Жизнь в белых перчатках

Глава 36 1976 год

— Стихи? На Эдинбургском фестивале? — Грейс даже в голову не приходило, что подобное возможно.

— Я только что разговаривала с Джоном Кэрроллом, организатором литературных мероприятий, и он будет в восторге, если ты согласишься, — сказала Гвен.

Эти слова донеслись из телефонной трубки, будто молитва — торжественная, на латыни, как в былые времена. Грейс едва понимала, что происходит. Чтобы она — и вдруг читала со сцены стихи перед многотысячной аудиторией?

— Пегги Эшкрофт участвовала, — настаивала Гвен. — И Ральф Ричардсон.

И Грейс вдруг обнаружила, что почти круглосуточно думает о поэзии. Поэзия — это не съемки в кино. Это литература. Что может быть благопристойнее поэзии? И Пегги Эшкрофт! Грейс обожала многие ее работы, в том числе в недавнем чудесном сериале по Шекспиру «Война Роз», где она сыграла королеву Маргарет.

Грейс носила в себе тайную мысль о поэтических чтениях, будто бриллиант в кармашке, то и дело натыкаясь на обещание, скрытое в острых сверкающих гранях среди мягких слоев собственного сознания. Много раз она открывала рот, чтобы обсудить это с Ренье, но каждый раз заговаривала о чем-то другом еще до того, как слова вроде «поэзия», «театр» или «фестиваль» успевали слететь с ее уст. «Нет, — думала она, — помолчи. Не спрашивай».

Она не просила ничьего разрешения, когда тридцать лет назад поехала поступать в Академию. Просто подала заявление, прошла конкурс, а потом сообщила об этом родителям как о свершившемся факте. Да, в какой-то момент они дали согласие — а потом передумали, и такое не забывается. Но теперь-то, во имя всего святого, ей почти сорок семь лет! И речь идет о поэзии! В поэзии нет ничего рискованного или предосудительного. И в любом случае чтение стихов Ренье все равно непременно проспит, тут никаких сомнений. К тому же разве Грейс не обещала себе задуматься над тем, кто она теперь? Уже не Грейс Келли, хоть у нее и было ощущение, что именно та девушка, та личность — ее подлинная «визитная карточка», в куда в большей степени, чем ее светлость Грейс, княгиня Монако. И Джон Кэрролл хотел, чтобы в Эдинбургском фестивале участвовала именно Грейс Келли.

Не успев хорошенько обдумать, что дальше, она уже звонила Джону и щебетала в трубку «да», и «спасибо», и «разве не замечательно?», она ведь любит поэзию, действительно любит, и просто не может дождаться начала фестиваля.

Вот теперь действительно нужно было рассказать обо всем Ренье, и одна мысль об этом заставляла овсянку ворочаться у нее в животе. «Ты всегда можешь отыграть назад, — убеждала она себя. — Видит бог, у тебя это отлично получается». Она действительно преуспела в отговорках и оправданиях. Но Грейс Келли не оправдывалась. Грейс Келли обговаривала свой контракт с «Эм Джи Эм», добилась роли Джорджи Элджин в «Деревенской девушке». Да, взамен ей пришлось сыграть в «Зеленом огне». Всегда приходится что-то делать взамен.

И она по-прежнему ничего не говорила мужу. Пока что. Вместо этого она пачками заказывала книги у Джорджа Уитмена, чей парижский магазин «Шекспир и компания» был создан по образцу одноименного магазина Сильвии Бич и служил главным источником книг на английском языке во Франции. Вордсворт, Теннисон, Байрон, Бишоп, Каммингс, О’Хара (один из любимых поэтов дяди Джорджа), Энн Секстон (потому что Грейс чувствовала себя храброй)… По предложению Уитмена она присовокупила еще несколько томиков поэтессы по имени Майя Энджелоу.

Когда книги доставили, Грейс тайком отнесла их в свой кабинет. Первым делом она взгромоздила посылку на письменный стол, с удовлетворением услышав, как та увесисто стукнула по столешнице. Затем стальными ножницами разрезала толстый широкий скотч, чтобы раскрыть коробку, и глубоко вдохнула запахи чернил и свежеразрезанной бумаги. Сверху лежал сборник Энджелоу «Я знаю, отчего птица поет в клетке». Грейс взяла его и позволила упругим страницам развернуться веером под большим пальцем, дунув ей в лицо ветерком. Затем нашла стихотворение, давшее название всей книге. Много лет назад она прочла его и забыла. Дойдя до строки «Птица в клетке стоит на могиле мечты», Грейс чуть не задохнулась. Прикрыв рот ладонью, она дочитала до конца, ее глаза быстро пробежали по строчкам в поисках надежды, в поисках ответа. Однако ответа как такового не было, и ей вспомнился школьный урок, где речь шла о том, что поэзия несет в себе не легкость и успокоение, а глубину и узнаваемость. Их Грейс обнаружила в свободной птице Энджелоу, которая «дерзнула в небо взлететь».

Она тоже поступила так однажды.

Дерзнула.

Ведь это и было оно, не правда ли?

Дерзновение.

В то утро, когда ей нужно было ехать в Эдинбург, она сидела с Ренье за прекрасным завтраком, состоявшим из йогурта, ягод, мюсли, тостов, вяленого мяса и сыра.

— По какому поводу гуляем? — спросил Ренье, жадно набрасываясь на сдобренные медом персики с йогуртом.

Грейс сделала глоток кофе. Ее тарелка с фруктами, сыром и хлебом стояла нетронутой. Еду можно будет взять с собой в машину, которая отвезет ее в аэропорт.

— Ну, я решила накормить тебя твоим любимым завтраком перед тем, как уеду на насколько дней, — ответила Грейс.

— Напомни, куда ты собралась? — спросил муж, как будто она уже упоминала поездку, но это выскочило у него из головы.

— На Эдинбургский фестиваль, — как ни в чем не бывало сообщила Грейс.

Словно всего лишь решила прогуляться до рынка.

— Хочешь приобщиться к культуре? Или с друзьями встретиться?

— Да, я встречаюсь с друзьями, — кивком подтвердила она. — С Гвен и Кэри. А еще буду сама там выступать. Тут кровь застучала у нее в ушах.

Ренье перестал жевать и воззрился на нее. Потом сглотнул и произнес:

— Э-э?..

Буду читать стихи, — с чувством заявила Грейс, а в голове крутилось: «Это просто шалость. Каприз. Беспокоиться совершенно не о чем».

— Читать стихи? — непонимающе заморгал муж. Она не могла винить его за это, ей и самой такое положение вещей казалось невероятным. — Как Каролина с Альби в школе читают? — уточнил он.

— Нет, не совсем, — сказала Грейс. — Я буду выступать с Ричардом Кайли и Ричардом Паско из Королевской шекспировской труппы. Это настоящие сливки общества, — с британским произношением пояснила она и добавила: — Просто не могу дождаться, когда это произойдет.

— Выступать, — повторил за ней Ренье, будто пытаясь найти в этом слове какое-то скрытое значение.

Грейс посмотрела на свои часики:

— Боже, времени-то уже сколько! Надо спешить, иначе можно опоздать на самолет.

Собирать завтрак, чтобы взять его с собой, было некогда. Имелись проблемы и посерьезнее. Соскользнув с кухонного стула, она наклонилась и чмокнула ошарашенного мужа в щеку.

— Я оставила твой билет на бюро на случай, если ты захочешь ко мне присоединиться. У меня номер люкс, мы прекрасно там разместимся вдвоем. Устроим себе отличный отпуск. — Грейс постаралась, чтобы последние слова прозвучали многообещающе, хотя в ее планах не было ничего эротического. Однако она особо не рисковала, ведь ясно же, что муж ни за что не приедет. А если он все-таки удивит ее и нагрянет, что ж… возможно, такой сюрприз и разбудит в ней страсть.

С тех пор как она видела Эдинбургский замок, великолепную средневековую крепость на вершине скалистого холма, прошли годы. В смысле местонахождения замок напоминал дворец в Монако — он тоже был словно короной своего королевства. «Правда, Монако — княжество, а не королевство, но зачем придираться к таким мелочам?» — думала Грейс, стоя в богато обставленном, украшенном гобеленами номере отеля и любуясь в панорамное окно на замок. За спиной у нее исходил паром чайник с горячим чаем.

Хотя Монако было куда разноцветнее, она чувствовала себя как дома среди серого камня и зелени шотландской столицы. Стояла середина августа, и дома царила испепеляющая жара, но Эдинбург встретил Грейс яркими голубыми небесами и прохладой, напоминающей о конце сентября в Пенсильвании, когда в одежде с коротким рукавом порой становилось зябко. Вот и сейчас на улицу при желании можно было выйти в кофте или пиджаке.

После недолгого уединения в тихом гостиничном номере расписание Грейс стало очень плотным, как всегда случается на фестивалях. Однако она впервые за долгое время ничего против этого не имела. Грейс вымылась и оделась самостоятельно, хоть и наняла заблаговременно женщину из числа местных жителей — настоящую волшебницу, как уверяла Гвен, — чтобы та накрасила и причесала ее перед выступлением. Потом проплыла через комнаты номера, спустилась на старинном лифте в сильно пахнущий парфюмерией вестибюль, помахала знакомым, обменялась парой слов с консьержем и взяла такси. Поскольку город на этой неделе был битком набит знаменитостями — актерами, рок-звездами и светскими львами, — никто не обращал на нее особого внимания, словно она, двадцатитрехлетняя, вновь оказалась в Нью-Йорке.

Впервые стоя на камерной сцене зала Святой Сесилии во время репетиции с Ричардом Кайли и Ричардом Паско, которые приняли ее тепло, как свою, Грейс чуть не разрыдалась. Но сдержала слезы и, пожимая руки обоим Ричардам, проговорила:

— Боже мой, я так давно не была по эту сторону сцены!

— Слишком долго, — подхватил Ричард Паско. — «Окно во двор» — один из самых моих любимых фильмов всех времен.

— Вы слишком добры, — сказала Грейс, краснея от смущения. — Хич так снимал свои фильмы, что это было больше похоже на театр. Строгость, веселье и товарищество.

Хоть на нее и нахлынули воспоминания о съемках «Окна во двор», в голове почему-то звучали слова из «Деревенской девушки»: «Нет ничего загадочнее и тише темного театра… в беззвездную ночь».

Репетиции с двумя Ричардами не воспроизводили в точности более ранние пьесы и фильмы, где те играли, это были совершенно отдельные постановки, для которых Грейс потребовалось пробудить все навыки драмы, актерского мастерства и взаимодействия с коллегами-актерами, что так долго в ней дремали.

С первого чтения она ушла, задыхаясь от возбуждения и страстно желая двигаться дальше, — ей хотелось продолжения, тем более что действо было слишком коротким по сравнению с пьесой или фильмом.

Из всего, что она прочла со сцены в эти захватывающие дни, больше всего ей нравилось стихотворение Элинор Уайли «Дикие персики». Такое американское в своем прославлении Чесапикского залива, и «рогов изобилия», и «пуританского костного мозга» на поэтических костях, что Грейс боялась задохнуться, читая его с по-британски ироничными Ричардами.

Чтобы помочь себе дистанцироваться от материала и защитить от его сокрушительного воздействия сердце вместе с голосом, она наделила свою героиню легким южным акцентом — и восхитилась тем, как легко возвращаются к ней старые умения. Конечно, на вечеринках по просьбам давних друзей она порой до сих пор пародировала кого-нибудь или читала небольшие монологи, но творить персонажа стихотворения Уайли… ничем подобным она не занималась вот уже больше двух десятилетий. Все равно что наткнуться где-то в углу кладовки на старый любимый свитер и обнаружить, что он по-прежнему мягкий и целый, потому что его чудесным образом не тронула моль.

Но акцент все же был делом рискованным. В тот вечер, когда им предстояло выступать, у нее так крутило живот, что она боялась, как бы ее не стошнило. В отличие от былых времен, она ничего не воображала и не питала никаких особых надежд. Отец не мог восстать из гроба и усесться в первом ряду зрительного зала. Фантазировать о Ренье, который ни с того ни с сего явится с охапкой роз на длинных стеблях, не хотелось. Нет, реальным был только страх опозориться перед сотнями зрителей. Начать спотыкаться на словах, перестараться с акцентом — или, хуже того, вроде бы отлично справиться, а на следующий день прочитать в газетах: «Лучше бы Грейс Келли осталась в Монако».

Когда она вышла на сцену и ощутила жар льющегося сверху белого света, восхищенное молчание ожидающей публики стало осязаемым. Эти люди ждали… ее. Ждали, когда она заявит о себе или выставит себя дурочкой. О чем она только думала, когда пошла на это? Хотя княгиня Монако регулярно появлялась перед куда более многолюдными толпами, она никак не ожидала, что в присутствии зрителей ощутит себя такой неопытной и беззащитной, как в дни учебы в Академии. Она сглотнула и почувствовала, как слюна потекла по пересохшему горлу. Сейчас или никогда. Грейс с улыбкой посмотрела в зал, который, как всегда, если она не надевала очки, окутывал благословенный туман. А потом начала говорить. Используя тот же акцент, что и на репетициях, она декламировала стихотворение вместе с Ричардом Паско и Ричардом Кайли и, в точности как в ее былые театральные деньки, скоро перестала чувствовать направленные на нее многочисленные напряженные взгляды, погрузившись в свою работу, растворившись в ней и во взаимодействии с партнерами по сцене.

Когда они закончили декламировать, на миг настала та тишина, которая словно говорит: «Неужели? Все действительно закончилось?»

А потом зал взорвался аплодисментами и свистом. Зрители встали и устроили овацию в благодарность за хорошо выполненную работу. Грейс снова широко и радостно улыбалась, ее волнение ушло, а тело стало таким легким, что, казалось, улетело бы с края сцены, если бы Ричарды не держали ее за руки, когда они все втроем вышли на поклон. Публика продолжала аплодировать. Продолжала свистеть. Постепенно Грейс снова начинала чувствовать тело. Щеки горели от широкой улыбки. По венам бежали галлоны горячей, ликующей крови. Она не могла в это поверить. Она была дома.

Если ей и придется заплатить за эту чистую радость высокую цену, оно того стоит.