Галина Волчек как правило вне правил

1962 {МОСКВА. ПЛОЩАДЬ МАЯКОВСКОГО. «СОВРЕМЕННИК»}

Вечерние сумерки. Холодный ветер с мелким колючим снегом разогнал прохожих по домам. Хлопает дверь театра, и из темноты на пустую улицу вылетает Волчек, на ходу запахивая пальто. Она останавливается, растерянно оглядывает эту пустую улицу, которую явно не ожидала увидеть. Вдруг с какой-то отчаянной радостью бросается наперерез возникшему прохожему.

– Вы не могли бы пойти со мной?

Человек с авоськой с удивлением смотрит на нее.

«Двое на качелях» – это первый экзамен, первые победы и уроки, крепко усвоенные Волчек на всю жизнь. Один из них преподнес учитель Олег Ефремов. Надо заметить, что, охраняя территорию «Современника» от чужаков и чуждого влияния, Ефремов культивировал сектантские порядки, необходимые на тот период. Он выступал за то, чтобы в коллективе воспитать своих художников, и поэтому в принудительном порядке заставлял своих ведущих артистов пробовать себя в режиссуре. Одной из кандидаток была Галина Волчек, которая оправдала его надежду со скромным режиссерским опытом в «Пяти вечерах».

Наступил день сдачи спектакля. Прихода Ефремова она ждала с невыразимым страхом. До этого дня пыталась смягчить удар, после репетиции отлавливала Ефремова в театре и упрашивала: «Мы переходим на сцену. Приди, помоги». – «Нет», – говорил Ефремов, не балуя подчиненную сложными словесными конструкциями. Тогда она не понимала, что первое самостоятельное плавание – лучшая школа, и впадала в отчаяние, спрашивая себя: «Куда я бреду? Зачем?»

Волчек больше всего боялась ложной многозначительности, которая, как модная болезнь, поразила тогда столичные подмостки. Иероглифы вместо простых букв, многозначительные фигуры умолчания вместо ясности. Псевдятина на тему заграничной и мало кому ведомой жизни подменяла саму жизнь.

«Двое на качелях». Гитель Моска – Елена Яковлева

Противясь общему «заболеванию», Волчек интуитивно выплывала на свой берег. Сдав «Двое на качелях», она еще не понимала, что именно в этой постановке определятся основные черты ее режиссуры – ясность до простоты, открытость до предела, умение сложный психологический язык перевести в простые понятия и сделать их щемяще-пронзительными.

Когда первый акт был уже готов в репзале, Волчек поняла, что ей необходимо кому-то показать сделанное. Причем человеку, далекому от театра. Она выбежала из театра, на ходу запахивая пальто, остановилась, растерянно оглядывая пустую улицу, которую явно не ожидала увидеть. Вдруг с какой-то отчаянной радостью бросилась наперерез возникшему прохожему:

– Вы не могли бы пойти со мной?

Человек с авоськой с удивлением посмотрел на нее.

– А куда?

– Да в театр.

И уговорила посидеть его в комнате и посмотреть первый акт. Он с опаской вошел в театр за малонормальной бабой и…

После того как артисты отыграли, он подошел к ней и спросил: «Ну а дальше-то что с ними будет?» Человек ушел из театра погруженным в себя и чуть не забыл свою авоську.

Она никогда не забудет день первой сдачи спектакля Ефремову – страх заплутать в дебрях психологической драмы, страх быть непонятой, все смешалось в тот день. Спокоен был только Ефремов. Он вошел в темный зал и сел к сцене вполоборота, таким ракурсом ясно показывая свое отношение к происходящему. Волчек смутилась – в ее голове не совмещались небрежность занятой позиции с той убежденностью, с какой Ефремов уговаривал ее заняться режиссурой.

Вздрогнули на сцене. Сердце упало у Волчек. Скаламбурив, учитель дал понять, что все это его не тронуло. В этот момент, как никогда, он оправдал свое прозвище Фюрер, присвоенное ему в «Современнике» за глаза.

Было ли это проявлением воспитательного момента или чем-то другим – кто знает. Но подобное жестокое обращение с учениками Олег Ефремов позволял себе время от времени.

На премьерный ночной прогон «Двое на качелях» Волчек не пришла – заболела. Евстигнеев, вернувшись домой, рассказал ей, что вся площадь перед театром была усеяна зелеными огоньками таксомоторов, водители чуть не дрались из-за места. Что балкон обваливался от забивших его театралов. Успех был невероятный. А у нее – растерянное лицо, почему-то она встала к плите.

– Да ты, что ли, не рада? – спросил Женя.

Рада, но… Радость, острота момента счастья – эта ослепительная, как молния в ночи, вспышка не оставляла в душе места для кайфа, гордости за себя и блаженства. В минуты всеобщего подъема ее радость всегда носила характер печали. Отчего? Объяснить не может: такими ножницами скроена. Во всеобщей эйфории всегда, и особенно в последние годы, заметны ее тяжело ссутулившаяся спина, заторможенный взгляд и запоздалые ответы на поздравления с горящими глазами.

– Когда вокруг счастливые ор, крики, вопли… Разве вас это не заводит?