Жизнь в белых перчатках

Глава 10 1974 год

Стоя под ласковым майским солнцем на широкой изогнутой лестнице в обществе Фрэнка Синатры и Риты Гэм, своей давней соседки и коллеги по Голливуду, Грейс чувствовала жар белых мраморных плит. Они смотрели на сотни людей, собравшихся в каменном дворе, за которым простирались ренессансные арки галереи Геркулеса, одной из самых любимых Грейс частей дворца: колонны, изящные арки, цветные фрески, изображающие мифических богов и героев. Большая часть двора была застелена зеленым рулонным газоном для пикника-барбекю в техасском стиле, посвященного серебряному юбилею Ренье.

— Я так и не понял, какое отношение жареная свинина имеет к Монако, — сказал Фрэнк, держа в руках сэндвич, с которого капал острый мясной сок, — но это лучшая кормежка, которая была у меня за пределами Штата Одинокой звезды[14].

Грейс засмеялась, довольная, что радуются не только ее друзья, но и монегаски. Они ели, смеялись, детишки играли в метание подковы и катались на пони, все вокруг сияли удивлением и восторгом. После того как Грейс восемнадцать лет пробыла их княгиней, они наконец-то — наконец-то — приняли ее. В прошлое Рождество, когда они с Ренье сидели в этом самом дворе и раздавали подарки всем живущим в Монако детям, как было заведено у них с первого года брака, она заметила, что ее стали благодарить даже бабушки и дедушки. На протяжении многих лет они отмалчивались или приветствовали Грейс весьма натянуто, а вот ее мужа — сердечно. Но и весь прошлый год, и сегодня даже самые старые монегаски подходили к ней с широкими улыбками и горячими объятиями. «Merci, votre Altesse Serenissime. Nous sommes si heureux que vous soyez ici». «Спасибо, ваше высочество. Мы так рады, что вы тут».

Не сомневаясь больше в их любви и уважении, Грейс чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы рискнуть, устраивая праздник, посвященный двадцатипятилетию Ренье на престоле.

— Мне хотелось устроить что-то новенькое, — объясняла она Фрэнку и Рите. — Один из лучших отпусков мы с Ренье провели несколько лет назад на ранчо в Техасе. Нам хотелось хоть отчасти разделить эту радость со всем Монако.

Даже по прошествии всех этих лет ей неловко было говорить «наши подданные», особенно в компании старых друзей, она даже обнаружила, что вообще избегает этого словосочетания. Проснувшись утром с подушкой под головой и пальцами в складках мягкой хлопчатобумажной ночной рубашки, она чувствовала себя просто Грейс Келли из Филадельфии. Сама мысль о каких-то «подданных» была абсурдной.

Но вот они здесь, согреваемые мягким июньским солнцем. Грейс поймала взгляд Ренье — тот был внизу, помогал какому-то мальчугану целиться из игрушечного ружья в жестяного быка. Он подмигнул жене, и на миг ей снова стало двадцать шесть, как в тот день, когда она увидела своего князя, а он увидел ее. Темноволосый красавец, самый светский из всех мужчин, что встречались ей в жизни. Она никогда не слышала таких приятных комплиментов.

«По каждому из ваших фильмов чувствуется, как вы умны. Именно это делает вас особенно прекрасной… Из всех женщин, что я знаю, у вас самый острый глаз, вы лучше всех отличаете то, что по-настоящему модно, от побочных тенденций… Не могу даже вообразить, что вы во мне нашли…»

В конце пятьдесят пятого года они активно переписывались, и в письмах Ренье было так много куртуазной лести! Интересно, подумалось ей, где они теперь, эти письма. Во время нескольких волн дворцовых реконструкций и реставраций очень многое было куда-то переложено и утрачено. А комплименты, похоже, пропали вместе с письмами. Грейс понимала, что подмигивания вроде недавнего были просто спектаклем, игрой на публику, имитацией любви для сторонних наблюдателей. Эти мимолетные мгновения никак не связывали их друг с другом.

Грейс снова переключила внимание на дворец, который привыкла считать собственной версией театра «Глобус». Открытый всем ветрам, довольно компактный. «Каким маленьким, — подумала она, — он показался, когда я увидела его в первый раз!» Каждая из его частей была признана помочь членам семьи Гримальди играть свои роли.

С галереи Геркулеса их светлости могли смотреть вниз на своих подданных, благосклонно махать им, представлять новых наследников или руководить страной в годину испытаний и лишений. Они были не настолько далеки от своего народа, как короли и королевы Англии в Букингемском дворце. Грейс устраивала такая небольшая дистанция между ними и людьми, которые, оставив все дела, приходили отдать дань уважения своим правителям. Пусть медленно, но она все же осознала, что ее роль — смягчать эффект средневековых бастионов и вздымающихся вверх от скалы стен древней крепости. Грейс находила иронию в том, что ее манеру держаться прежде считали ледяной и неприступной, а теперь ценили за понятность народу и искренность.

А еще дворец, как и театр, был очень многогранен. С тех пор как она тут поселилась, этот двор преображался множество раз. И пусть в его основании всегда будет лежать европейский замок, построенный завоевателями и князьями, сегодня тут было техасское ранчо, ужасно похожее на настоящее, с деревянными изгородями, тюками сена и даже маленьким коричневым амбаром, где могли поиграть дети. Каждый мужчина Монако сменил берет на ковбойскую шляпу, каждая женщина повязала вместо шелкового шарфика красную бандану. Сегодня все кого-то изображали, забыв на время о своих реальных личностях и реальных проблемах, сбежав в фантазиях в иные страны к иным людям, и Грейс всем своим существом ощущала, что этот побег оказался для них таким же чудом, каким неизменно бывал для нее.

Извинившись перед Ритой и Фрэнком, Грейс воссоединилась с мужем. Она передавала подносы с арбузами и помогала Альберу, пока тот давал уроки кадрили. Даже Каролина веселилась с друзьями, она улыбалась, болтала и ела. Оживленная Стефи бросалась от одного развлечения к другому с яркой вертушкой, крепко зажатой в кулачке, пробуя все подряд и беспрерывно жуя кукурузу, а дочурка Кэри Гранта, Дженнифер, с упоением бегала за ней. Грейс улыбнулась. Кэри много лет работал с психоаналитиком, но, похоже, его спасительницей стала маленькая Дженнифер. Его любовь к дочери казалась почти осязаемой.

Она надеялась, что Кэри с семьей, как и Жозефина Бейкер с детьми, а также множество других ее друзей наслаждаются праздником. У нее едва хватило времени поздороваться с ними. Что ж, она утешалась тем, что завтра у них будет поздний ужин в более приватной обстановке в Рок-Ажель, благословенном убежище, которое находится всего в получасе езды по дороге к городку Ла-Тюрби.

В какой-то миг показалось, что добрая половина гостей собрались на сцене в дальнем конце двора. Стоя плечом к плечу, десятки бронзовых от загара монегасков учились танцевать тустеп. Ренье нашел потную смеющуюся Грейс в компании немолодых женщин, взял ее за руки под улюлюканье и крики окружающих, а потом удивил всех, умело проплясав с нею вокруг сцены. Они неделями разучивали этот танец именно для такого случая и, несколько раз чуть не сломав пальцы — и у него, и у нее на ногах, — наконец вполне его освоили.

Пока все аплодировали, Ренье чмокнул Грейс в щеку, а она прикрыла глаза. Всего лишь на краткий миг. Но время словно растянулось, позволив ей напитаться теплом и радостью этого мига. Ей ужасно хотелось, чтобы этого было достаточно.

— Это триумф, милая! — провозгласила мать, когда они обе вытянули уставшие ноги на оттоманках в уютной гостиной семейного крыла дворца.

Поднос с чайником травяного чая стоял между ними на стеклянном столике, и пар поднимался от него в вечерний воздух, становящийся прохладным. Через несколько часов им предстояло переодеться и вновь появиться на публике во время фейерверка, а сейчас они наслаждались долгожданной и столь необходимой передышкой.

— Хотя должна признать, — продолжала Маргарет, — что у меня были сомнения. Барбекю? Но вышло изумительно, просто изумительно! Я слышала, как люди тут и там хвалили еду, развлечения, все на свете! Славно вышло, Грейс.

— Спасибо, мама.

Грейс упивалась похвалами матери. Хотя их отношения едва ли можно было назвать идеальными, в последние годы что-то изменилось к лучшему. Мать стала с ней мягче. Грейс внезапно превратилась в самого благополучного из детей Келли, всяко благополучнее Пегги, которая слишком много пила, хоть и постоянно клялась завязать, и Келла, чьи хождения налево практически положили конец его браку. И Маргарет обнаружила, что ей, вне всякого сомнения, приятнее всего проводить время в обществе своей второй дочери.

Грейс же, со своей стороны, стала больше понимать и ценить мать, изведав трудности воспитания бунтарки Каролины и волевой Стефании под голодным недремлющим оком папарацци.

Несколько минут мать с дочерью удовлетворенно молчали, попивая чай. Грейс знала, что Каролина и Альбер прилегли подремать перед тем, как появиться на фейерверке (этого требовал от них долг). Им разрешили после этого провести ночь в городе. Отправляясь на вечеринки, старшие дети редко уходили из дому раньше десяти вечера, и она начала уже с этим смиряться, особенно когда они были вместе: Грейс чувствовала, что присутствие Альби влияет на Каролину умиротворяюще. Стефани со своими маленькими подружками ушла в кино, чтобы немного расслабиться и отдохнуть после веселой суматохи этого дня.

Ренье навещал свой зоопарк, что всегда приводило его в более умиротворенное состояние духа. Грейс по-прежнему не понимала, как все это карканье и подвывание может помочь расслабиться, — ведь обезьяны и попугаи не имеют ничего общего с теплым, полным жизни телом любящего пса, устроившегося у тебя на коленях. Один из ее собственных карамельных пуделей дремал сейчас, уютно угнездившись у нее под ногами, и был весьма доволен жизнью. Но, даже не понимая, она уважала потребности Ренье и осознавала, что зоопарк ему необходим. Да и, честно говоря, от мысли, что он занят чем-то, после чего ей не придется сбивать ему давление, становилось как-то легче.

— Вы уже решили, как быть с бакалавриатом Каролины?

Вопрос матери насчет итогового экзамена, для сдачи которого дочери нужно будет записаться на специальную учебную программу, возник довольно-таки случайно, но его бьющая наотмашь практичность убила редкую безмятежность момента.

— Мы с Ренье все еще это обсуждаем, — уклончиво ответила Грейс, жалея, что месяц назад позвонила матери и со слезами излила на нее все свои страхи и разочарования по поводу того, что Каролина отправляется учиться в Париж.

Последние четыре года дочь училась в Аскоте, в католической школе-интернате Святой Марии, куда принимали исключительно девочек, и это только прибавляло беспокойства. Теперь же старший ребенок пожелал учиться в парижском Институте политических исследований, однако, чтобы туда поступить, требовалась степень бакалавра, причем с самыми высокими оценками. Получить нужную степень в школе Святой Марии было невозможно, поэтому Каролину приняли в парижский лицей Дам де Сен-Мор, и возник вопрос, где она будет жить.

Одно дело — гулять поздно вечером по Монако, где принцесса-подросток известна, обожаема и относительно защищена, и совсем другое — в любом другом городе, где к ней моментально слетятся стервятники со своими фотоаппаратами и своим враньем. В надежде защитить Каролину и, может быть, направить ее на верный курс, уберечь от вечеринок, чреватых неприятностями вроде тех, в которые она недавно попала, Грейс хотела пожить с ней в Париже, взяв с собой и Стефанию, которую можно записать в ближайшую школу. Одна только мысль растить дочерей в любимейшем городе заставляла Грейс трепетать — ведь жить в Монако было уютно, но и беспокойно, к тому же бесконечно выполнять одни и те же хорошо освоенные обязанности казалось скучным. Ей хотелось новых задач, новых стимулов.

Но Ренье считал, что Грейс, как всегда, перегибает с опекой. «Каролину раздражают твои бесконечные хлопоты», — постоянно твердил он, хотя часто бывал при этом несправедлив.

Ради всего святого, да она даже не возражала, чтобы Каролина ходила по клубам Монте-Карло, и это в неполные восемнадцать лет! Грейс почти вопреки себе понимала, что Ренье избаловал дочь и отсюда многие проблемы в ее поведении; с самого рождения у нее было все, что только можно пожелать, и даже сверх того.

— Ты ведь знаешь, что права, — подчеркнула Маргарет, прерывая размышления Грейс. — Не дай ему заставить тебя передумать.

— Мама, пожалуйста, давай не будем сейчас говорить об этом.

Но от слов матери и того, что за ними стояло, в животе словно завязался узел. Впрочем, через несколько минут она задремала от усталости прямо на диване, и сказанное забылось.

Следующее, что почувствовала Грейс, были руки Ренье, когда тот, усевшись рядом с ней, приподнял ее ноги и положил себе на колени. От него пахло сеном, морским ветром и чуть-чуть пометом множества животных — и домашних, которых привезли на праздник, и более экзотических, из его зоопарка. В руке он держал стакан с бренди. Грейс хотелось бы, чтобы муж помассировал ей ступни, но с тех пор, как подобное случилось в последний раз, прошло уже много лет.

— Вроде бы все прошло хорошо, как выдумаете? — спросил он жену и тешу.

Сонная Грейс открыла глаза и чуть приподнялась так, что ее ноги соскользнули с коленей Ренье куда-то ему под бедро. Похоже, он был в добром расположении духа.

— Я даже не сомневаюсь, — уверенно ответила Маргарет. — Праздник имел дикий успех.

— Похоже, все хорошо провели время, — задумчиво проговорил Ренье. Потом он похлопал себя по мягкому животу и добавил: — Хотя не уверен, что все эти специи со мной согласятся.

— Я забыла поесть, — сказала Грейс. Стоило ей об этом подумать, как в животе заурчало. — В самом деле, я голодна.

— А вам не кажется, что разные чили — это некоторый перебор? — спросил Ренье.

Грейс услышала, как изменился его тон, и знала, почему это произошло: они с матерью не польстили ему, не выказали достаточного восхищения сыгранной им ролью. Теперь Ренье возжаждал что-нибудь раскритиковать. Пальцы на ногах Грейс поджались. Ей почти захотелось, чтобы муж, как это случалось, проспал часть празднества, и поэтому не мог много о нем сказать. Давным-давно она поняла, что Ренье умышленно засыпает на мероприятиях, и пришла в ужас. Время от времени задремать в опере — это еще ничего, но закрыть глаза во время монолога Гамлета (сидя в государственной ложе, ни больше ни меньше!) — уже верх грубости. Когда Грейс попыталась предложить мужу бодрствовать во время важных событий, чтобы не обижать хозяев, тот безразлично ответил: «Пусть получше стараются не дать мне заснуть».

За прошедшие годы она так привыкла практиковаться во лжи («Мой бедный Ренье так устает от трудов на благо народа Монако, что просто выключается в театре!»), что почти забыла, как все обстоит на самом деле. Верить в собственные слова было гораздо легче.

— Я люблю чили! — воскликнула Маргарет, которая, как было известно Грейс, так и не смогла внушить собственному мужу любви к красному, белому и зеленому чили.

Непонятно, то ли мать нарочно сказала это, чтобы позлить Ренье, то ли ей просто надоело утихомиривать мужей.

— Давайте не будем переживать из-за деталей, ведь в целом все вышло грандиозно, — мягко произнесла Грейс. Меньше всего на свете ей нужна была напряженная обстановка перед следующей частью праздника, поэтому она продолжила: — Сэндвичи со свининой и жареные цыплята пошли на ура, и, думаю, теперь каждый в Монако сможет прилично станцевать кадриль. Ты отлично вел меня по танцполу, милый, — кладя ладонь на руку мужа, проворковала она.

Мать встала, подошла к окну и остановилась там спиной к дочери и зятю.

— Я даже умудрился не отдавить тебе ноги, — сказал Ренье, явно напрашиваясь на следующий комплимент.

— И не только это, ты был великолепен, — с теплой улыбкой проговорила Грейс то, что ей полагалось сказать, и чувствуя, как в памяти стирается вся радость от танца.

— Мороженое собственного приготовления тоже оказалось настоящим хитом, — добавила Маргарет, по-прежнему стоя у окна. — Дети никак не могли им наесться.

Грейс засмеялась, благодарная за поддержку.

— Я так рада, что Ренье велел сделать в два раза больше мороженого, чем сперва планировалось!

Это распоряжение дала поварам она, но что значит истина по сравнению с миром, воцарившимся во дворце?

Князь улыбнулся, будто вспомнив, как отличился, сообразив про мороженое, и отсутствующе похлопал жену по ноге. Несколько секунд все трое молчали, а потом Ренье спросил:

— Маргарет, как дела с борьбой Келла за пост мэра?

Мать Грейс резко втянула в себя воздух, повернулась к сидящим на диване и напряженным голосом ответила:

— Она пока что на самых ранних стадиях.

Грейс адресовала мужу взгляд, означавший: «Я расскажу тебе об этом, когда мы будем наедине», и тот, вняв, оставил эту тему, а она снова порадовалась, что так удачно потешила его эго. Иначе разговор с матерью мог принять кошмарный оборот.

Гораздо позже, после оглушительного, но зрелищного фейерверка и нескольких обязательных кругов по танцполу — сплошь в вальсах, гораздо менее выразительных, чем кадриль, Ренье спросил:

— Почему твоя мать так сердита на Келла?

Любимые серьги в виде перышек, украшенные жемчугом и бриллиантами, звякнули о тонкое фарфоровое блюдечко, где хранились самые любезные сердцу Грейс украшения. Она ответила:

— Ну, знаешь, с тех пор как Келл разъехался с женой, он носится по всей Филадельфии кругами, будто сумасшедший.

Жена Келла, Мэри, вполне закономерно дала ему отставку уже добрых пять лет назад, и все надеялись, что он подустанет распутничать. Но Пегги, выпив слишком много коктейлей на крестинах, как-то сказала Грейс по телефону, что все стало только хуже. «А еще все эти слухи, что его последняя пассия — на самом деле мужчина, переодетый женщиной». Однако посвящать сегодня Ренье в это Грейс не намеревалась, поэтому сказала:

— И мать вне себя от того, что он никак не одумается, хотя на кону стоит его политическая карьера. Она полагала, что он спохватится ради сохранения доброго имени Келли, но этого не произошло, и теперь она надеется на повышение ставок. Мол, ради большой должности он опомнится. Но он не опомнился. Пока что.

Грейс всем сердцем сочувствовала брату. Если Келл — гей, то ему сейчас приходится очень непросто: ведь он уже женат, у него шестеро детей и несчастная, вымотанная жена. Лучше, как дядя Джордж, сразу выбрать свой путь в жизни, чем запутывать дело, притворяясь кем-то, кем на самом деле не являешься. Однако даже в Голливуде, где народ совсем не такой нетерпимый, как в Филадельфии, очень многие мужчины считали, что должны жениться и делать то, чего от них ожидают.

Келл всю жизнь делал все, чтобы соответствовать отцовским ожиданиям, — Хенли, Олимпиада, менеджмент фирмы «Келли. Кирпичные работы», — но Джону Б. Келли-старшему все было мало. Две победы в Хенли для него недостаточно хороши, что уж говорить о бронзовой олимпийской медали. До поры до времени Грейс завидовала похвалам, которые отец расточал в адрес Келла, но потом осознала, какую цену платит за это брат, — ему приходилось постоянно добиваться чего-то большего, большего, большего. Ей стало ясно, что они с Келлом не слишком-то отличаются, с одинаковой свирепой настойчивостью преследуя свои цели в надежде заслужить отцовское восхищение. Грейс гадала, почему же тогда жизнь Келла разваливается на части так, что это очевидно всякому, а ее собственные кризисы никому не видны. Откуда взялось подобное различие?

Когда она втирала в кисти рук густой крем на основе масла ши, сзади подошел Ренье и поставил перед ней черную бархатную коробочку. Грейс, сидевшая перед зеркалом, стоящим на туалетном столике, подняла взгляд на его отражение и произнесла:

— Это было необязательно.

— Нет, обязательно, — улыбнулся он.

Дыхание перехватило, горло сжал спазм. А ее-то весь день одолевали злые мысли про мужа! Она открыла рот, намереваясь что-нибудь сказать, но Ренье не дал ей такой возможности. Он склонился к столику и побарабанил пальцем по коробочке:

— Открой.

Крышка открылась с мягким хлопком, и под ней обнаружился тонкий серебряный браслет с двумя подвесками: ковбойским сапожком и числом двадцать пять. Обернувшись к мужу, Грейс воскликнула:

— Ренье, он прекрасен! Спасибо!

— Понятно, что ты в любой момент можешь пойти в «Картье», — сказал Ренье, — но там врядли найдется что-нибудь из настоящего техасского серебра.

Грейс покачала головой и сглотнула, чтобы справиться с подступающими эмоциями. Подобные ситуации сбивали с толку: просто радоваться подарку не удавалось, ведь моменты вроде этого можно было пересчитать по пальцам, и они не имели никакого отношения к ее повседневной жизни. Потом в ней поднялось чувство вины за то, что про себя она постоянно критиковала мужа. А еще этот неизменный, приводящий в отчаяние вопрос: кто он, настоящий Ренье? Тот, кто осыпает ее комплиментами и подарками? Или тот, кто постоянно чем-то недоволен? Казалось невероятным, что это один и тот же человек.

Она вытащила браслет из коробочки и надела на руку. Подвески весело звякнули. Грейс коснулась щеки мужа и поцеловала его:

— Спасибо. Лучшего подарка и вообразить нельзя.

Он тоже поцеловал ее, тепло, но сухо, и вернулся в их широкую кровать, с каждой стороны от которой на тумбочках лежали стопки книг, журналов и стояли полупустые стаканы с водой. Грейс задумалась, действительно ли она собирается прожить всю оставшуюся жизнь в этом браке, с мужчиной, который, похоже, считает, что браслет может заменить любовь, истинную любовь. Она жаждала того понимания, на которое Ренье вроде бы был способен… увы, много лет назад. Ей хотелось, чтобы он сказал по-настоящему искренне: «Я люблю тебя, моя милая Грейс. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Что сделает тебя счастливой?»

Ей было сорок четыре года, и она чувствовала себя молодой. Встречая на улице интересного мужчину, она ловила себя на том, что внутри шевелится вожделение, — но и только, без всяких попыток что-то предпринять по этому поводу. А когда Грейс смотрела фильмы, особенно снятые Хичкоком или с Одри Хепбёрн, которая где-то на полгода старше ее, в груди вздымалась такая зависть, что, казалось, ребра вот-вот в буквальном смысле треснут под ее давлением.

Грейс легла в постель. Ренье расположился там с журналом о спортивных автомобилях, а она обозревала распростершуюся между ними белую простынь. Способна ли страсть исцелить все недуги их брака? Что будет, если нарушить границу и, переместившись на его сторону постели, сорвать через голову хлопчатобумажную ночную рубашку и поцеловать мужа — сперва в щеку, чтобы оценить, насколько его интересует все происходящее? Грейс вздохнула, вспоминая, что произошло, когда она проделала нечто подобное где-то около года тому назад. «Не сегодня», — сказал Ренье, не отрывая глаз от своего журнала. Кто-то мог бы тут же позабыть о подобном отказе, но она помнила и снова пережила этой ночью чувство, будто ее изо всех сил ударили под дых. Пусть это был всего один миг, но ему предшествовало столько других, похожих моментов, что Грейс словно нанесли последний, решающий удар, от которого она почти задохнулась.

Так что она тоже взяла журнал из стопки с ее стороны и невидящим взглядом уставилась на слова и иллюстрации, составляя в голове список дел на следующий день. По крайней мере, поочередное вычеркивание пунктов такого списка принесет ей успокоение, и это лучшее, на что она, похоже, может сейчас рассчитывать.