Жизнь в белых перчатках

Глава 15

В последнее время во всем Голливуде — а может, и во всем мире — Грейс особенно наслаждалась обществом художницы Эдит Хэд, чуть ли не единственного человека, которому Хич доверял готовить костюмы для своих фильмов, и Грейс понимала почему. Темноволосая, с короткой прямой челкой, в очках с толстой черной оправой, Эдит отличалась практичностью, толковостью и безупречным вкусом.

За обедом в ресторане «Муссо и Фрэнк» они обсуждали сцену, которую предстояло снимать: Лиза Фермой сообщает герою Джима Стюарта, Джеффу Джеффрису, что намерена провести ночь в его крохотной квартирке. Речь шла о наряде Лизы, который должен быть соблазнительным, но пристойным, универсальным, но женственным. Найденную Эдит плоскую прямоугольную сумку от «Марк Кросс» Грейс считала гениальным штрихом. Эта вещица демонстрировала практичность героини. Но вместе с тем и ту поверхностность, которой ее бойфренд терпеть не мог и которая заставила его еще более скептично относиться к мысли, что Лиза способна мотаться с ним по свету, пока он делает свои снимки, приносящие ему многочисленные награды. О таких поездках Джефф говорил: «Недосыпаешь. Редко моешься. А иногда пища приготовлена из того… на что ты смотреть не захочешь, даже когда оно еще живо». Грейс и Эдит хорошенько посмеялись над этим за салатом и стейками.

— Что вообще заставило этого бедного паршивца связаться с Лизой? — рассуждала Эдит.

— Похоть, — ответила Грейс, и они расхохотались.

— Может, лучше спросить, почему Лиза хочет быть с Джеффом, — сказала Эдит. — Что он может предложить ей, кроме богемной жизни, которой она на самом-то деле не хочет? И он не похож на человека, сжигаемого похотью, потому что постоянно пресекает ее заигрывания.

— О, это я как раз понимаю, — усмехнулась Грейс. — Тебе не доводилось хотеть кого-то, кто держит тебя на расстоянии вытянутой руки? Это очень эффективный метод соблазнения. — Она подумала о Доне и Джине. И о Кларке.

— Нет! — отрезала Эдит.

— Тогда, наверное, мне есть чему у тебя поучиться не только в плане одежды.

Впрочем, в действительности Эдит приняла от Грейс несколько подсказок относительно образа Лизы Фермой, который Хич полностью отдал им на откуп. Актриса вдохновила художницу сделать платье для первой сцены как можно более воздушным, и та создала потрясающее черно-белое платье с пышной юбкой, которая со сказочным шорохом струилась вокруг ног, как волшебная пыльца. Верх платья плотно охватывал талию и плечи, придавая фигуре стать балерины. Грейс присовокупила к этому собственные жемчужные бусы с серьгами, и Эдит воскликнула:

— Вуаля! Настоящая Лиза Фермой. В этом платье никто даже не заметит, что у тебя плоская грудь.

— Ну, ты ведь просто волшебница, подложила там ровно столько, сколько нужно, — восхитилась Грейс, благодаря усилиям Эдит чувствовавшая себя фигуристой и знойной.

— Тут никакого волшебства, — ответила Эдит. — Я предпочитаю думать о себе как о мастере портновской хирургии.

Грейс поежилась:

— Не люблю скальпели. Лучше буду думать о тебе как о фее-крестной.

— Не смей называть так меня вслух, если тебе дорога карьера, — пригрозила Эдит, направляя на Грейс свои блестящие ножницы из нержавеющей стали.

— Биббиди-боббиди-бу, — поддразнила ее Грейс, напев фрагмент песенки феи-крестной из мультфильма про Золушку.

— Эй! А ведь никто даже не догадывается, какая ты строптивица, Грейс Келли, — изрекла Эдит вроде бы раздраженным тоном, в котором, однако, музыкой звучали нотки уважения и удивления, согревшие душу Грейс.

Они с Ритой сняли квартиру на Свитцер-авеню в Западном Голливуде и подолгу прогуливались среди холмов вокруг близлежащего «Шато Мармон» в промежутках между съемками, пробами и другими делами, с потом выгоняя пропитавшее кожу напряжение трудовых будней киноиндустрии.

В их простой квартире, одной из тысячи подобных, расположенных в кубических зданиях на улице, обсаженной цветущими пурпурным цветом палисан-драми и миниатюрными пальмами, они по очереди готовили нехитрые трапезы и оставляли друг дружке сообщения о телефонных звонках, которые писали красной ручкой в желтом блокноте, хранившемся возле телефона на кухне. Возле имен симпатичных им людей они рисовали довольные рожицы и пляшущие фигурки, авозле несимпатичных — сердитые физиономии. Рита не поднимала эту тему, а Грейс не любопытствовала, но Сидни жил в Нью-Йорке. Грейс редко записывала в блокнот сообщения Ритиного мужа. Зато вестей от Олега Кассини становилось все больше.

Раз или два в неделю он присылал письма, а еще звонил и развлекал Грейс рассказами о «Персидской комнате» и «Копакабане», катках в Центральном парке и рождественских витринах сетевых универмагов. Каждый раз, вешая трубку, она чувствовала в теле напряжение, которое редко ослабевало само по себе, и нужно было что-то делать, например пойти на прогулку, почитать увлекательный роман или поработать. Накрывавшее ее чувство явно было страстным томлением, но Грейс толком не понимала, что ее влечет: Олег или Нью-Йорк.

Подписание договора на аренду квартиры стало для нее своего рода капризом, протестом против жизни в отеле, которой она была сыта по горло. Хотелось иметь такое место, где можно самой варить по утрам кофе и овсянку и хранить кое-какие фотографии и личные вещи, не таская их за собой с побережья одного океана на побережье другого всякий раз, когда появляется новая работа. Но, едва перенеся свои чемоданы в спальню и разложив их содержимое по полочкам шкафа, купленного в одном из антикварных магазинов Калифорнийской долины, Грейс вдруг почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

Она осела на кровать, и в ее груди теснились страх и грусть. Грейс говорила себе, что это глупо, что иметь квартиру в Лос-Анджелесе очень практично и это вовсе не значит, что она не вернется в Нью-Йорк. На самом деле она просто счастливица, ведь у нее хватает средств на то, чтобы таким образом сделать жизнь более удобной. Разве важно, сколько времени ей предстоит проводить в этой квартире? Имеет значение лишь то, что время съемок станет для Грейс чуть приятнее, если она будет знать, что у нее есть место, которое немного напоминает дом и где можно принимать друзей.

И ей в самом деле нравилось работать с Хичем. Каждый день съемок подтверждал это: она училась у Хича так же, как в Академии или у Сэнди, и узнавала от него ничуть не меньше. Он учил ее сдержанности, учил молчанию, которое обладало громадной силой и на сцене, и в кадре, учил, как продемонстрировать камере нужное количество эмоций, ни в коем случае не переигрывая. Однако он относился к ней не просто как к ученице; не воспринимая как равную (Хич никого не считал равным себе, что, как ни странно, лишь добавляло ему шарма), он явно полагал ее заслуживающим доверия профессионалом, мнение которого имеет значение. У них даже возник некий утренний ритуал, когда они обменивались шуточками про католиков. Хичкок ужасно радовался, если Грейс рассказывала анекдот, которого он никогда не слышал. Больше всего ему нравился тот, в котором мать-настоятельница идет на рынок и хочет купить для нужд монастыря сто десять бананов. Продавец говорит ей, что выгоднее приобрести сто: двадцать пять штук, а настоятельница отвечает: «Что ж, полагаю, лишние пятнадцать мы сможем съесть». А когда он рассказал ей, как две монахини ехали на велосипедах по булыжной мостовой, Грейс заметила:

— Ох, Хич, я же ходила в католическую школу для девочек. Чтобы меня удивить, тебе придется постараться.

Режиссер так расхохотался, что она даже испугалась, не задохнется ли он.

Грейс заново переживала все это в выходные, с наслаждением пересказывая каждую деталь в гостях у дяди Джорджа. Теперь, когда у нее тоже было чем поделиться, их разговоры больше не напоминали диалоги между наставником и его протеже, приблизившись к беседе двух равных собеседников.

— Ах, Грейс, — сказал Джордж однажды прохладным ноябрьским днем, когда вскоре после Дня благодарения они сидели у него дома в Палм-Спрингсе за остатками праздничного ужина, пока Уильям дремал, — я так рад, что ты нашла наконец-то человека, который ценит твой немалый талант.

— Ты хочешь сказать, нашла кого-то помимо тебя, — отозвалась она.

— Ну да. Мнению членов семьи никогда не доверяют так, как мнению посторонних. Поправка, — быстро добавил он. — Мы никогда не верим, если родные нас хвалят. Зато, если ругают, верим немедленно.

— Гм, — кивнула Грейс, согретая хлебной начинкой индейки и пониманием. «Какая жалость, что ты не мой отец», — чуть не сорвалось у нее с языка, но вместо этого она задумчиво проговорила: — Может, когда они плохо о нас говорят, мы начинаем хотеть стать непохожими на них.

— В моем случае так оно и есть, — кивнул Джордж, — но я всегда думал, что с тобой все по-другому.

— И как же?

— Ты по-прежнему ищешь их одобрения.

— А как же иначе? — спросила она. — Это же мои родители, мои сестры и брат.

— Возможно… иные предпочтения помогли мне заглушить их голоса у себя в голове, — стал рассуждать Джордж. — Видимо, у тебя все не так, потому что ты женщина, которая хочет того, чего приучены хотеть все женщины.

Грейс вздохнула и бросила взгляд на свои руки, на безымянный палец без кольца:

— Иногда мне хочется, чтобы все было по-другому.

— Никогда не отказывайся От своей правды, — сказал дядя. Потом, не дожидаясь ответа, взял со стола бутылку белого вина и вновь наполнил бокалы. — Оно отлично идет с тыквенным пирогом. И я хочу больше услышать о Джимми Стюарте.

Еще одной приятной неожиданностью этих съемок стало то, что их отношения с Джимом, по счастью, не имели ничего общего со служебным романом. С самого начала он вел себя исключительно профессионально, при знакомстве пожал ей руку и похвалил роли в «Ровно в полдень» и «Могамбо».

— Если ты думаешь, что она хорош© там сыграла, подожди, пока не увидишь «…набирайте “М”», — вмешался Хич, потому что этот фильм еще не вышел в прокат.

Грейс точно не знала, в чем тут дело — то ли в поглощенности Джима ролью героя, который держит ее героиню на расстоянии, то ли в его хорошем воспитании, — но он всегда оставался для нее всего лишь коллегой, ни разу не попытавшись стать кем-то иным. С тысяча девятьсот сорок девятого года он был женат на Глории Мак-Лин, но это вряд ли что-то значило — Грейс не нужно было далеко ходить за доказательствами, достаточно вспомнить Дона, Джина или Рэя Мил-ланда. И все же, когда Глория приехала навестить Джима на съемках и тот приветствовал ее нежным поцелуем в щеку, у Грейс возникло чувство, что эта пара обрела друг в друге нечто настоящее, те любовь и сердечную близость, что будут длиться вечно.

А потом ей стало казаться, что она влюбляется в Олега. Они встретились, когда Грейс нагрянула на неделю на Восточное побережье, чтобы навестить семью и проверить, как обстоят дела в Нью-Йорке. После ужина они пошли танцевать, и Олег, крепко прижав ее к себе, промурлыкал прямо в ухо:

— Когда же ты будешь моей, та cherie[20]? Я истомился по тебе.

И Грейс впервые за невесть какое долгое время почувствовала, как между ней и мужчиной медленно раскручивается длинная бархатная лента романтики. Вдобавок ей нравилось, что Олег не актер. Да, в своей сфере он был-настоящим творцом и потому понимал и честолюбие Грейс, и художественную сторону ее души, но не имел отношения к киноиндустрии, и этот факт делал отношения с ним более желанными и многообещающими.

Однако именно поэтому она и не спешила бросаться в объятия Олега. Ей не хотелось ставить под угрозу прогресс, которого она явно добивалась в «Окне во двор», ради обещавшего стать страстным романа с модельером. Точно так же ей не хотелось рисковать возможным будущим с Олегом, отвлекаясь от него на «Окно во двор». Грейс находила его весьма привлекательным, упивалась его интеллектом и остроумием и даже обнаружила, что думает о нем чуть ли не всегда, когда остается одна, представляя нежные разговоры и поцелуи, которыми надеялась с ним обменяться. «Подожди, — говорила она себе, когда тело начинало вибрировать от желания, — подожди. Веди себя на этот раз по-другому, и тогда, быть может, все выйдет иначе. Окончится иначе. Или, возможно, не окончится вовсе».

Пока что Грейс старалась сосредоточиться на заботе о себе, стремилась как следует организовать свою жизнь, чтобы, когда наступит время полностью переключиться на Олега, та не полетела бы под откос, как бывало прежде. Квартира в Лос-Анджелесе — хороший шаг на этом пути, как и съемки уже второго фильма у любимого режиссера. Еще она наняла человека, который занимался в Нью-Йорке ее финансами и так строил бюджет, чтобы в будущем ей удалось снять на Манхэттене другую квартиру, побольше и получше.

Проведя полдня в книжном магазине в Лос-Фелис, она принесла домой несколько томиков очаровавших ее стихов, а еще — последнее издание «Поваренной книги Бетти Крокер» и «Радость приготовления пищи». И на следующее утро испекла им с Ритой к завтраку черничных кексов.

— Боже, Грейс, они восхитительны! — сказала Рита, протягивая руду за очередным пышным сладким кексом.

— Вкусно, правда? Моя мать никогда не готовила ничего подобного на завтрак, — ответила Грейс, решив наладиться третьим кексом и налить себе еще чашку кофе. — Помню, все мое детство по утрам была овсянка. Ну, кроме Рождества.

Мысль, что можно печь самой, не отправляясь в пекарню на углу и не посылая туда кого-то еще, была сродни откровению.

Хич закончил съемки в январе 1958 года, и Грейс не могла дождаться, когда увидит готовый фильм. У нее было ощущение, что во время работы над ним произошло нечто совершенно особенное, и причиной этому — не вечеринки с совместной выпивкой, а то, что каждый, кто участвовал в съемках, полностью выкладывался, используя на всю катушку все свои навыки и таланты. Благодаря этому сожаление, которое она мимолетно испытала, отказавшись от роли Эди Дойл в фильме «В порту», давно ушло. Более того, благодаря «Окну во двор» давняя обида на Бродвей начала проходить, ее острота сглаживалась.

В обществе Хичкока, Джима и Эдит Грейс чувствовала, что ее ценят, как никогда не ценили в пору сценических выступлений и даже в первые дни учебы в Академии, ведь у Дона не находилось для нее достаточно добрых слов.

Порой, в редкие драгоценные моменты неподдельного оптимизма, Грейс думала, что «Окно во двор» может просуществовать очень долго. При всей своей любви к театру она знала, что великие фильмы живут куда дольше, чем постановки, даже если те очень надолго оставляют в репертуаре. Правда, некоторые картины переснимают заново, как, например, пересняли «Красную пыль», превратив в «Могамбо», но воссоздать магию других немыслимо. «Волшебник страны Оз», «Унесенные ветром», «Газовый свет» — эти фильмы снова и снова показывают по всему миру, и, следовательно, занятые в них актеры наслаждаются самой долгой карьерой в истории кинематографа.

Возможно, «Окно во двор» станет одним из таких фильмов. Время покажет.

Между тем Джей сказал, что в «Эм Джи Эм» хотят, чтобы Грейс перед возвращением в Нью-Йорк снялась в маленькой роли для «Парамаунт Пикчерс», и она без проволочек согласилась, потому что работа в «Мостах у Токо-Ри» давала ей редкую возможность осчастливить «Эм Джи Эм» маленькой нехлопотной ролью, вдобавок обеспечивавшей афиши, на которых ее имя соседствовало с именем всем известного Уильяма Холдена. Фильмы о войне снимались для ветеранов, которые хотели вспомнить свою славу времен Второй мировой и Корейской войн, это совсем не то, что «Окно во двор», но Грейс постаралась увидеть в этой работе нечто вроде исполнения патриотического долга. А в качестве приятного бонуса оказалось, что фильм понравился отпу.

— Наконец-то кино из тех, которое я смотрю и понимаю, а не вычурная дурацкая поделка этого олуха Хичкока, — сказал он, когда Грейс по телефону рассказала родителям о новой роли.

Такое замечание разбудило в ней ту юную мятежницу, которая в семнадцать лет упаковала всю свою жизнь в чемоданы, чтобы перебраться в Нью-Йорк. Швырнув трубку, она подумала: «Да что ты знаешь об искусстве, нетерпимый обыватель?!» Но спустя несколько дней ярость улеглась, и натянутые нервы начали привычно звенеть, заставляя чувствовать тревогу и растерянность, не давая видеть положительные моменты сложившейся ситуации, хотя Грейс очень этого хотелось.

Возвращение в нью-йоркскую зиму стало долгожданной сменой картинки, особенно если учесть, что оно сулило всепоглощающий роман с Олегом Кассини. Проснувшаяся в Грейс мятежница решила безоглядно влюбиться в него — и будь оно проклято, родительское неодобрение его разводов и русских корней!

Все начиналось плавно, с нескольких совместных ужинов и танцев, а потом наступил решительный момент: самое неожиданное и необычное свидание из всех, на которые она когда-либо ходила. Наказав ей надеть джинсы, а не вечернее платье, Олег, чтобы устроить «настоящий сюрприз», затащил ее в такси и отвез в бруклинскую пивнушку, где они, заказав пиво, смотрели, как поджарый молодой черноволосый парень по имени Ленни Брюс вышел на маленькую сцену, взял микрофон и исполнил комическую сценку, заставившую всех присутствующих хватать воздух ртом и держаться за бока. Она не веселилась так с детства, когда дядя Джордж брал ее с собой на кукольные спектакли и другие маленькие театральные постановки, которые давали по всей Филадельфии, — они ходили туда только вдвоем, скрываясь от неодобрительных взоров ее родителей-спортсменов.

— Как ты о нем узнал? — спросила Грейс Олега, широко раскрыв глаза, изумляясь и восхищаясь тем, что этот искушенный человек знал все не только о французском вине и Коко Шанель, но и о выступлениях полуподпольных комиков по городским окраинам.

— Мне нравится разговаривать с теми, кто у меня работает, с мужчинами и женщинами, которые режут ткань и строчат на швейных машинках. Они рассказывают, где в городе самая лучшая еда и самые лучшие развлечения. И посмотри-ка, ни одного фотографа! — Он обвел рукой прокуренный бар, скорее всего бывший подпольный клуб времен сухого закона, где теперь яблоку было негде упасть из-за толпы богемного народа, плевать хотевшего на Мэдисон-авеню.

Никто из этой публики даже не смотрел на них с Олегом, не говоря уже о том, что фотографов действительно не было. Взволнованная и радостная, она ухватилась за недавно сказанные Олегом слова:

— А что за еду хвалят твои швеи? Я проголодалась.

Он взял ее за руку и отвел в новое такси, а потом шепнул водителю, куда ехать, не сказав ей об этом ни словечка, сколько она ни умоляла. Ехали долго, Грейс даже стала нервничать — куда он ее везет? Но тут вдали показались знаменитое колесо обозрения и «американские горки», и она, повернувшись к Олегу, спросила:

— Кони-Айленд? В феврале?

— Я думал, ты хочешь, чтобы тебя удивили, — ответил он.

— Я поражена, — выдохнула она.

Когда они вышли из такси перед пиццерией «То-тонно», пронизывающий холодный ветер завыл у нее в ушах, и она услышала, как неподалеку разбиваются о берег волны. Вот уж где Грейс не ожидала оказаться сегодня вечером! Однако в пиццерии их приветствовали показавшиеся невероятными ароматы томатного соуса с травами, дрожжей, сыра и горящих углей. Воздух был влажным и горячим, и замерзшие щеки стало покалывать от тепла. Они уселись, заказали пива. Олег сказал официанту что-то по-итальянски, и тот немедленно принес корзинку теплых маслянистых хлебных палочек.

— Наверное, это самое вкусное, что я ела в жизни, — с полным ртом сказала Грейс. Она все никак не могла остановиться и съела почти все содержимое корзинки, а следом и свою половину пиццы.

Олег довольно засмеялся:

— Мне нравится, когда у девушки есть аппетит!

Он закурил и с сытой улыбкой откинулся на спинку стула.

Грейс вытерла руки и губы, наверное, сотой по счету крохотной салфеточкой и вздохнула с тем облегчением, которое наступает только после большого удовольствия.

— Но сейчас я вряд ли смогу пошевелиться, — в свою очередь, засмеялась она.

— Какая жалость! — сказал Олег, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу, а потом наклонился вперед и тихо проговорил: — Ведь я подумывал еще об одном сюрпризе.

Грейс решила, что мощная реакция ее тела на эти слова — знак от Бога, особенно если учесть, как она наелась. Потом они долго ехали обратно на Манхэттен и всю дорогу целовались, их пальцы скользили по губам, вдоль шеи, зарывались друг другу в волосы сперва в такси, а затем и в пустом лифте; и, наконец, едва переступив порог шикарного жилища Олега и закрыв за собой дверь, они немедленно повалились на пол.