Жизнь в белых перчатках

Глава 34

Релиз просочился в прессу до того, как Ренье одобрил его окончательный вариант, и до того, как они обсудили ответы на неизбежные вопросы репортеров.

— Как это произошло?! — требовательно вопрошала она, швырнув на стол помощницы три разные газеты с крупными броскими заголовками: «Грейс Келли возвращается в кино», «Грейс и Хичкок воссоединяются» и «При нцесса покидает свою башню».

Ее помощница Марта, кажется, готова была расплакаться, уже когда Грейс ворвалась в комнату. По всему кабинету звонили телефоны.

— Я не знаю, что случилось, — прошептала она. — Мне очень жаль, Грейс.

— Ренье ненавидит, когда газетчики используют мою девичью фамилию, — кипела та.

Ее сердце отчаянно колотилось, а лицо покраснело. Она уже видела, что будет дальше: гнев Ренье, крики, обвинения — мол, ей не хватило осторожности, следовало понимать, что к чему, она же не первый день княгиня, нельзя быть настолько беспечной.

И он будет прав. Она не справилась. Фатально. И теперь заплатит за единственную попытку вернуть себе свою карьеру — и свою свободу.

Грейс в буквальном смысле затошнило, она даже провисела несколько минут над унитазом, но желудок был пуст: она еще не успела проглотить свой обычный утренний кофе или овсянку и вообще в последние дни мало что ела, так возбуждало ее будущее объявление о возобновлении карьеры и сами предстоящие съемки.

Кто так с ней поступил? На ум пришла сестра Ренье, Антуанетта, которая никогда ее не любила. Но как она узнала о съемках? Грейс была осторожна и доверила тайну лишь очень ограниченному кругу. С другой стороны, она знала, какими вероломными бывают порой родственники, и могла не заметить какого-нибудь шпиона, которого Антуанетта ввела в ее окружение.

Но кто этот шпион? Не Марта — кажется, статьи расстроили ее не меньше, чем саму Грейс. Вернувшись в свой кабинет, Грейс увидела, что стопка, в которую помощница складывала послания от журналистов, требующих комментариев, все растет.

— Один из них, — сказала Марта, — сказал, что эта новость удивила даже самого Хичока. Он обрадовался, но и удивился.

Грейс застонала. Ренье должен вернуться из Парижа ближе к вечеру. Нужно постараться к тому времени как-то решить эту загадку. Чем больше она думала, тем сильнее убеждала себя, что виной всему Антуанетта.

— Кто-нибудь говорил с Ренье? — спросила Грейс.

Марта покачала головой:

— Он с самого утра на встрече с де Голлем.

Значит, Грейс получила отсрочку.

— Хорошо, — сказала она. — Вы разговаривали с секретарем Ренье?

— Он тоже не делает никаких комментариев, пока мы не получим официального сообщения от вас с князем.

Грейс кивнула.

— А он знает, как это произошло?

Помощница снова мрачно покачала головой.

— Кто-нибудь беседовал с людьми Антуанетты? — прошептала Грейс.

Глаза Марты округлились.

— Нет, — сказала она, сразу уловив намек.

— Может быть, вы с Пьером найдете способ… добыть информацию? Вместе? — спросила Грейс.

Явно обрадовавшись новому заданию, которое избавит ее от ответов на телефонные звонки, помощница кивнула.

— Сейчас и займемся, — сказала она, поднимаясь из-за стола и косясь на телефон, который снова зазвонил.

— Пусть себе звонит, — велела Грейс.

Через насколько часов Марта доложила, что они с Пьером расспросили людей Антуанетты, но никто не знал ни о каких утечках информации.

— Вы им верите? — спросила Грейс.

Марта пожала плечами:

— Разве их поймешь?

Грейс в отчаянии гадала, нужны ли вообще доказательства. Антуанетта годами совершала попытки свергнуть и дискредитировать брата. Грейс собралась объявить ее виновной в том, что случилось, неважно, с доказательствами или без, потому что не сомневалась в своей правоте.

Она целый день нервно расхаживала по кабинету, размышляя вслух вместе с Мартой, потом ушла на долгую прогулку в сад, чтобы скрыться от адских телефонных звонков, за ужином с детьми едва запихнула в себя крошечную порцию спагетти и попыталась в ожидании Ренье посмотреть телешоу.

Когда он наконец явился, уже стемнело, и в их крыле дворца стояла тишина. Ренье не казался рассерженным. Виду него был несколько удивленный, вот и все.

— Не ожидал, что ты не спишь, — сказал он, пересекая комнату, чтобы налить себе бокал виски из хрустального графина.

— Я… — Во рту у нее пересохло. — Я хотела увидеть тебя перед сном. Можно и мне немного? — кивнула она на его бокал.

Ренье с легкой улыбкой налил ей тоже и протянул бокал, спросив:

— Тяжелый день?

Жидкость с дымным привкусом обожгла язык, горло, живот.

— Уверена, ты знаешь из-за чего, — ответила она и подумала: «Почему он не злится?»

— Я читал газеты, — сказал Ренье, а потом пожал плечами. — Чего ты ожидала? Ты должна была знать, что это произойдет.

Грейс совсем растерялась, ведь муж вел себя так, будто все в полном порядке.

— Я не позволяла публиковать релиз, потому что ты его пока не одобрил.

— Грейс, мы оба знаем, что мои слова не имели бы никакого значения. Ты твердо решила это сделать. Я передал все в твои руки.

— Но ты попросил релиз на одобрение, и я собиралась выполнит», твою просьбу, — отозвалась она, снова растерявшись, как порой случалось с ней во время разговоров с Ренье.

— Это не имеет значения, — сказал он.

«Не имеет значения?»

В прежние времена Грейс возблагодарила бы мужа за принятие ситуации, гибкость и готовность прощать. Но сейчас ей было известно, что он наверняка ожидает чего-то взамен. Мысли вернулись к тем месяцам, когда он ухаживал за нею, сделав так, чтобы она почувствовала себя понятой и любимой, лишь для того, чтобы заявить перед репортерами, что у княгини Монако есть более важные обязанности, чем сниматься в кино. А потом единолично запретил в княжестве, где они предположительно правят вместе, все фильмы с ее участием.

— Какой ответ ты хочешь дать? — спросила она, собираясь впредь поступать в точности как он скажет, чтобы его гнев, который неизбежно разгорится в будущем, не полыхал слишком сильно.

— Я просил тебя только об одном: чтобы ты снова стала собой, — сказал Ренье. — Пока что этого не случилось. Пока что все происходящее превращает тебя в нервную рохлю. Решать тебе. Ты сможешь сняться в кино и найти себя? Или это окажется таким стрессом, что окончательно выбьет тебя из колеи? Мне бы очень не хотелось, чтобы пострадала твоя актерская игра и ты получила плохие отзывы, и в той же мере я не желаю, чтобы Монако пришлось заскучать по своей княгине.

— И я тоже, — тихо промолвила Грейс, удивляясь, почему после его слов вновь чувствует себя утопающей. Муж заботился о ней. Он желал ей успеха, хотел защитить от неудачи. Отчего же тогда у нее появилось ощущение, что успех невозможен?

Несмотря на все старания Марты, Грейс так и не выяснила, кто слил релиз, и пока пресса бурлила сплетнями о «Марии», никого не удовлетворяло то, что говорили она сама, Хичкок или Ренье. Некоторые газеты зашли так далеко, что публиковали заведомую ложь вроде того, что Монако разорено и Грейс вынуждена сниматься, чтобы добыть денег для княжества. Чтобы доказать нелепость этих домыслов, она заявила, что намерена отдать весь свой гонорар на благотворительность. Масла в огонь подлили на студии. «Эм Джи Эм», заявив, что там, конечно, рады возвращению Грейс на экраны, но Хичкок не просил и не получал разрешения снимать ее на студии «Парамаунт».

Расстроенную и нервную Грейс днем почти все время мучила тошнота, а по ночам вместо того, чтобы спать, она репетировала ответы на вопросы журналистов и придумывала себе оправдания. Она теряла вес и чувствовала себя в таком напряжении, какого не испытывала с дней, предшествовавших ее свадьбе. И пребывала в таком состоянии уже почти месяц, когда позвонил Джей:

— Как ты там держишься, пташка Грейс?

— Не слишком хорошо, — призналась она. — Кажется, мне с этим не справиться.

— А что говорит Ренье?

«Хороший вопрос», — подумала Грейс. Ренье не говорил ничего. Пусть это было невероятно, но он молчал. Если он не пропадал на переговорах с французскими официальными лицами о будущем Монако, то просто заявлял ей: «Это твое решение».

— Он заявляет, что все зависит от меня, — ответила она, думая про одобренное им высказывание, где говорилось, как абсурдно, что в наше время некоторые мужья пытаются мешать карьере жен. «Но ведь ты это сделал, — кричало что-то внутри нее, — пусть не сейчас, а когда мы только собирались пожениться!»

— Молодец какой, — отозвался Джей.

Услышав комплимент, который ее агент сделал ее же мужу, Грейс почувствовала, как в голове что-то со щелчком встало на свои места. Не нужно было больше задаваться вопросом, какой Ренье прок от происходящего, потому что это стало совершенно ясно: сейчас он выглядит мужем, которые поддерживает свою жену, хотя в действительности бросил ее на произвол судьбы среди бушующих волн. Как ей объяснить, что на самом деле между ними происходит? Как рассказать, что он разрешил ей делать что угодно, но не помогает ни поддержкой, ни любовью, вообще ничем? Он просто бездействует.

Или это хуже, чем бездействие? Уж не подставляет ли он ее, как предположила мать, не пытается ли устроить ее провал?

— Да, — согласилась Грейс, понимая, что должна создавать хорошее впечатление, если хочет добиться своего. Теперь, когда она поняла, что за игру ведет муж, у нее появился шанс победить. — Бедный Ренье, — проворковала она, — у него забот полон рот и без этих дурацких шпилек насчет моего возвращения в кино.

— Я тут подумал, — начал Джей, и Грейс услышала предостережение в его тоне, — знаешь, ведь это не единственная возможность, которая тебе представится. Сейчас возникает куча ненужных осложнений. К примеру, я мог бы добыть для тебя великолепный сценарий от «Эм Джи Эм», и тогда проблем с их стороны не будет.

— Пташка Джей, я не собираюсь снова читать сценарии пачками. Хич — особенный режиссер. И этот его фильм особенный.

«Это мой единственный шанс, — думала она. — Если я его упущу, с кинематографом для меня будет покончено». Она всем своим нутром ощущала, что так и есть, а еще знала, что объяснить это кому бы то ни было невозможно. Особенно сейчас, когда ставки так высоки и все происходит на глазах у публики. Если она не снимется в «Марии», то не снимется больше нигде.

— Не согласен, — сказал Джей. — Подумай об этом, Грейс. Может быть, сейчас неподходящее время.

— Я подумаю, — пообещала она.

Но подумать ей предстояло о другом. О том, как повернуть вспять течение. Она однажды уже проделала это при помощи фотосессии на Ямайке, когда отстояла перед Дором свою точку зрения и добилась от «Эм Джи Эм» того, что ей было нужно. Она сможет это сделать снова.

Однако тогда, в то время, она не была матерью. Не была женой, да и подданных, дай Бог им счастья-здоровья, у нее тоже не было. Граждан Монако уже интервьюировали и опрашивали, и подавляющее большинство считали, что Грейс — не одна из них, никогда не была одной из них и то, что она собирается сниматься в Калифорнии, только лишний раз подтверждает их предчувствие: рано или поздно она их покинет. Она до сих пор оставалась prineesse americaine[30] , так и не став notre Princesse bien-aimee[31]. Каждый раз, когда ее посещала какая-нибудь идея — а все ее идеи сводились к тому, чтобы игнорировать прессу, а потом без дальнейших комментариев приступить к съемкам, — она думала и думала, как эта идея повлияет на ее жизнь.

Рано или поздно она неизменно возвращалась к мыслям о детях. Возможность оставить их Ренье и уехать сниматься в этом фильме, а потом и в других даже не рассматривалась — она точно знала, что в этом и состоит подвох ее брачного контракта: в таком случае ей никогда больше не увидеть Каролину и Альби. Да, ей по душе пришлась мысль больше никогда не видеть Монако, а судьба шекспировских изгнанников казалась романтичной и привлекательной, но она не могла даже представить, что никогда не увидит своих детей.

Если Грейс не покинет Ренье, но огорчит его, отправившись сниматься в кино вопреки его чаяниям, что помешает ему оперативно забрать у нее Каролину и Альби? Он и так почти лишил ее общества сына, с горечью думала она. Если не считать выходных и каникул, она редко видела Альби, ведь в его ежедневном расписании было множество занятий, подобающих юному наследнику короны. Ренье мог проделать то же самое и в отношении Каролины.

Грейс припомнила их переписку допомолвочных времен, где они обсуждали, как хотели бы растить своих детей. Сейчас она понимала, что из всех проверок, которые ей пришлось пройти до свадьбы, эта была самой важной. Она писала тогда, что больше всего на свете хочет для своих детей свободной жизни, которую описывал сам Ренье. Первый из мужчин, кто помог ей представить себе такую жизнь и дал прочувствовать силу подобного детства, которого, увы, не было ни у одного из них. И вот теперь, когда у нее было двое замечательных детей, маленьких людей, не знавших пока эгоистичности и жестокости окружающего мира, ей еще больше верилось в эту мечту. Она ощущала огромное желание как можно дольше оберегать своих детей. Дать им возможность оставаться детьми.

Действительно ли Ренье верил в те картины детства, которые когда-то нарисовал перед ней? Она думала, что да. Это не было ложью. Наверняка.

А его обожание, его вожделение — были ли они настоящими? Вероятно, были, ведь он, в отличие от самой Грейс, не учился актерскому мастерству.

Впрочем, он учился быть князем, что, наверное, почти то же самое.

Грейс никогда не входила в число тех, кто пытается залить горе вином, но раньше ей не доводилось чувствовать себя заключенной в такую вот ловушку собственного тела и разума. Единственная возможность побега, которую она придумала, — выпить чего-нибудь покрепче. Смешав джин с тоником, она быстро опустошила бокал, и на пустой желудок ее тут же повело.

Теперь ей стало ясно, что, как бы Ренье ни относился на самом деле к ней, к отцовству и так далее, важнее всего для него было ее отношение к таким вещам. То, что она готова была даже заплатить за них деньгами, оставить карьеру и родину. Он увидел в ней эту готовность, это отчаянное желание жизни, которую он собирался ей предложить, и это было для него главным.

Она выпила еще порцию джина с тоником и почувствовала себя совсем пьяной.

Ей очень хотелось поговорить с кем-нибудь, излить душу и получить утешение, но кому она могла позвонить? Признаться во всем этом она не могла. Никому на свете.

Грейс позвонила Марте, решив, что ее подвыпивший голос сойдет за нездоровый, а потому можно сказаться больной, отменить все дела и поручить детей няне. Еще один бокал джина с тоником — и она уснула прямо на диване в своем кабинете.

Проснулась Грейс в темноте, хотя часы показывали только девять вечера. К счастью, дети спали, а Ренье отсутствовал. Выпив большой стакан воды и съев кусок намазанного маслом багета, она налила себе бокал вина и вышла с ним из дворца. Не направляясь никуда конкретно, даже не думая о том, куда несут ее ноги, Грейс в какой-то момент оказалась в саду. Но даже запах жимолости и легкий бриз, шелестящий в листве деревьев, кустов и плетистых роз не утешали ее. Она прислушалась к отдаленному звуку волн Средиземного моря, набегавших на песчаный берег. Удар и откат, удар и откат…

Грейс остановилась на том же самом месте, где они с Ренье беседовали семь лет назад, когда она забыла о фотографах «Пари Матч», забыла, какое уродливое на ней платье, почувствовала себя просто девушкой, встретившей весенним деньком привлекательного, загадочного мужчину.

Облокотившись на каменную стену и держа широкий изящный бокал над обрывом большим и средним пальцем, Грейс попыталась вспомнить, каково это — быть той девушкой. Тогда она только что выиграла «Оскара»; обставляла прекрасную квартиру на Манхэттене; предвкушала вечернюю встречу с тайным любовником. Но все это казалось незначительным по сравнению с тем, чего у нее тогда не было. С тем, что у нее есть сейчас. Та девушка не ощущала себя более свободной, чем женщина, в которую она превратилась.

Инстинктивно она крепче вцепилась в бокал и отдернула руку, пролив вино на джинсы и джемпер. А потом изо всех сил швырнула бокал, наблюдая, как он исчезает, поглощенный вечерними тенями.

Звон донесся до ее ушей, когда стекло разбилось о камень и где-то далеко внизу разлетелись осколки.

Этого оказалось недостаточно.

Согнувшись пополам, сжав руки в кулаки, Грейс выла в ночи проклятия, которые проглатывал водоворот, пока не обнаружила, что, запыхавшись, стоит на коленях, кажется расцарапанных о грубые камни дорожки.

Пошатываясь, она вернулась во дворец и заперлась у себя в комнате.

Грейс проводила там целые дни, выходя лишь на час или два после обеда, чтобы поиграть с Каролиной. С собой она всегда брала пачку бумажных носовых платков — ведь у нее якобы была простуда. Красный и заложенный нос убедил бы в этом кого угодно.

Где-то неделю Ренье практически не общался с ней, разве что каждый вечер спрашивал по телефону или с другой стороны их кровати:

— Я могу что-то для тебя сделать?

«Разведись со мной, — думала она. — Дай мне свободу, но позволь видеть детей».

— Нет, — отвечала она вслух.

Однажды свежим солнечным утром Грейс проснулась и вспомнила слова, которые Форди сказал ей перед смертью ее отца: «Я видел тебя с твоими ребятишками. Они тебя любят, а ты обращаешься с ними как с принцем и принцессой… ведь они и есть принц и принцесса. Вот и продолжай в том же духе. Это и исцелит боль, которую ты сейчас чувствуешь».

«Надеюсь, ты прав, Форди. Искренне надеюсь, что ты прав».

Она приняла душ и, стоя под обжигающими струями воды, терла себя мочалкой, намыленной пахнущим розами мылом. А потом сделала то, чего не делала уже несколько недель, — нарядилась. Выбрала повседневное, но отглаженное хлопчатобумажное платье, надушилась, накрасилась, надела драгоценности и набросила на плечи свитер, завязав его рукава на груди. В детской Каролина бросилась к матери и обвила ее руками. Та сглотнула комок, подступивший к горлу, опустилась на колени и тоже обняла дочь.

— Мама, ты такая красивая! И без платочков!

Грейс засмеялась, игриво коснувшись кончика носа Каролины:

— Какая ты у меня проницательная девочка! Да, маме гораздо лучше. — Пусть она солгала, но лишь потому, что знала: единственный способ убедительно вжиться в роль — начать ее играть. — Давай заберем Альби из школы.

Глаза ее пятилетней дочери округлились:

— Правда?

— Да! А потом поедим мороженого!

Каролина завопила от восторга и помчалась собирать в путь свою любимую куклу. Грейс рассказала начальнику охраны Альби о своих планах, и, когда тот потянулся к трубке, по-видимому, чтобы согласовать все с Ренье, остановила его, резко бросив:

— Я его мать. Я могу забрать его из школы!

Охранник кивнул. И хотя Грейс не сомневалась, что он позвонил Ренье, стоило только ей удалиться, произнести эти слова и поступить вопреки ожиданиям все равно было здорово.

Троица прекрасно провела день. Они поедали гигантские рожки с мороженым и бегали по пляжу в закатанных брюках, которые все равно промокли. Грейс получила удовольствие даже от посещения зоопарка Ренье, где они навестили любимых животных Альби. Ребятишки наперегонки помчались по саду, а Грейс думала, с какой радостью смотрел бы на них сейчас ее собственный отец, который любил подначивать детей на состязание. Когда пришла пора ложиться, оба совершенно вымотались, и Грейс почитала им перед сном свои любимые книжки, сидя на Каролининой кровати. Малыши устроились по обе стороны от нее, опустив ей на грудь тяжелые головки. Она вдыхала запах их волос с примесью ароматов детского шампуня, солнца и соли. Тела детей были теплыми, мягкими и расслабленными.

Когда они уже засыпали, Ренье заглянул в детскую, и Альби, вскочив, бросился к отцу обниматься с криком:

— Папа!

Каролина последовала за братом.

Грейс осталась на кровати, чувствуя себя опустошенной и обиженной оттого, что их маленькая идиллия нарушена.

— Не позволяй мне вмешиваться, — сказал Ренье, сияя от проявления детской любви.

Она поднялась. Ноги болели, суставы казались негибкими от целого дня бурных развлечений. После всего, что она поняла сегодня, созерцание Каролины и Альби, повисших на отце, легло тяжестью на сердце, хотя с самого утра ей было легко и радостно.

— Пора спать! — строже, чем собиралась, даже несколько раздраженно сказала она.

Грейс не хотела расстраиваться из-за детей, в этом как раз и заключался весь смысл ее затеи, но она слишком устала, чтобы прямо сейчас разбираться с этой проблемой.

В конце концов она уложила их. Ренье дожидался ее в спальне.

— Слышал, ты сегодня забрала из школы Альби, — сказал он тем нейтральным тоном, которым разговаривал с ней уже неделями.

— Да, — просто ответила она. — И собираюсь делать это чаще.

Ренье хранил молчание.

Грейс села перед трюмо, чтобы снять серьги и наложить на лицо кольдкрем. Тогда он произнес:

— И как же ты это сделаешь, если будешь сниматься?

— Я не буду сниматься, — ровным голосом отозвалась она. — Я собираюсь отказаться от роли. Завтра подготовлю заявление.

Муж ответил не сразу. Она видела его отражение в зеркале у себя за спиной. Его лицо было непроницаемо. Наконец он проговорил:

— Мне жаль, что так вышло.

— Я знаю, дорогой, — отозвалась Грейс, стирая салфеткой крем вместе с остатками макияжа и грязью дня. Потом повернулась к нему. — Но прежде чем отослать заявление, я хочу поговорить с тобой насчет детей. И насчет Монако. Если я не буду применять свои таланты в фильмах, нужно использовать их где-то еще. А тебе нужно меня выслушать.

Кровь бежала по ее жилам, как волны по океану, Грейс слышала ее биение в ушах. Но на этот раз у нее не было ощущения, будто она тонет.

Муж сухо произнес:

— У меня завтра ранний подъем. Много дел.

— Я сейчас закончу, — ответила она.

Кольдкрема оказалось недостаточно, чтобы дать Грейс ощущение чистоты, поэтому она приняла душ, и ей стало легче. Прямо в ночной рубашке она босиком прошла по коридору и заглянула вначале к Каролине, а йотом к Альби. Оба они крепко спади, пребывая в блаженном неведении относительно того, что произошло между их родителями.