава длинный, узкий нож — «щучку». Взгляд у него был холодный, оценивающий. Опытный зверюга.

— Шустрый, — процедил он сквозь тряпку.

Он начал смещаться влево, отрезая мне путь к отходу. Я пятился, держа жердь перед собой двумя руками. Он искал брешь. Ждал, пока я ошибусь.

Я краем глаза заметил на лесах мешок. Полуоткрытый. Из него просыпалось что-то белое. Хммм…

Известь? Да. Негашеная известь. Строители бросили.

Третий сделал ложный выпад, проверяя реакцию. Я отмахнулся палкой. Он ухмыльнулся под маской. Понял, что я боюсь подпустить его на длину клинка.

В этот момент второй, тот, с отбитым хозяйством, начал шевелиться в снегу, пытаясь встать на четвереньки. Мешал под ногами.

Я сделал вид, что споткнулся. Опустил жердь.

Третий клюнул. Рванулся вперед, метя ножом мне в шею.

Я упал на колено, перекатился. Схватил увесистую горсть белого порошка из рассыпанной кучи. И метнул ему в лицо.

Это был грязный прием. Подлый. Неблагородный.

Плевать.

Белое облако накрыло его. Он взвыл, схватился руками за лицо. Известь попала в глаза, в рот, под тряпку. Жгло, наверное, адски.

Он начал слепо махать ножом перед собой, разрезая воздух.

Я поднялся, перехватил свою жердь.

Шаг вперед. Удар по запястью.

Хруст кости прозвучал сухо, как ломающаяся ветка. Нож вылетел из его руки и исчез в сугробе.

Он согнулся, ухватив сломанную руку, но не упал. Крепкий гад.

Я сделал еще один выпад — ложный, в лицо. Он дернулся назад, открываясь. И я ударил его коленом в бедро. «Отсушка». Ногу парализовало мгновенно.

Он упал на одно колено. Я тут же оказался сбоку, перехватил, уронил, прижал его шею жердью к земле. Надавил.

Глаза у него дико слезились, лицо покраснело от извести, но страха в них не было. Только злоба.

— Кто? — спросил я тихо.

— Иди ты к лешему… — прохрипел он.

Я надавил сильнее. Кадык хрустнул под деревом.

— Кто послал? Имя.

Он закашлялся, сплевывая на снег розоватую пену.

— Не знаю… — выдавил он. — Человек был… Не назвался… Серебро дал… Сказал, казака найти донского, есаула… Поучить уму-разуму…

Врёт? Нет, похоже, не врёт. Посредник. Классика. Засекин (а я не сомневался, что это его деньги) лично руки марать не стал бы. Нанял кого-то, тот нанял этих ухарей. Концы в воду.

Я отпустил жердь.

Он перекатился в сторону, хватая ртом воздух, пытаясь промыть глаза и лицо снегом… И даже горло — опустив тряпицу и жадно проглатывая белоснежный «пух».

Второй, тот, что получил по яйцам, уже отполз в сторону и скулил. Первый, контуженый забором, только начал шевелиться, пытаясь понять, в каком он мире.

— Валите отсюда, — сказал я устало. — Пока я не передумал и саблю не достал.

Третий поднял на меня мутный взгляд. Потом кивнул своим. Тот, что с ножом, кое-как поднялся, пошатываясь. Подхватил под мышки стонущего здоровяка. Главарь, придерживая сломанную руку, поднялся сам.

Они уходили в темноту переулка, хромая, охая, оставляя на снегу следы поражения. Жалкое зрелище. Но и опасное. Они запомнят.

Я остался один.

Кураж начал отпускать, и меня затрясло. Ноги стали ватными.

Я опустил взгляд на левую руку. Рукав рубахи намок и потемнел. Кровь капала на снег, расцветая яркими маками.

Зацепил всё-таки, гад. В пылу драки я даже не почувствовал, как нож третьего прошёлся по предплечью.

Я прислонился к забору, перевёл дух. Вытащил из-за голенища нож. Отрезал кусок подола от нижней рубахи — благо, ткань там тонкая, льняная. Зубами и одной рукой затянул узел на предплечье. Рана неглубокая, кость не задета, но крови много.

Больно. Холодно. И противно.

Вот она, большая политика. Добро пожаловать, есаул Семён, в высшее общество. Думал, здесь все решается чернилами и печатями? Щас. Здесь методы те же, что и у нас в степи, только декорации дороже.

Вернувшись во двор усадьбы, я сразу заметил, что света в окнах нашего флигеля нет. Значит, Бугай спит либо лежит в темноте, мучаясь от заложенного носа. Я тихонько проскользнул внутрь, стараясь не скрипеть половицами, но в этом доме, кажется, даже пыль умела издавать звуки.

В горнице было душно от растопленной печки и пахло топленым салом с чесноком — народное средство от простуды, которым мой десятник решил вытравить из себя хворь вместе.

— Кто там? — прохрипел он из темноты. Голос звучал так, будто медведь пытался говорить, не вынимая голову из улья.

— Свои, — отозвался я, скидывая тулуп. Левой рукой, здоровой, действовал ловко, правую берег. — Спи давай.

Бугай завозился, чиркнул огнивом. Фитилек в плошке занялся неохотно, выхватив из мрака его опухшую физиономию. Глаза у него были красные, но цепкие. И этот взгляд тут же упал на мою руку.

Я не успел спрятать её. На белом рукаве рубахи, пропитавшемся еще на улице, расплылось темное пятно. А поверх него — моя кустарная перевязка, уже начавшая подсыхать бурой коркой.

— Это чего? — спросил он тихо. Слишком тихо.

— Царапина. Собака какая-то недобрая кинулась, — соврал я, отворачиваясь к печи. — Спи, говорю.

Я услышал, как скрипнула лавка. Потом шаги — тяжелые, босые. Бугай подошел ко мне вплотную. От него несло потом, салом, травами и тем самым чесноком, но сейчас этот запах перебивала волна бешенства, исходящая от гиганта.

Он молча развернул меня к свету, бесцеремонно схватив за плечо здоровой руки. Уставился на повязку, аккуратно подсмотрел под неё. Его кулаки сжались так, что я услышал сухой треск суставов. Казалось, он сейчас разнесет этот флигель в щепки голыми руками.

— Кто? — выдохнул он.

— Да говорю же…

— Не ври мне, батя! — рявкнул он, и от этого рыка, казалось, стены содрогнулись. — Собака клык оставляет. А это — нож. Кто⁈

Врать было бесполезно. Бугай хоть и прост, как топор, но в ранах разбирается получше иного лекаря.

— Трое, — сказал я, усаживаясь на лавку. Ноги вдруг загудели, отпуская напряжение. — В переулке зажали. Местные душегубы.

— И ты молчал? — он навис надо мной, огромный, страшный в своем гневе. — Я тут лежу, сопли жую, а тебя режут⁈

— Не ори. Зарезали бы — не сидел бы тут. Отбился я. Всех положил… спать, — усмехнулся я криво. — Живы они. Почти.

— Живы… — он сплюнул на пол от злости. — Зря. Надо было кончать гадов. Я бы им кишки на забор намотал! Я бы их…

— Успокойся! — осадил я его. — Сядь. Тебе лежать надо, а то еще лихоманка свалит.

Бугай нехотя опустился на сундук напротив, продолжая сверлить меня взглядом.

— Больше ты один никуда не пойдешь, — отрезал он. — Ни на шаг. Даже до ветру — со мной пойдешь. Плевать мне на сопли, плевать на дьяков. Хоть помирать буду — с тобой поползу.

— Добро, — кивнул я. Спорить сил не было, да и прав он. Второй раз фортуна может и не улыбнуться. — Только повязку помоги сменить. А то я одной рукой неуклюж.

Остаток вечера прошел в молчании. Бугай сопел, разматывая тряпку, промывал рану водой из кувшина, потом, поморщившись, плеснул на неё спирта из моей герметичной фляги — той самой, что я берег как зеницу ока. Жгло адски, но я терпел, стиснув зубы.

— Неглубоко, — буркнул десятник, осматривая разрез. — Мясо задето, но жилы целы. Заживет, как на собаке. Но шрам будет.

— Шрамы украшают мужчину, — отшутился я.

— Дураков они украшают, — парировал Бугай; он приложил чистый лоскут из наших аптечных запасов и перетянул. — Умный мужчина шрамы другим оставляет.

Спать легли поздно. Я лежал, слушая храп десятника, и крутил в голове варианты. Кто?

Засекин? Самый очевидный кандидат. Мотив железный — деньги. Средства есть. Нанять троих бродяг для него — как мне копейку нищему подать. Но доказательств нет. Пойди я к Голицыну с жалобой — засмеют. «Барин, меня хулиганы побили, это наверняка боярин Матвей Фомич виноват!»

Бред.

Орловский? Теоретически возможно. Если он в Москве и узнал, что я здесь, мог с перепугу нанять кого-то. Страх иногда толкает трусов на отчаянные поступки. Но слишком уж умело те ребята меня ждали. Не почерк Орловского. Тот бы скорее яду подсыпал или донос написал. В крайнем случае — ночью украдкой под дверь бы наложил кучу…

Значит, кто-то третий? Кто-то, кому я на мозоль наступил, даже не заметив? Москва — это клубок змей. Серпентарий, мать его. Идешь по улице, думаешь — дорога, а это чья-то спина.

Утром город уже гудел. Новость о моей ночной прогулке разлетелась быстрее, чем чайки над помойкой. И, как водится, обросла такими подробностями, что хоть былины слагай.

Генрих встретил меня на крыльце, когда я вышел подышать. Смотрел он на меня странно. Не как на «дикаря с юга», а с какой-то боязливой почтительностью.

— Доброе утро, есаул, — проскрипел он, косясь на мою перевязанную руку. — Слыхал я… говорят, вы вчера на Варварке дело имели?

— Имел, — кивнул я, не вдаваясь в детали.

— Болтают, — он понизил голос, оглядываясь, — что напало на вас десятеро татей с топорами. А вы их… того… — он сделал неопределенный жест рукой. — Раскидали, даже сабли не обнажив. Одним, говорят, взглядом остановили, а другого словом припечатали так, что тот недвижим стал.

Я чуть не поперхнулся морозным воздухом. Десятеро? Взглядом? Парализовал словом?

Я вам, что, Лю́си⁈

— Брешут, Генрих, — усмехнулся я. — Трое их было. И дубина там была, и нож. А слово — да, было. Крепкое, увесистое русское слово. Помогает в бою, знаешь ли.

Немец покачал головой.

— Народ разное бает. Про колдовство шепчутся. Мол, казак заговоренный, железо его не берет. Вы бы осторожнее, есаул. В Москве слухи о колдовстве — дело опасное. Патриарх шутить не любит.

— Учту, — серьезно ответил я.

На самом деле, эти слухи мне были даже на руку. Пусть боятся. Страх — хорошая броня, получше кольчуги. Если каждый подворотенный грабитель будет думать, что я могу его взглядом в жабу превратить, глядишь, и целее буду.

Днем мы с Бугаем пошли в Кожевенный ряд. Десятник шел рядом, как приклеенный, зыркая по сторонам так свирепо, что прохожие шарахались на другую сторону улицы. Я шел спокойно, но раненую руку держал на перевязи под приоткрытым тулупом.

Елизавета была на месте. Стояла у прилавка, перебирая какие-то шкуры. Увидев нас, она замерла. Взгляд ее серых глаз скользнул по моему лицу, потом опустился ниже, к спрятанной руке, и снова вернулся к глазам. В нем читалась смесь интереса и настороженности. Так смотрят на дикого зверя, который внезапно зашел в дом: красиво, мощно, но черт его знает, что выкинет.

— Здравствуй, есаул, — сказала она. Голос ровный, но я уловил в нем новую нотку. Уважение? Опаску? — Слыхала я новости. Город гудит.

— И что же гудит город, Елизавета Дмитриевна? — спросил я, подходя ближе. — Что я хвост отрастил и огнем дышу?

— Почти, — ухмыльнулась она уголком рта. — Говорят, ты колдун. Заговоренный. Что ножи об тебя ломаются.

— Врут, — я поморщился. — Ножи — штука острая. Ломаются они только о дурные головы.

— А рука? — она кивнула на мою перевязь. — Тоже о голову сломалась?

— Царапина. Издержки московского торга, так сказать. В ходе переговоров.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Будто взвешивала что-то на невидимых весах.

— Тебе так и мешают в приказах, Семён? — спросила она вдруг тихо, наклонившись через прилавок.

Я кивнул. Играть в героя перед ней не было смысла. Она умная баба, всё понимает.

— Мешают. Палки в колеса ставят. Но мы упрямые. Колеса смажем — и дальше поедем.

Между нами повисла тишина. Та самая, многозначительная, когда слова не нужны. Мы были по одну сторону баррикад. Ей нужна торговля, мне нужен порох. И обоим нам мешал один и тот же человек — Засекин.

— Кожа мне нужна в острог, много, — наконец молвил я. — На сапоги, на сбрую, на ножны, на ремни.

— Добро. Кожу я тебе подберу, — сказала она громче, возвращаясь к деловому тону. — На всех твоих казаков хватит. Цена будет… сходная.

— Благодарствую, Елизавета.

— И седло своё забери, заждалось оно тебя, справное уже. Попроси своего исполина, пусть поможет, а то рука твоя…

— Кстати, да, и за ним тоже зашёл!

— Слушай, есаул… Есть разговор. Не для ушей, — она стрельнула глазами в сторону своего приказчика, который грел уши неподалеку. — Приходи ко мне завтра. Пополудни. Дом мой на Ордынке, любой подскажет вдовий двор Елизаветы Строгановой. Нам есть что обсудить. Помимо кожи.

Я замер. Приглашение в дом? К вдове? В семнадцатом веке это почище, чем «поехали ко мне, чай попьем» в двадцать первом. Это шаг. Серьезный шаг.

— Приду, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Если хозяйка зовет — грех отказываться.

— Буду ждать.

Мы распрощались. Я шел обратно, чувствуя спиной её взгляд.

— Ох, батя… — тихо прогудел Бугай с моим седлом руке, когда мы отошли подальше. — Смотри, не утони в этом омуте. Баба она видная, спору нет. Но вдовий двор — место такое… затягивает.

— Не каркай, — буркнул я. — Мне информация нужна. Связи. Она про Засекина больше знает, чем все дьяки вместе взятые.

— Ну-ну, — хмыкнул десятник. — Информация… Гляди, чтоб эта информация тебя в оборот не взяла.

Вечером я долго сидел у печи, у топки была открыта заслонка. Огонь плясал на поленьях, отбрасывая причудливые тени на стены. Рука ныла — рана затягивалась, чесалась.

Я достал амулет Беллы и сжал в руке. Он был теплым, почти горячим. Казалось, он пульсирует в такт моему сердцу.

Белла.

Я закрыл глаза и увидел её. Смуглое лицо, смеющиеся глаза, прядь волос, выбившаяся из косы. Вспомнил, как она смотрела на меня, когда я уезжал. С надеждой. С верой.

«Я вернусь, — мысленно повторил я, как мантру. — Я привезу порох. Я построю новый дом. Мы будем жить. Ты и я».

А Елизавета…

Я открыл глаза. Образ купчихи стоял перед внутренним взором не менее ярко. Холодная, статная, умная. В ней не было того огня, что у Беллы. В ней был лёд. Но лёд, под которым чувствовалась глубина.

— Это политика, Семён, — прошептал я себе под нос, сжимая сильнее костяной амулет в кулаке. — Чистая политика. Тебе нужен союзник.

Но где-то в глубине души, в том тёмном уголке, куда я старался не заглядывать, шевельнулось сомнение. Обманываю ли я себя? Не ищу ли я в этой встрече чего-то большего, чем просто разговоры о боярине Засекине?

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Завтра будет день. Завтра будет битва. Интеллектуальная, словесная, но не менее опасная, чем схватка в подворотне. И мне нужно быть во всеоружии.

— Спать, — скомандовал я сам себе, убирая амулет к груди.