Жизнь в белых перчатках

Глава 14

Как она и предполагала изначально, их роман с Рэем Милландом оказался четко привязан к определенному времени и месту. Его желание оказалось не таким безграничным, как он заявлял, что, говоря по совести, вполне устраивало Грейс. Лето подходило к концу, ей предстояло вернуться в Нью-Йорк, чтобы прослушаться на роль Роксаны в «Сирано де Бержераке», а напряжение от необходимости скрывать встречи с коллегой по съемке утомляло чем дальше, тем сильнее. Она дала Рэю возможность мягко расстаться с ней за ужином с шампанским с устрицами («Мюриэль всегда так мила со мной и детьми… Было таким счастьем работать с тобой над фильмом») — потому что наслаждалась видом этого обходительного джентльмена, который явно чувствовал себя весьма неловко. С великодушным пониманием Грейс избавила его от скорбей, и их последняя совместная ночь оказалась достаточно примечательной для того, чтобы пожалеть, что она — последняя.

В завершающие знойные недели лета, во время подготовки к прослушиванию для «Сирано» и съемок в нескольких телепостановках, она пошла на вечеринку и познакомилась там с Олегом Кассини, модельером, платья которого восхищали ее, когда она видела их на страницах журнала «Вог». С тонкими усиками на загорелом лице и с зачесанными назад волосами он выглядел как азартный плейбой и подошел бы на роль какого-нибудь автогонщика, способного отвлечь главную героиню от истинной любви к Тому, Дику или Гарри. Прибавьте к этому непринужденный смех, смутный континентальный акцент (изначально он был русским, но после того, как Олег долго жил в модных столицах Запада, смягчился до общеевропейского) и великолепное чувство юмора — и вы получите полную противоположность Рэю Милланду, который по сравнению с ним выглядел занудой. Он был старше Грейс на шестнадцать лет, но на шесть лет моложе Рэя и в сравнении с последним казался чуть ли не мальчишкой.

Грейс стала привыкать иметь дело с мужчинами постарше. Из-за того, что она так часто оказывалась с ними под прицелами камер, для нее стало естественным испытывать романтические чувства к ним, а не к ровесникам, которые виделись ей совсем юнцами. Меланхоличный, рассудительный Марлон Брандо был особым случаем, потому что казался куда старше своих лет. Но молодые люди вроде очень славного и талантливого Пола Ньюмана, которого она знала по совместной работе над несколькими телеспектаклями? Нет уж, спасибо. Когда в барбизонские времена другие девчонки — всего на несколько лет моложе, чем она сейчас, — рассказывали о свиданиях с этими молодыми актерами, они щебетали о пицце и китайской еде навынос, съеденной сидя на полу, который недурно было бы подмести. Все это совершенно не привлекало Грейс.

Она предпочитала состоявшихся мужчин.

За чаем в «Плазе» старая приятельница Мари Рэмбо не без умысла упомянула при ней о статье в журнале для семейного чтения «Ридерз дайджест», где предполагалось, что девушки, предпочитающие мужчин постарше, испытывают противоестественные чувства к собственным отцам.

— Мое влечение к зрелым мужчинам вовсе не имеет отношения к… эдипову комплексу, Мари, — ответила Грейс. — Во мне нет ничего от Электры.

— Нет, я вовсе не думала, что у тебя такие чувства к отцу, — сказала Мари. — Но твой папа, он, ну… всегда был для тебя важен. Тебе хочется произвести на него впечатление.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — заявила Грейс. Ее кожу пощипывало от раздражения, а еще из-за неуютного воспоминания о том, как польстила ей похвала Хича. Пусть тот и не был никогда ее любовником, его одобрение в каком-то смысле казалось важнее одобрения Рэя Милланда. В случае с Хичкоком важную роль играл авторитет режиссера, но Грейс знала, что, будь они оба ее возраста, их мнение вообще значило бы для нее куда меньше. Однако вслух она запротестовала: — Ну, и Олег не произвел впечатления на отца. Папе противен его «европейский образ жизни», — пародируя отца, она сделала голос на октаву ниже и изобразила пальцами в воздухе кавычки вокруг последних слов. — И это еще не упоминая двух разводов Олега.

Мари хихикнула:

— Я просто так, Грейс. Просто прочла статью и думала, что тебе тоже будет интересно. Не расстраивайся. Если ты счастлива, то я и счастлива за тебя.

— Я счастлива, — сказала Грейс и почувствовала себя еще счастливей, обнаружив, что это действительно так.

Ее жизнь опять наполнилась возможностями, и она чувствовала, что за углом поджидает нечто восхитительное. Однако разговор с подругой заставил Грейс отдалиться от Олега и начать противиться его ухаживаниям. Даже когда он начал присылать цветы, она отказалась с ним поужинать, хоть и в полной мере наслаждалась его попытками привлечь к себе внимание (надо заметить, весьма затратными). Ее квартира напоминала теперь цветочный магазин. Как и Асмир несколько лет назад, Олег питал пристрастие к необычным букетам. Он прислал ярко-розовую орхидею с почти неприлично зеленой сердцевиной — стрелицию — и цветущую ветвь какого-то редкого сорта вишни прямиком из Южной Америки.

Потом, за несколько дней до прослушивания для «Сирано», Грейс проснулась с мерзкой простудой. Она перепробовала все: ежевечерние горячие ванны, какие-то лекарства с металлическим привкусом, обильное горячее питье с лимоном и медом, даже гнусную штуковину под названием «чайник для промывания носа», которую порекомендовал Дон. Пытаясь ею воспользоваться, Грейс неизменно начинала давиться и брызгать слюной, а из ноздрей текла гнусная вязкая жижа. Однако голос так и не пришел в норму к нужному сроку. К тому же с недосыпа она видела хуже, чем обычно. После прослушивания ей даже не перезвонили.

Неужели Бог наказывал ее за беспутное поведение? В ней вдруг взыграло католическое воспитание, заставив ее почувствовать себя безнадежной грешницей. Возможно ли, что Грейс не берут в бродвейские спектакли из-за того, как она распоряжалась собой в личной жизни? Но это же просто нелепо, мысленно возражала себе Грейс. Достаточно посмотреть на звезд Бродвея, половина которых — настоящие моральные банкроты! По сравнению с ними ее немногочисленные интрижки с женатыми мужчинами выглядят совершенно невинно. К тому же, в очередной раз сказала Грейс себе, когда она выйдет замуж, то ни за что не станет изменять. Тогда в чем же проблема? Почему бы просто не дать ей роль, будь она неладна?

Пока она пребывала в таком вот подавленном настроении, Олег — красивый, одинокий (хоть формально и нет), артистичный Олег — прислал ей еще одну тяжелую вазу с ароматными цветами, на этот раз присовокупив к ней забавный стишок: «Красная роза, синий василек, Грейс Келли, пожалуйста, дайте мне намек». Внизу он приписал: «Надеюсь, Вам лучше и вскоре мы сможем вместе поужинать». Грейс, согнувшись пополам, расхохоталась. Она смеялась, пока не закашлялась и ей не пришлось сесть. Честное слово, он ей нравился так сильно, как давно не нравился никто. И возможно, Бог с умыслом посылает ей этого мужчину вместо роли на Бродвее.

Она планировала действовать осторожно, ведь это не какие-нибудь шуры-муры на съемочной площадке. Олег — восходящая звезда в мире моды, и за каждым его движением внимательно следят и светские, и артистические круги Нью-Йорка. Да и она сама тоже набирает популярность, ведь рекламирующие «Могамбо» афиши с ее лицом висят повсюду, куда ни кинь взгляд. Нью-йоркские репортеры менее настырны, чем их голливудские собратья, но роман между модельером и кинозвездой непременно станет для них настоящим праздником души.

Итак, она согласилась отужинать с Олегом, но, наслаждаясь тем, что в кои-то веки у нее на руках все козыри, написала ему, что свидание придется отложить, пока ей не станет получше и не пройдет премьера «Могамбо».

А после этого Грейс оказалась перед самым замечательным выбором за всю свою карьеру, замечательным настолько, что не могла не заподозрить, что Бог не только простил ей все грехи, но и полностью одобряет ее действия.

Пташка Джей позвонил сказать, что ей предложили сразу две роли, между которыми придется выбирать, потому что съемки будут происходить одновременно. Первая — роль Эди Дойл в фильме «В порту», который снимает в Нью-Йорке лично Элиа Казан. На главную мужскую роль он взял Марлона Брандо. Второй вариант — Лиза Фермой (в паре с Джеймсом Стюартом) в триллере Хича под названием «Окно во двор». Хотя действие фильма и происходит в Нью-Йорке, снимать его планировалось на голливудской студии. Хич намеревался собрать самые большие в мире декорации, чтобы в точности воссоздать двор между двумя многоквартирными зданиями.

Предстояло принять непростое решение. Пытаясь определиться, она не могла ни есть, ни спать. Полагаться на сердце в данном случае было нельзя: оно начинало биться быстрее при мысли о каждом фильме.

Она советовалась со всеми — с Доном, Ритой, Сэнди, Жозефиной, Джуди, Джеем, Мари и даже с Пегги, пока та жарила для своей семьи свиные отбивные на другом конце провода. Голоса разделились точнехонько пятьдесят на пятьдесят. Сказать по правде, Джей и Сэнди отказались голосовать, предложив выбрать ту роль, которая сильнее в ней отзывается. Вначале понять это было невозможно, поэтому Грейс принялась читать и перечитывать сценарии, постепенно ощущая все большую близость с Лизой Фермой.

Это ее удивило. Без сомнения, предложи ей Джей такой выбор год назад, она в мгновение ока остановилась бы на «В порту». Даже думать не пришлось бы. В конце концов, ведь сценарий был написан по успешной бродвейской постановке, а съемки давали возможность поучиться у легендарного Элии Казана. К тому же играть предстояло девушку из среды рабочего класса, так непохожую на саму Грейс.

Однако эта роль была куда меньше роли Лизы Фермой. Когда она читала сценарий Хича, то отчетливо слышала собственный голос, произносящий реплики Лизы. Это пришло само по себе. И хотя сыграть Эди было бы непросто и именно поэтому интересно, Грейс толком не видела себя в этой роли, плюс могла предсказать, что герой Марлона полностью затмит ее героиню. Если она собирается выбрать роль, которая пойдет на пользу ее дальнейшей карьере, нужно остановиться на предложении Хичкока. Она уже почти приняла решение, когда режиссер сам позвонил ей, окончательно склонив чашу весов в свою пользу. Низкий голос Хича донесся до нее через всю страну:

— Это твоя роль, Грейс. Никому, кроме тебя, ее не сыграть. Я знаю, у тебя предложение от Элии, слова против него не скажу, потому что не испытываю к его таланту ничего, кроме уважения. Но ты и есть Лиза Фермон.

Все, включая Джея и Сэнди, были довольны, когда она взяла роль в «Окне во двор». Казалось, до сих пор они сидели, затаив дыхание и надеясь, что Грейс сделает правильный выбор. Пташка Джуди и пташка Джей чествовали ее в своей уютной квартире за несколько дней до того, как она улетела обратно в Голливуд, и Джей сказал:

— Хич сделает, из тебя звезду, Грейс. Я рад, что ты не стала рисковать с Казаном.

Джуди взмахом руки отмела замечание мужа:

— Не говори так, Джей. Она и там была бы великолепна.

— Конечно, — согласился Джей, и Грейс видела, что он серьезен. — Но, думаю, зрители были бы сбиты с толку. Они стали бы спрашивать: «Кто такая эта Грейс Келли?» А благодаря Хичу они легко ответят на этот вопрос.

«Не слишком легко», — с надеждой подумала Грейс.

Нечто в радостном возбуждении Джея насчет того, что Альфред Хичкок превратит ее в ту самую Грейс Келли, заставляло ее скрипеть зубами и вызывало желание изменить решение. Но роль Эди Дойл уже взяла Эва Мари Сейнт, и передумывать было поздно.

На красной ковровой дорожке, расстеленной в честь премьеры «Могамбо», зябким осенним вечером Кларк Гейбл расхваливал Грейс прессе, а Ава крепко обняла ее. В кои-то веки фотографы вели себя сдержанно и любезно, и Грейс чувствовала себя очаровательной и желанной.

— Тебе верится, что мы начали сниматься в этом фильме год назад? — спросила она Аву, когда они не спеша пили шампанское из фужеров с золотым ободком.

— Да, точно. А тебе верится, что мы были в Африке? — отозвалась та.

— Ты из Африки попала прямиком к королю Артуру! — засмеялась Грейс. — Жду не дождусь, когда увижу тебя в роли Гвиневры.

Следующий фильм с участием Авы, «Рыцари Круглого стола», должен был выйти к концу года,

— А ты — в логово Хичкока, — сказала Ава. — Слышала, ты собираешься снова у него сниматься?

Они возбужденно болтали о предстоящих проектах. Ава даже призналась Грейс:

— Знаешь, я немного тебе завидую. У Хичкока Не было музы со времен Ингрид Бергман. И только посмотри, что он сделал для ее карьеры.

Грейс вспыхнула, чувствуя жар в голове и в груди. Она не думала о Бергман, когда делала свой выбор, но Ава была права. Ее слова только подтверждали правильность принятого решения.

Потом подошел Фрэнк, обнял жену и тепло поцеловал ее в щеку. Однако Ава продолжала смотреть в глаза Грейс и, похоже, была недовольна внезапным появлением любвеобильного мужа. Они втроем светски побеседовали, а затем настало время смотреть фильм. Кларк, как заметила Грейс, по-прежнему старался держаться от нее подальше. Вначале он, конечно, поприветствовал ее поцелуем в щеку, но на этом и все. Она мысленно пожала плечами. Теперь ей стало ясно: его отстраненность подтверждала, что тогда между ними проскочила какая-то искра.

Когда свет в кинотеатре стал меркнуть и разговоры публики сменились тишиной, Грейс почувствовала, как в груди растет радостное возбуждение. Она невольно признавала: ей нравится сидеть в зрительном зале и смотреть на результаты собственной работы, что категорически невозможно, если играешь в спектакле. А так она одновременно и актриса, и часть публики. Пока Грейс наблюдала за своей игрой в третьем полнометражном фильме и видела себя на экране вместе с Кларком и Авой, что-то в ней пробудилось. «Вот она — я».

Ее игра была хороша. Она помнила, что происходило в ее голове до и после каждой сцены, но помнила также, как отрешалась от всего остального, когда целлулоидная пленка на камере перематывалась с одной катушки на другую, а сама она становилась на эти минуты Линдой Нордли. И теперь результат этой внутренней самодисциплины был налицо, потому что публика пришла в восторг. На этот раз даже отец вынужден будет признать, что Грейс хорошо справилась. Несомненно.

«Сирано» и сцена, казалось, остались бесконечно далеки от удобного кресла в кинотеатре, откуда она смотрела на себя в тот вечер. Первое свидание с Олегом произойдет всего через несколько дней. А там уже подоспеют и новые съемки у Хича. Что это так трепещет у нее внутри, уж не счастье ли? Бабочки вылупляются из коконов, внутри которых им пришлось слишком долго просидеть взаперти.