Жизнь в белых перчатках

Глава 5

— А это от чьего кавалера? — вслух удивлялась Пруди, занося в кухню коробку с розами, обнаруженную перед дверью в их квартиру. — Клянусь, Грейс, у-нас ваз не хватит!

— Придется взять у мистера Чина на углу, — отозвалась Грейс, ища в сумочке любимую помаду и прохаживаясь в новых туфлях на каблуках по паркету их шестикомнатной квартиры.

На кухонном столе уже стояли две вазы с розами. Она посмотрела на красные лепестки, покачала головой и пожаловалась:

— У этих мужчин нет воображения!

Куда более впечатляющий букет из экзотических растений — орхидей и каких-то веточек с розовыми листьями, она никогда раньше таких не видела, — от Асмира Казми давно завял, да и его самого в последнее время нигде не было видно.

В конце сентября он сказал, что у него дела в Париже, и обещал быстро вернуться в Нью-Йорк. Но уже Хэллоуин, чуть больше чем через две недели на Бродвее состоится премьера «Отца», и, судя по всему, он пропустит дебют Грейс. Она и сама не понимала, почему так волнуется, — ведь не влюблена же она в этого темноволосого плейбоя с длинными ресницами. Впрочем, его внимание льстило и давало желанную передышку от общества дельцов и законников, с которыми она встречалась, выходя с подругами в свет. На их первое свидание Асмир повез ее кататься на лодке по Гудзону, а не потащил в «Вальдорф», «Плазу» или один из популярных ресторанов, понатыканных по всему Манхэттену, где господа из элитных пригородов ощущают себя в высшей степени аи courant[6], с покровительственным видом ведя под руку актрису.

После краха отношений с Доном ее на некоторое время отвратило от актеров. Когда она в конце лета вернулась в Нью-Йорк, только-только получив роль Берты в шедевре Стриндберга (ее партнером стал ни много ни мало сам великий Рэймонд Мэсси), то в первый же вечер встретилась с Доном. Встреча была тайной и оттого казалась еще слаще. После окончания сезона в Баксе, когда дядя Джордж предложил ей пройти прослушивание на роль в «Отце», она, не сказав родителям ни слова, села в поезд, а потом в ожидании результатов ожесточенно вязала шарф для Лизанны и пинетки для крохотной дочери Пегги. Ради того, чтобы просто скоротать время, она как раз собралась замахнуться на свитер для себя, но тут позвонил режиссер:

— Вы произвели на нас впечатление, мисс Келли. С нетерпением ждем вас на репетициях.

Грейс потребовалось все ее самообладание, чтобы не закричать: «Спасибо вам, спасибо! Это лучшая новость за весь день, за всю неделю, за весь год!»

Сбросив звонок, она немедленно позвонила дяде Джорджу и требовательно спросила:

— Что мы скажем маме с папой?

— Я как раз об этом думал, — отозвался он.

И, в точности как детектив из романов Агаты Кристи, разъяснил ей свой план: она будет жить в одной квартире со своей консервативной подругой из «Барбизона» Пруди Вайс, которую любит мать Грейс. Они поселятся в небольшом доме со строгим швейцаром — конечно, у дяди есть на примете подходящий — и с гостевой комнатой для членов семьи на случай, если тем захочется заехать и проверить, как у девушек обстоят дела с добродетелью.

Задыхаясь от тревоги и надежды, она объяснила все это родителям после семейного ужина дома, в Оушен-Сити, потому что именно в такой обстановке отец бывал спокойнее и великодушнее всего. «Но лучше тебе не встречаться с этим молодчиком Доном Ричардсоном», — тем не менее буркнул он. «Папа, — легким, небрежным тоном солгала Грейс, — я его месяцами не вижу. И если я что-нибудь поняла за лето, так это то, что буду слишком занята в театре, чтобы с кем-то там встречаться».

Мать скептически подняла бровь, но они с отцом разрешили Грейс поехать. По правде говоря, этим она была обязана Келлу. В июле тот снова выиграл соревнования в Хенли, и отец пребывал в прекрасном настроении, воспарив духом над всеми и вся. То, что не имело отношения к сыну и гребле, никак его не затрагивало, а потому побег Грейс в Нью-Йорк едва ли заслуживал большего, чем простое отцовское предупреждение:

Она еще даже не распаковала чемоданы в своей новой квартире на Шестьдесят шестой улице, когда Дон постучал в ее дверь, взял за руку и утащил в одно из их старых пристанищ. Поэтому первые ночи Грейс провела не в новой постели, а в давно знакомой. В то утро, когда она собиралась на первую репетицию, Дон застегнул на ней платье и смотрел с кровати, как она вставляет серьги, надевает очки и поворачивается к нему со словами:

— Как я выгляжу?

— Как будто собралась в «Блумингдейл», а не на работу.

Игнорируя раздражение, она игриво показала ему язык, подхватила сумочку и, поцеловав его в щеку, вышла в свежее сентябрьское утро. Она всегда знала, как одеться, и поэтому не позволила словам Дона посеять в ней сомнения. Но все же такое замечание из уст бывшего учителя подпортило ей настроение. Грейс знала о его недовольстве тем, что она так долго жила вне Нью-Йорка и, как он выразился, «выполняла папочкины приказы». Дон не мог принять то, что ей нужно родительское одобрение, и намеревался продолжать в том же духе. Он говорил: «Не понимаю, зачем ты так часто ездишь домой». И: «Ты востребованная модель, тебе даже не нужны их деньги, зачем тогда утруждаться?» А еще: «Чтобы стать настоящей актрисой, тебе придется отказаться от загородного клуба». На подобные замечания она отвечала пожатием плеч да порой твердым тоном напоминала: «Они — мои родители, Дон».

Однажды, когда Грейс это сказала, он поинтересовался:

— Ты когда-нибудь задумывалась, кем могла бы стать, будь у тебя другие родители?

— Зачем мне об этом задумываться? — спросила она, искренне шокированная. — Без них я не была бы мной. Со всем хорошим и плохим, что во мне есть.

Она увидела, как напряглось лицо Дона, когда он сжал зубы и покачал головой.

— До сих пор я не говорил тебе, но, считаю, ты должна об этом знать, — слишком напористо проговорил он. — Твой брат звонил мне и пригрозил, что изобьет меня веслом, если мы не прекратим встречаться.

— Зачем ты говоришь такие вещи? Келл не бандит.

Однако тихий голосок внутри (где же он обитал? в голове? в животе? в сердце?) прошептал: «Ты же знаешь, это может оказаться правдой».

— Можно вывезти парня из Филадельфии…

— Замолчи, Дон! — отрезала Грейс, разозлившись сильнее, чтобы заглушить этот голосок. — Ладно, ты не можешь смириться с моим успехом, но…

— Успехом? — засмеялся Дон. — Одна постановка на Бродвее, по-твоему, уже успех? Давай хотя бы дождемся рецензий, хорошо?

Тут Грейс схватила сумочку с ночными принадлежностями, выскочила из квартиры и захлопнула за собой дверь. «Подожди!» — воскликнул тоненький голосок внутри, но она все равно ушла.

В тот же вечер Дон позвонил, извинился, а через несколько дней, не получив от нее никаких известий, приехал в театр с коробкой ее любимых французских шоколадных конфет — запрещенный прием, конечно, ведь он был знаком с половиной труппы, и Грейс пришлось мило общаться с ним у всех на глазах. В тот же вечер он ухитрился напроситься в компанию, в которой она собиралась ужинать. Грейс пыталась этого избежать, но все равно каким-то образом оказалась в кабинке между Доном и секретаршей режиссера, краснощекой женщиной с облупившейся помадой по имени Ханна Симпсон. Грейс мужественно беседовала с ней на протяжении всего ужина, узнав все о ее детях-старшеклассниках, сыне и дочери, которые тоже хотели стать артистами, и престарелом отце с деменцией (тот, к вящему огорчению ее мужа, жил с ними в Квинсе). Отказываясь от вина, которое ей предлагали, она почувствовала чуть ли не отвращение, когда Дон зашептал ей на ухо:

— Мне правда очень жаль, Грейс, прости. Я уверен, отзывы будут великолепными. Ты теперь собираешься наказывать меня вечно?

Тогда она повернулась к нему и увидела на его лице ту же глупую влюбленность, что у всех тех парней, с которыми ей пришлось иметь дело, взрослея. А она-то думала, что Дон совсем другой! Но он был всего лишь старше и от этого почему-то казался еще более жалким. От того, чтобы отшатнуться от него или положить всему конец одной резкой фразой, ее удержало лишь слово, которое он использовал: «наказывать». Ведь именно так она думала о собственном отце и весной, и много-много раз в детстве: что он предпочитает наказывать ее молчанием. Разве сейчас она не поступала таким же образом с Доном? Пусть ей и не нравилось слушать, как критикуют ее родственников, но уподобляться им она тоже не собиралась. В конце концов, она затеяла всю эту историю с Нью-Йорком ради того, чтобы быть собой — настоящей Грейс Келли. Той Грейс, которую родители наконец-то смогут разглядеть, зауважать и полюбить.

Изогнув губы в извиняющейся улыбке, она под столом коснулась его руки и проговорила:

— Прости, что я в последнее время такая сумасшедшая. Просто я беспокоюсь из-за спектакля и… ну, в общем, немного не в себе.

Дон откликнулся с видимым облегчением:

— Очень тебя понимаю, ведь это такой большой прорыв. А нервничать нормально, это здоровая реакция. Но ты сыграешь великолепно, Грейс. Так же, как в округе Бакс. Даже лучше.

— Спасибо, Дон. Твои слова много для меня значат.

Так и было. Но это ничего не меняло.

Их маленький обмен любезностями удачно подвел к тому, что, когда Дон попытался увезти ее к себе на такси, она сказала:

— Не сегодня, Дон. Я ужасно вымоталась, мне нужно выспаться, иначе завтра я не смогу репетировать.

Потом ей пришлось отказать ему еще несколько раз, и он понял намек. Помогло и то, что, в последний раз явившись к ней без предупреждения, Дон увидел на почетном месте в центре обеденного стола вазу с великолепным букетом Амира. Урок был усвоен: связываться с коллегами по ремеслу рискованно. Тут нужна осторожность.

Хорошо, что ее театральная карьера пошла в гору, иначе Грейс куда сильнее разочаровалась бы. Но она находила совершенное и полное успокоение, выходя каждый вечер из метро на углу Сорок пятой и Бродвея, когда белые огни театров еще только загорались в осенних сумерках. Весь октябрь постановка по кусочкам собиралась воедино, пока Рэймонд Мэсси и Мэди Кристиане, которая играла ее мать, оживляли пьесу на сцене, где гуляли сквозняки. Это была самая большая сцена из всех, что видела Грейс, — и все они, актеры, словно понемногу подрастали и становились более статными, в точности как ей виделось в мечтах, — а ведь вначале, стоя на сцене, она казалась себе крохотной. Но пьеса обретала плоть и кровь, связи между ее персонажем и персонажами Рэймонда и Мэди устанавливались и крепли, декорации занимали свои места за ней и вокруг нее, и Грейс уже чудилось, что на сцене она становится больше.

За четыре дня до премьеры, двенадцатого ноября, она отпраздновала свой двадцатый день рождения в ресторане «Сарди» с Рэймондом, Мэди, дядей Джорджем, Пруди, Кэролайн, еще несколькими подружками по «Барбизону», которые до сих пор жили в городе, и их молодыми людьми. Не желая осложнений, она отправилась на свой юбилей холостячкой, чувствуя себя на миллион долларов в новом черном платье из «Сакса» с пышной шифоновой юбкой и декольте как у балерины. Скучая по матери — которая, впрочем, через несколько дней должна была вместе с отцом приехать на спектакль и для повторного празднования дня рождения в тесном семейном кругу, — Грейс надела еще и подаренное той на восемнадцатилетие жемчужное колье. Вечеринка вышла искрометной, полной возбуждения из-за приближающейся премьеры «Отца», со множеством тостов за здоровье и профессиональные успехи именинницы.

— Спасибо, дорогие, — сказала Грейс, задув свечи на шоколадном торте. — С вами, такими талантливыми и заботливыми, я чувствую себя сегодня самой везучей девушкой в Нью-Йорке, а значит, и в мире. Надеюсь, через пять дней вы будете думать обо мне так же хорошо, как я о вас.

Пока гости потешались над ее самоуничижением, Грейс подняла бокал с шампанским;

— За самых лучших из всех друзей!

Она почувствовала тепло на сердце, потому что знала; друзья не станут любить ее меньше, если спектакль — или она сама — провалится. Грейс относилась к ним точно так же. Однако где-то на задворках сознания мелькнули чьи-то насмешливые слова «девушка с обложки», и в горле встал тревожный комок, словно все, чем она наслаждалась этой ночью, было незаслуженным, украденным и вовсе ей не принадлежащим.

Брук Аткинсон написал в «Нью-Йорк таймс», что во время бродвейского дебюта Грейс показала себя «чарующей и податливой».

— Это потрясающе, Грейс! — сказала ее подруга детства Мари Рэмбо за кока-колой и чизбургерами в оживленной закусочной на следующий день после премьеры.

Вместе с остальной труппой Грейс не спала всю ночь, ожидая газетных откликов. Рухнув в шесть утра в постель, не смогла сомкнуть глаз, к одиннадцати проголодалась и позвонила подруге на работу, чтобы пригласить ту на ланч.

— Податливая… — хмурилась Грейс. — Что это вообще значит?

— То есть «гибкая». Это комплимент.

— Думаю, я предпочла бы быть дерзкой. Как Кэтрин Хепбёрн. Или Марлен Дитрих.

— Тогда тебе, наверное, нужно пересмотреть свои взгляды, — заметила Мари.

— Почему? Почему я не могу быть собой и при этом быть дерзкой?

— Потому что ты выглядишь как балерина, а не как тетка в брючном костюме, вот почему.

Грейс думала над этим парадоксом, жуя картошку Фри.

— Таких двужильных женщин, как балерины, днем с огнем не сыскать.

Мари закатила глаза:

— Боже, да ты сегодня настроена спорить. Радуйся отзыву, Грейс! Это положительный отзыв! И я бы сказала, что для первого выступления на Великом Белом Пути[7] ты показала себя фантастически.

Вечером, чуть взбодрившись от последовавшего за поеданием чизбургеров глубокого трехчасового сна, Грейс обнаружила в своей гримерке громадный букет из хризантем, роз и физалисов. К нему прилагалась написанная почерком Асмира записка: «Ни пуха ни пера! Забронировал столик в “Дельмонико”».

Никаких тебе «Пожалуйста, составьте мне компанию» или «Не согласитесь ли вы со мной поужинать». Асмир не разводил церемоний, и его уверенность чрезвычайно подкупала.

Прежде чем выйти для участия в первой сцене, Грейс мельком увидела его сидящим в ложе, с устремленным вниз оценивающим взглядом. К счастью, свет был слишком ярок, а ее собственное зрение — слишком слабым, чтобы наблюдать за ним, произнося свои реплики; тем не менее она чувствовала на себе его взгляд, передвигаясь по сцене, будто между ними возникла сокровенная и недозволенная связь; ей подумалось, что из-за этого ее игра стала чуть более дерзкой.

После, когда она надевала перчатки и гадала, стоит ли вообще идти в «Дельмонико» — возможно, лучше всего держать Асмира на расстоянии, просто наслаждаясь издалека его восхищением, — один из рабочих сцены постучал в дверь и просунул в гримерку голову:

— Мисс Келли? Вас ждет машина у служебного входа. Подслоями пальто и платья ее тело мгновенно и ярко отреагировало на это сообщение и все, что оно подразумевало. Она хотела привлекательного, загадочного Асмира. А он, похоже, точно знал, как ее соблазнить.

— Очень рад, что вы смогли ко мне присоединиться, — сказал он, целуя кончики ее затянутых перчатками пальцев.

— Ну, похоже, вы не оставили мне выбора, — ответила она. Вопросом это не было.

— Со мной у вас всегда будет выбор, — сообщил Асмир, усаживаясь за столик и прикрывая колени белой салфеткой. — Но я намерен информировать вас о своих желаниях.

— И чего же вы желаете, мистер Казми?

— Чтобы самая прекрасная и талантливая молодая актриса Нью-Йорка сегодня со мной отужинала, — улыбнулся он, и лишь увидев эту улыбку, которая с головой выдала его нетерпение, Грейс поняла, как Асмир на самом деле молод.

Она где-то читала, что Казми двадцать шесть, но черные волосы и темные глаза придавали ему вид человека без возраста. Разоблачала его только улыбка.

— Нелепо говорить такие вещи, когда в спектаклях играют Вивьен Ли и Джин Тирни, — сказала она, усаживаясь и тоже застилая колени салфеткой.

Асмир движением руки отмел это скромное заявление:

— Вам нужно научиться ценить себя, мисс Келли. Сегодня вы прекрасно выступили. Знайте себе цену! Такая уверенность очень привлекательна в женщинах.

«Не для всех мужчин», — отметила она про себя.

В любом случае у нее возникло ощущение, что подобные качества Асмир ценит только в любовницах, а в жены захочет взять совсем другую женщину.

«Только вряд ли он собирается сделать мне предложение», — подумала Грейс, заказывая бокал шампанского и начиная расслабляться.

Удивительно, впрочем, что сделать ее своей любовницей Асмир также не пытался. Перед тем как он опять уехал из Нью-Йорка, они встречались еще дважды и оба раза целомудренно ужинали, а потом, после единственного поцелуя, такси увозило ее домой. К собственному изумлению, это принесло ей облегчение. У нее было чувство, что, если он пойдет дальше, она не откажет, и это приведет к проблемам. Грейс уже представляла, как влюбляется в него, как ее затягивает на его орбиту, как хочет все большего и не понимает, почему он не может удовлетворить это желание. Даже при существующем положении вещей ей уже хотелось большего — не конкретно от него, а от мужчины такого типа вообще, от мужчины, который не пугается ее взглядов и стремлений, а, наоборот, способен их оценить, заставив ее забыть обо всех сомнениях относительно себя самой.

В тот вечер, во время представления «Отца», когда родители, Лизанна и Келл сидели в зрительном зале, все внутренности Грейс будто завязались в тугой узел. Отчасти ей даже хотелось видеть за кулисами Дона, ведь он, единственный из всех знакомых актеров, знал ее семью и мог понять, как она нервничает. Возможно, тогда ей стало бы легче. Впервые за все эти годы ее в буквальном смысле слова стошнило перед выходом на сцену.

«Соберись, Грейс, — приказала она себе. — Покажи им, на что ты способна». Но когда на кону стояло столько всего, сделать это было сложно. Провал не только уменьшит ее шансы на новые роли, но и докажет отцу, что она именно такая, какой он всегда ее считал: слабачка, младшая сестра Идеальной Пегги, его обожаемой Ба. А бонусом подтвердит недоброжелателям из Академии, что она действительно всего лишь девушка с обложки.

В очередной раз возблагодарив Бога за плохое зрение, Грейс умудрилась отыграть пьесу, не имея ни малейшего понятия как. Она знала, что говорит нужные слова и делает правильные движения. За кулисами и в антракте Рэймонд Мэсси и другие коллеги утверждали, что это ее лучший спектакль. Раньше она думала, что поймет, если сыграет особенно хорошо, но в тот вечер будто оказалась в ином измерении, двигаясь и говоря как во сне. Собственные реплики доносились словно издалека.

Когда зрительный зал одобрительно взревел, сон растаял, все вокруг внезапно стало вполне реальным, звуки включились на полную мощность, и Грейс чуть не оглушили аплодисменты. Зрители вскакивали на ноги, свистели. Актеры вскинули вверх сцепленные руки, ожидая, когда режиссер тоже выйдет на поклон, и, стоя в общей цепочке, она щурилась в зал и никак не могла отыскать там родителей. Все было в серебристо-черной дымке, Грейс, чувствуя вибрацию аплодисментов, начинавшуюся от пола сцены и поднимавшуюся по ногам в грудь, улыбалась так широко, что заболели щеки.

Потом вся семья сгрудилась вокруг нее в гримерке.

— Ты играла потрясающе! — воскликнула Лизанна.

И даже Келл не удержался:

— Я впечатлен, Грейс. Отличная работа.

Мать крепко обняла ее, благоухая духами «Шанель номер пять», и шепнула на ухо:

— Прекрасно, просто прекрасно… — Затем отошла на расстояние вытянутой руки и заявила во всеуслышание: — Кто бы мог подумать, что малютка Грейс Келли из Ист-Фоллса проложит себе путь на Бродвей!

А отец, к удивлению дочери, процитировал «Таймс»:

— «Чарующая и податливая Грейс Келли». Впрочем, не то чтобы кто-то в нашем городе читал нью-йоркскую прессу.

Сердце отчаянно сжалось в безмолвном протесте, но она ничего не ответила.

В открытую дверь гримерки вошел Рэймонд Мэсси и остановился, увидев собравшихся.

— Грейс, я уязвлен! — пошутил он, демонстративно хватаясь за сердце. — Почему ты не пригласила меня на свою вечеринку?

Благодарная за такое вмешательство, она, задыхаясь, сказала:

— Рэймонд, это мои родные, они приехали прямиком из Филадельфии. — И представила каждого по отдельности.

Обмениваясь рукопожатием с отцом, Мэсси жизнерадостно проговорил:

— Джек, я сто лет тебя не видел. Даже не знал, что Грейс — твоя дочь. Как ты, черт подери?

Глаза Грейс широко раскрылись, и она спросила:

— Так вы знакомы?

— Встречались на армейском турнире по гольфу после войны. Конечно, твой отец всех нас побил, — со своим обычным добродушием ответил Рэймонд. Потом, обращаясь непосредственно к Джеку, сказал: — Ты, должно быть, очень гордишься своей юной Грейс.

— Я горжусь всеми своими детьми, Рэймонд. Ты слышал, что Келл этим летом второй раз победил в Хенли?

Рэймонд удивленно поднял бровь, а Грейс и Дизайна обменялись снисходительными взглядами, говорящими: «Ну что тут поделаешь? Папа есть папа». Мать улыбнулась, будто вторя словам «Я горжусь всеми своими детьми». Под жесткой броней корсета Грейс почувствовала отцовское пренебрежение, будто удар кинжала в живот. «Мне предстоит еще долгий путь». Эта мысль одновременно возмущала и успокаивала, возвращая в детство, в мир без запутанных и зачастую противоречивых чувств мужчин вроде Дона и Амира или коллег по ремеслу вроде Фей и Рэймонда.

Там, в детстве, она освоила все правила и знала, как себя повести, чтобы получить то, что ей хочется, — в разумных пределах, конечно, неизменно в разумных пределах. Благоразумие и приличия — вот два тирана создавшего ее мира.