Жажда тебя

Глава 8

- Я хочу пить… тебя.

Фраза после которой моя жизнь раскалывается на две части. Уродливые трещины разрезают привычную реальность, жестко отсекают от меня абсолютно все, что я люблю и ценю. Семью. Родных. Друзей. Сердце кровоточит. Будущее рушится. Мой мир разбивается вдребезги, разлетается на осколки. Ничего нельзя спасти. Время невозможно повернуть назад.

Я много раз прокручивала эту сцену в памяти, пыталась понять, где я допустила ошибку, могла ли исправить положение, действовать иначе.

Вот мы с Захаром заходим в комнату награждений, ребята еще не разошлись, вокруг толпа народа. Голос Арины заставляет повернуться, а дальше, практически в ту же самую секунду раздается выстрел.

Был ли у меня шанс увернуться? Спрятаться? Успел бы Захар меня прикрыть? Оттолкнуть в сторону? Сумели бы вмешаться охранники университета?

Я разбирала картины прошлого и четко понимала: нет. Все произошло слишком быстро. Молниеносно. Никто не ждал такого поворота. Полный шок.

Я сама не осознала, что случилось. Как? Почему? Просто погрузилась в холод. Онемела, едва ощущала боль. Ноги подогнулись, колени ослабели. Я бы рухнула, однако Захар подхватил на руки, сгреб в объятия, не позволил отключиться сразу. Парень постоянно обращался ко мне, пробовал достучаться до разума, запрещал ускользать. Он сжимал мои ладони, вглядывался в мои глаза, и меня раздирало не столько от свинцовой пули, сколько от агонии в его полыхающем взгляде.

Это все? Финал? Вот так?

Происходящее казалось дурным сном, жестоким розыгрышем, обрывком фильма, который я случайно увидела и теперь бредила наяву.

Но моя кровь была настоящей, жгла пальцы, вытекала изо рта. Может, ее было не так много, только повсюду расползалась багровая пелена. Реальность застилало красное марево.

Тогда я совсем не думала о смерти, потому что мало кто думает о смерти в восемнадцать лет.

- Я хочу пить, - прошептала, стараясь крепче стиснуть пальцы Захара, запомнить тепло его кожи. – Тебя.

Парень дотронулся до моих губ, впился ртом жадно и отчаянно, будто пытался вернуть обратно, вытащить с того света, исправить непоправимое, передать собственные силы, влить жизнь вглубь по каплям.

Увы. Поцелуи могли исцелить только в сказке. Там они обладали безграничной магией, уничтожали любые темные заклинания. А мы были просто людьми. Наш поцелуй оказался моим последним воспоминанием.

Я погибла там, посреди проклятого университета, толком ничего не осознав. Нырнула во тьму и забылась. Следующим кадром стал белоснежный потолок.

- Она будет жить?

Мужской голос показался знакомым, царапнул сознание. Резкий, отрывистый, хриплый. Он походил на голос Захара, но явно принадлежал человеку постарше.

- Еще рано делать прогноз.

Тоже мужчина. Но его я точно не знала.

- Она открыла глаза, - заметил тот, кто заговорил первым, но я его не видела, звук доносился откуда-то сбоку. – Это нормально? Хороший знак?

- Так бывает, пока трудно оценить ситуацию. Нужно время.

Мое сознание снова затуманилось.

О чем эти люди говорили? О ком? Я не могла ничего сообразить, даже простейшие вещи казались невероятно тяжелым ребусом.

Темнота сменялась светом. В ноздри забивался специфический запах. Больничный. Аромат абсолютной стерильности. Раздавался писк неведомых аппаратов. Меня перемещали и перекладывали, ко мне подключали какие-то трубки. Все мелькало отрывками, нельзя было ни за что зацепиться. Я слышала обрывки диалогов, но практически сразу их забывала. Разум находился в постоянном дурмане. Надо мной вспыхивали яркие лампы. Я видела людей в медицинских масках и белых халатах, а потом перед глазами возникало лицо мамы, она очень оживленно рассказывала о чем-то, однако я не разбирала слов. Становилось труднее разбирать, где сон, а где настоящее. Я понимала, что ранена, прохожу через операцию. Ждала в палате своих близких, ведь им должны были сообщить о случившемся. А после казалось, что родные побывали рядом, я пропустила момент, не успела их встретить или же забыла. Я как будто постоянно находилась под наркозом или под успокоительными препаратами, переставала различать мир вокруг, блуждала в густых сумерках.

- Соня, – кто-то звал меня издалека, сжимал мои пальцы до хруста костяшек, но я не ощущала боли, оцепенела от холода. – Соня, вернись. Соня… просыпайся. Слышишь? Моя малышка. Возвращайся ко мне.

Мужской голос. Но это точно не был мой папа. Шепот будоражил сознание, развеивал туман в голове.

Я напрасно пыталась открыть глаза. Веки отяжелели. Не удавалось шевельнуться, тело отказывалось подчиняться.

- Соня!

Это прозвучало неожиданно громко. Близко. Жаркое дыхание опалило мои заледеневшие ладони.

- Соня! – в мужском голосе таилось столько ярости, отчаяния и горечи, что меня изнутри опалило огнем. – Ты вернешься ко мне. Вернешься!

Захар?

Я открыла глаза, слабо дернулась, пытаясь оглядеться по сторонам. Никого не было рядом, лишь аппараты пронзительно пищали, стрекотали над ухом. Я зажмурилась.

Мне опять привиделось? Как с родителями? Никто не приходил ко мне с тех пор, как я здесь оказалась. Но голос, ощущение сильных горячих пальцев. Все казалось таким реальным.

Я пробовала обращаться к врачам или медсестрам, но слова не шли, язык во рту не ворочался. Я старалась приподняться на кушетке, однако не удавалось сдвинуться с места.

Реальность размывалась. Может, я погибла и оказалась на той стороне?

- Тише, вам нужно беречь силы, - сообщала медсестра, заметив мою чрезмерную активность, и делала новую инъекцию. – Отдыхайте.

Мое состояние улучшалось, мне стали давать меньше препаратов или же лекарства изменились. Но никто не торопился отвечать на вопросы.

- Где мои родители? – надеялась получить ответ от очередного врача. – Моя мама. Кажется, она приходила. Или нет?

- Все хорошо, - заверяли меня. – Не волнуйтесь.

Разговоры ни к чему не приводили, все мои попытки прояснить ситуацию оставались без ответа.

- Я слышала плач сестры. Вчера. Из коридора.

- Успокойтесь. Вам показалось.

- Значит, ко мне не приходят?

- Рано об этом беспокоиться.

- Что значит «рано»? Почему ни маму, ни папу сюда не пускают?

- Вам необходимо окрепнуть и полностью восстановиться. Вы пережили серию сложных операций. Потребуется время…

- Но я не в реанимации. Тут обычная палата.

- Вам лучше отдохнуть.

- Я не устала!

Я будто общалась с роботами. Их лица не выражали эмоций, ответы оказывались стандартными, как под копирку. Лишь раз удалось добиться проявления чувств.

- Сюда приходил Захар, - сказала я. – Захар Громов. Почему вы пропустили только его?

Медсестра побледнела, а врач нахмурился. Дальше последовал очередной ровный ответ, от которого меня затошнило:

- Мы не имеем полномочий это обсуждать.

- Черт возьми, - взорвалась я, теряя всякое терпение. – В меня стреляли. Разве я не должна дать показания? Где полиция?

- Вы помните выстрел? – врач явно удивился.

- Да, - поморщилась я. – А вы бы забыли? Знаете, это довольно необычное событие. Врезается в память.

- Вам нельзя волноваться, - улыбнулась медсестра и сделала мне инъекцию, от которой я моментально провалилась в темноту.

Зеленые глаза проступали через густую черноту вокруг. Только их я и видела четко. Они прожигали насквозь, испепеляли, звали меня, влекли в бездну.

Я даже не поняла, как очнулась. Жадно глотнула воздух и столкнулась с колючим взглядом. Зеленые глаза. Точно из моего сна. Хотя нет, абсолютно другие. В них ощущался холод. Они смотрели на меня совершенно иначе.

- Я рад, что ты все помнишь, - сказал мужчина, усаживаясь на стул рядом с моей кушеткой. – Так нам будет проще обо всем договориться.

Герман Громов. Дед Захара. Наш ректор. Он единственный, кто мог дать мне ответы, но глядя на этого мужчину я начинала сомневаться, хочу ли их услышать. Мое тело сковало льдом лишь от одного присутствия настолько мрачного человека рядом.

- Я хочу увидеть своих родителей, - постаралась унять дрожь. – А договориться мы можем и потом.

- Забавно, - он криво усмехнулся. – Ты всерьез решила ставить мне условия?

- Что здесь происходит? – приподнялась на кушетке и уперлась в спинку, тянуло хоть немного уравновесить наше положение. – Вы никого ко мне не пускаете. Не вызвали полицию. Вы хотите скрыть все?

Мужчина помрачнел.

- Я оплатил твое лечение, - отчеканил он. – Тебя вытянули с того света за счет моих связей и денег. Ты должна мне, девочка.

Сначала я потеряла дар речи от его циничных слов, а потом оцепенение схлынуло под напором гнева. Я множество раз обращалась к медсестрам и врачам, пыталась разобраться в происходящем, добиться встречи с родными. Единственным, кого пропустили, был Захар, но это случилось лишь раз и выглядело подозрительно. Почему парень не пришел снова? Даже самая крепкая дверь его бы не остановила, никакие охранники бы с ним не справились. Тогда куда он пропал? Разве не хотел увидеться опять? Мое состояние улучшалось с каждым днем, не существовало причин ограждать меня от общения с людьми. Больше стресса я получала от невозможности нормально поговорить с близкими.

Вокруг творилось нечто очень подозрительное.

Неужели ректор действительно пытается все скрыть?

- Это вы мне должны, - тихо сказала я, глядя прямо в его холодные и безразличные глаза. – В меня стреляли посреди вашего проклятого университета. Где хваленая безопасность? Где лучшая система охраны в стране? Конечно, вы решили замять дело, ведь если правда станет известна всем, то репутация «Клетки» моментально пострадает и спонсоры откажутся от финансирования. Только ничего не получится. Ребята не станут молчать. И я не стану. Не знаю, что вы хотите предложить, но я отказываюсь говорить, пока не встречусь с родителями.

- А ты зубастая.

Его губы дернулись, изобразив слабое подобие улыбки, а в глазах промелькнула странная тень – не то удивление, не то одобрение.

- Но нельзя кусать руку, которая может тебя спасти, - ледяным тоном прибавил ректор. – Досадное недоразумение не выйдет за пределы университета. Поверь, я знаю методы сокрытия информации. Бывали случаи похлеще, но ни об одном из этих инцидентов не пронюхали газетчики. А если и пронюхали, то не рискнули открыть рты. Студенты тоже молчат. Изнасилование Арины обсуждали дольше и больше, чем историю со стрельбой.

Меня передергивает от одного лишь звука этого имени.

Арина.

Грохот выстрела. Грудь обдает холодом. Кошмар возвращается с новой силой, затмевает сознание мороком.

- С ней все не так просто, - медленно выдаю я, стараясь унять рефлекторную дрожь.

- Я знаю, - небрежно бросает Громов. – Девка разыграла спектакль. Никто ее не насиловал.

- Зачем она, - сглатываю. – Почему…

Я так и не могу закончить вопрос.

- Деньги решают все, - отвечает ректор.

- Ей что, - запинаюсь. – Просто заплатили?

Мне было сложно поверить, что все настолько легко, что один человек может пустить пулю в другого. Не бандит, не киллер. Самая обычная девушка готова выстрелить за деньги.

- Без разницы, - отмахивается Громов. – Заплатили. Пригрозили. Не важно. Тебе пора подумать о своем будущем, о том, какую выгоду ты можешь получить.

- Не надо никакой выгоды, - выпалила я. – Вы издеваетесь? Черт, я хочу увидеть родителей. Больше ничего не нужно.

- Интересно. Так ты готова подвергнуть их опасности?

Я заледенела изнутри.

- Вы сейчас о чем?

- Девочка, люди, которые заказали твое убийство, до сих пор на свободе. Кто даст гарантию, что тебя не попытаются убрать снова? Другим способом. У них много ресурсов. Богатая фантазия.

- Но есть же полиция… программа защиты свидетелей…

Я замолчала под его взглядом, осознавая, насколько глупо и наивно звучат мои слова. Отца Захара убили в «Клетке». Так хотели убить и меня.

Я выжила, потому что повезло. Чистая случайность.

- Мы не знаем их дальнейшие планы, - заявил Громов. – Все уверены в твоей смерти, а значит эти ублюдки празднуют. Они добились своего, ударили по единственному больному месту Захара, теперь наслаждаются его страданиями. Пусть так и остается. Пусть радуются дальше.

- Подождите, - во рту пересохло. – Захар думает, что я умерла? И мои родные… они тоже… они считают меня погибшей?

- Я оплатил не только твое лечение, но и похороны, - невозмутимо сказал ректор. – Я позаботился о том, чтобы твои близкие люди ни в чем не нуждались. Тебе не стоит переживать.

- Похороны? – роняю глухо, не могу больше ничего из себя выдавить.

- Красивая церемония.

- Вы… вы больной, - пробормотала сдавленно. – Как вы можете так спокойно обо всем этом рассуждать? У моего дедушки проблемы с сердцем. Бабушка…

- Хватит, - резко оборвал. – Не лучшее время для истерики, девочка. Твоя семья в полном порядке.

- Бред, - лихорадочно замотала головой. – Вы с ума сошли. Я должна срочно с ними связаться. Должна все объяснить.

- Они примут эту утрату, - отрезал ректор. – У них не останется другого выбора. А ты прими тот факт, что вытащила счастливый билет в новую жизнь.

- Дайте мне телефон, - сказала и попробовала соскочить с койки.

- Кончай дергаться.

Громов занес палец над кнопкой вызова врача.

- Хочешь, чтобы я поработал над твоей памятью?

- В смысле?

- Если тебе настолько тяжело, то я помогу. Прикажу провести курс интенсивной терапии, после которого ты собственное имя не сможешь вспомнить.

Проклятье, а ведь это реально. Мужчина способен на все. Наверное, для него было бы проще, если бы я потеряла память. Боже, да на такой поворот и рассчитывали. Иначе почему Громов заявился ко мне после слов о визите Захара и выстреле?

А может, врачи и пытались добиться такого эффекта, накачивая меня лекарствами. Намеревались стереть хотя бы самые свежие воспоминания. Паранойя или нет, но тут можно любой подлости ожидать.

- Пойми, девочка. Если ты вернешься к семье, то всех подставишь под удар. Будут целиться в тебя, зацепят тех, кто рядом.

Ректор продолжил говорить, но мне становилось все труднее слушать. Паника охватывала сознание.

Я не хочу терять память. Не хочу забывать. Я не хочу, чтобы мне промывали мозги, добиваясь эффекта амнезии.

Нужно быть осторожнее, сделать вид, будто соглашаюсь, принимаю условия.

- Хорошо, - кивнула я. – Вы правы. Но неужели нет никакой возможности устроить мне одну встречу с родными? Хотя бы только с мамой. Похороны прошли. Все поверили в мою смерть. Почему нам нельзя увидеться тайно?

Громов помедлил, будто и правда всерьез размышлял над моим предложением, а потом разорвал тишину такими фразами, от которых мой желудок моментально свернулся в морской узел.

- Твои родители приняли твою смерть. Зачем подвергать их волнению снова? Ты просто представь, какие чувства они испытают, если раскроется истина. Вы все равно больше не сможете жить вместе. У вас не будет шанса поддерживать связь. Они найдут дочь, но снова ее потеряют. Но теперь еще поймут, что ты находишься под угрозой. Нет ничего хуже бессилия. Потерять ребенка второй раз. Осознать, насколько ты слаб перед реальной опасностью.

- Вы не знаете моих родителей, - прошептала я, сглотнула так, что горлу стало больно. – А я знаю. Они точно захотят узнать правду.

- Уверена?

- Конечно!

- Я подумаю, что можно сделать.

Ректор поднялся и направился к выходу. Теперь все зависело только от его решения. Я ничего бы не сумела изменить. Мое сердце до сих пор кровоточило. Но совсем иначе, гораздо сильнее и мучительнее.

Стоит ли говорить, что я была готова прыгать до потолка, когда Громов одобрил встречу с моими близкими?

- Потрудись изучить материал, - заявил мужчина и протянул мне пухлую папку с документами. – Здесь твоя новая биография. Начинай заучивать наизусть. А еще ознакомься с правилами.

- Что за правила?

- Я устрою тебе свидание с родителями, но общаться будешь строго в рамках этого протокола. В помещении, где вы увидитесь, установлены камеры наблюдения. В случае нарушения придется прервать встречу.

Радость затопила меня. Даже ограничения не волновали, ведь я пробежала взглядом по строчкам и не увидела там ничего страшного. По легенде я главный свидетель в тайном расследовании, поэтому вынуждена скрываться. Ложь? Едва ли. Конечно, я не могла рассказать о выстреле, о том, что произошло в реальности, но я и не стала бы. Никаких обещаний. Никаких попыток оставить лазейку для связи в будущем. С этим труднее, однако я не рискнула бы жизнью близких, не подвергла бы их опасности. Пока нам придется держаться на расстоянии. Однако я верила, в будущем все еще изменится. Главное – мама и папа поймут, что я выжила. Те чертовы похороны оказались фальшивкой. Их дочь рядом. Надеется на новую встречу. Любит до безумия, просит обнять за нее сестренку.

Я изучила список запретов несколько раз. Напряглась. Внутри пробудилось недоброе чувство. Проблема была не в самом протоколе, а в том, как Громов согласился пойти на уступки. Слишком легко.

Значит, подвох будет в другом? Ректор прижмет меня позже?

Почему-то вспомнились слова Джокера про торг, мол, с его дедом только так и нужно – торговаться. Иначе сомнет и продавит.

В назначенный день мои глаза закрыли плотной повязкой, охранники вывезли меня на каталке из палаты, поместили в автомобиль. Дорога заняла не меньше получаса. Вскоре я получила возможность рассмотреть место, в которое попала. Здесь было темно и сыро, до жути холодно. Помещение смахивало на склад.

Вдруг распахнулась дверь, кто-то подтолкнул меня в спину, побуждая вступить внутрь. Я оказалась в отлично освещенной комнате. На миг зажмурилась от яркого света, а потом увидела родителей и мои глаза моментально защипало от рвущихся на волю слез.

- Господи, - пробормотала мама. – Соня… Сонечка!

Она расплакалась и бросилась обнимать меня, сжала так крепко, что у меня все кости заныли, суставы захрустели от напора. Изо всех сил прижала к груди, притянула до боли.

- Сегодня утром нам сказали, ты жива, - зашептала она сквозь рыдания. – Нас предупредили, объяснили в общих чертах. Но, Боже мой, я до конца боялась поверить. Я так боялась. Сонечка! Наша солнечная девочка здесь. С нами.

- Тише, - сказал папа. – Ты ее задушишь.

Он подошел ближе, положил массивную ладонь на мою макушку, прижался лбом к моему лбу. Больше ничего не говорил, но я видела, как скатилась одна крупная слеза по его заросшей щетиной щеке.

- Я знала, всегда знала, там все не просто так, - бормотала мама, вглядываясь в мои глаза, лихорадочно ощупывала пальцами мое лицо, повторяла каждую черту. – Ну какой сердечный приступ? У тебя же всегда было здоровое сердечко. Ты самая сильная девочка. Моя родная девочка.

Это была официальная версия – смерть от сердечного приступа. Тихо и мирно. Ночью, в собственной постели. Так сообщало руководство университета. Тело кремировали по правилам «Клетки». Говорилось, я погибла именно там, а не в больнице. Про стрельбу ничего не сообщалось.

Тема выстрела входила в число запретных вопросов. Я не могла о ней говорить, но я и не хотела. Слишком мало времени нам выделили, чтобы тратить драгоценные минуты на такие кошмарные рассказы.

- Как сестренка? – спросила я, а дальше фразы полились одна за другой, ведь мы не общались целую вечность.

Мама отвечала с трудом, постоянно срывалась на плач, а я покрывала поцелуями ее заплаканное лицо, сжимала дрожащие ладони. Папа держался лучше, но это только внешнее впечатление, я отлично понимала, как ему тяжело, видела по глазам.

- Что я могу сделать? – отчеканил он. – Знаю, общаться нам нельзя. Идет это чертово расследование. Но… как я могу тебе помочь?

- Обними, - улыбнулась я. – Как тогда, в торговом центре.

В детстве я потерялась посреди огромного магазина, точнее, не потерялась, а просто осталась стоять в одном из отделов, залипнув на витрине с красивыми картинами.

Папа нашел меня раньше, чем мама, сгреб в объятиях и зарылся лицом в макушку. Стиснул до хруста костей. С тех пор я иногда просила его обнять меня настолько же сильно.

Он сделал это и сейчас. Повторил, причем гораздо сильнее, чем раньше, прижал меня с каким-то диким отчаянием. И я больше не могла сдержаться. Слезы сами собой лились из глаз. Я просто старалась не впасть в истерику, не зарыдать в голос, шмыгала носом, пытаясь успокоиться.

Нам пришлось расстаться, разойтись в разные стороны. Мое сердце разбилось на осколки, но моим родителям было еще тяжелее.

Охранники посадили меня в авто, теперь не использовали повязку. Да и машина оказалась другой, просто я заметила это не сразу.

Мы тронулись с места, ехали довольно долго.

- Выбирай, - раздался голос Германа Громова. – Ты можешь жить, где угодно, весь мир у твоих ног, Радослава.

Что? О чем он… Ах, да, Радослава. Мое новое имя. Еще не привыкла.

Я вздрогнула и повернулась, лишь теперь осознала, что ректор находится рядом со мной на заднем сиденье. Я столкнулась с его взглядом и будто обожглась. Даже слезы течь перестали.

Мужчина смотрел на меня очень странно. Я не смогла бы объяснить, что именно было не так, но его пристальный взгляд пугал.

- Выбирай, - повторил он, и на мои колени легла карта.