Жизнь в белых перчатках

Глава 24

— Ты целых полгода состоишь в переписке?! — Судя по тому, что Рита использовала одно из подхваченных у Алека английских выражений, она явно была потрясена.

— Я сама удивлена этим сильнее всех, — сказала Грейс.

В это неожиданно холодное декабрьское утро они пили горячий чай в своей квартире на Суитцер-авеню. К собственному восторгу Грейс, на ней все еще была фланелевая ночная рубашка, которую она подоткнула вокруг себя и сидела на диване, словно в теплом коконе. В углу комнаты стояла маленькая елочка, украшенная гирляндой белых огоньков и разноцветными стеклянными шарами.

— И он собирается знакомиться с твоей семьей? — переспросила Рита. Грейс только что поделилась с ней этой информацией. — Причем не когда-нибудь, а именно на Рождество? Как будто Рождество и без того не самое напряженное время в большинстве семей! Вы пригласите к ужину князя?

— Формально его пригласят к нам Остины. Я не рассказала тебе об этом? — Рита, до сих пор изумленно таращащая на нее глаза, покачала головой.

Грейс засмеялась, припоминая детали. — Значит, так, Эли и Рассел Остины — старые друзья моих родителей. Они живут по соседству, я их с детства знаю. Приятная пара, и дети у них приятные, хоть я никогда особенно с ними не сближалась. Хотя кое в чем они ведут себя довольно странно. Им всегда нужно все самое новое и самое лучшее, что только есть на свете, в то время как мои родители обычно выжидают, прежде чем что-нибудь приобрести, чтобы понять, окупятся ли вложения. И они любят вечеринки. Поэтому, когда они этим летом ездили во Францию, то вбили себе в головы обязательно посетить в Монако Гала-бал Красного Креста.

Грейс снова громко расхохоталась, припоминая рассказ Пегги. Слушая его, она представляла пухленькую Эди, даму средних лет, и любителя сигар Рассела, вынашивающих этот план на поле для гольфа в Ист-Фоллс.

— И раз уж они видели в «Пари Матч» фотографии, на которых меня сняли вместе с Ренье, то взяли и написали ему, что они хорошие друзья семьи Грейс Келли и хотят всего лишь попасть на Гала. «Можно ли им приобрести билеты?»

— Нет! — воскликнула Рита.

— Да! — взвыла от смеха Грейс. — Можешь вообразить такую самоуверенность? Но еще смешнее то, что он ответил «да». Ну, или так ответил этот отец Такер, которому Ренье доверил свою жизнь. Он даже не задал никаких вопросов! Просто сказал, что друзья Грейс — наши друзья, и вот вам два билета на самую грандиозную вечеринку в Европе. Даже я на ней не была.

— Похоже, ты сможешь там побывать, — присвистнув, сказала Рита, — стоит тебе лишь захотеть.

Грейс утерла слезы со словами:

— Может быть. Но суть не в этом. Суть в том, что Остины и его светлость князь Монако теперь лучшие друзья. А моя мать даже ради спасения собственной жизни неспособна запомнить, что речь о Монако. Она постоянно говорит «Марокко».

На этот раз засмеялась Рита:

— Похоже, Рождество выйдет скорее как в комедиях Фрэнка Капры, чем как на литографиях фирмы Карье и Айвза.

— Ох, я очень на это надеюсь. Нужно, чтобы Ренье увидел, как оно все есть на самом деле.

— Почему-у? — смущенно протянула Рита.

— Просто так, — так же смущенно ответила Грейс, касаясь плеча подбородком и хлопая ресницами.

— Грейс Патриция Келли, наверняка ты это не всерьез, — произнесла Рита, искренне скандализированная.

— Насчет чего?

— Этот рождественский ужин ведь не прелюдия… к чему-то более серьезному, нет?

Грейс пожала плечами и вопреки желанию широко улыбнулась.

— Ты же едва знаешь этого парня!

— Мне кажется, что из-за этих писем я знаю его лучше, чем когда-либо знала Джина или Олега. А еще у меня возникло ощущение, что отсутствие личных встреч дало мне шанс быть с ним честнее, чем я была с любым из мужчин в моем прошлом. Ну и… физиология не вмешалась и не испортила все, как часто случается. Странно, правда, что в письмах легче быть честной, чем когда стоишь с человеком лицом к лицу.

— Что-то скрыть в переписке тоже легче, — заметила Рита. — У вас обоих была куча времени, чтобы подать все так, как хочется.

— Знаешь, Рита, я достаточно взрослая, чтобы видеть разницу между правдой и притворством. Я ничего перед ним не изображала, и верю, что и он передо мной тоже.

— А что говорят твои родители?

— Он же князь! Ну что они могут сказать?!

Говоря по правде, хоть Маргарет Келли и не была способна даже ради спасения своей жизни выучить слово «Монако», она трепетала, переполненная планами и волнениями. А отец сказал: «Он королевских кровей, католик и никогда не был женат. Если ты не пустишь в ход все свои женские трюки, мне придется проверить, все ли у тебя в порядке с головой». Но она не собиралась делиться этим с Ритой, которая, казалось, была совершенно потрясена, узнав о таком до невозможности целомудренном романе.

Потом Рита улыбнулась и пожала плечами:

— По крайней мере, тебе не двадцать два, черти бы драли этот прекрасный возраст, как было мне, когда я встретила Сидни. Мы были младенцы. А Ренье старше тебя всего на несколько лет, не то что все остальные стариканы, с которыми ты водилась до него, — пошутила она.

— Спасибо, что нашла во всем этом хорошую сторону, — добродушно отозвалась Грейс.

Она знала, что Рита просто заботится о ней; в конце концов, подруга же видела, как тяжело ей приходилось с Олегом. Грейс точно так же старалась оберегать Риту, наблюдая, как сказались на той сперва брак, а потом и развод с Сидни. Она не знала, как отнестись к новому кавалеру подруги, Томасу Гинцбергу, разве что всем сердцем понимала стремление к роману с мужчиной, не имеющему отношения к киноиндустрии. Изо всех сил стремясь к тому, чтобы сойтись с подругой во мнениях, она сказала только:

— А еще он нравится мне по той же причине, по которой, в числе прочих, тебе нравится Том. Он не актер, не режиссер и не продюсер.

— Но Том — издатель и редактор журнала. Он целыми днями работает с творческими личностями и поэтому вроде как понимает, что к чему, ты согласна?

Кажется, Рита заметила, что брови Грейс начали разочарованно хмуриться, и быстро добавила:

— Но вообще да, я согласна. Никаких киношников нам с тобой больше не надо. — Она подняла свою чашку с чаем и провозгласила тост: — За новые приключения!

Грейс набрала в легкие побольше воздуха и подхватила:

— За новые приключения!

Очень правильные слова. Она сама не сказала бы лучше.

Съемки «Лебедя» так затянулись, что Грейс пришлось отложить уроки пения, которые она затеяла, чтобы петь дуэтом с Бингом в музыкальном ремейке «Филадельфийской истории», который в конце концов решено было назвать «Высшее общество». Ради этих уроков ей придется раньше, чем хотелось бы, мчаться в Нью-Йорк, отпраздновав Рождество в Филадельфии, но она решила пока не предупреждать об этом Ренье, чтобы темные тучи не омрачали той радости, которую они оба чувствовали в связи с его приездом. В любом случае, как знать, что их ждет? Все может пойти совсем не так, как мечтается. Грейс не собиралась ради него менять свой рабочий график. Пока еще.

Потому что в последнее время она думала — и думала, и думала — именно об этом. Ее профессия актрисы стала камнем преткновения для Олега. Как он ни гордился ею, понимая ее стремление выразить себя через творчество (потому что и сам был творческим человеком), ему все равно не нравилось, когда работа Грейс их разделяла. Олег не выносил, что она сотрудничает с другими модельерами, например с Эдит, или целует перед камерой других мужчин, или допоздна работает с людьми, которые, возможно, в прошлом были с ней связаны.

Она понимала, почему мужчин это так нервирует. Во время свадьбы Лизанны Келл даже сказал ей, что, если она не хочет до старости лет носить фамилию Келли и умереть старой девой, ей лучше отказаться от Голливуда. «Мужчины не любят, когда их жены в центре внимания, а все успешные актеры, насколько мне известно, те еще ребята».

А когда они с отцом вальсировали на танцевальной площадке, тот высказался еще откровеннее: «Ты сейчас в расцвете лет, Грейс, и мы с твоей матерью проявляли терпение, пока ты развлекалась. Не пора ли остепениться и забыть обо всей этой чепухе с актерством?»

Грейс всегда знала, что ее собственная мать, некогда преуспевавшая в качестве университетского тренера, оставила работу, чтобы стать миссис Джон Б. Келли. По-видимому, без всяких сожалений.

Ренье казался Грейс человеком, с которым она может обсудить свою карьеру. Они обсудили уже многое, и то, как он говорил о детях, всколыхнуло у нее внутри нечто первобытное. Прочтя его слова о детстве без ожиданий и тревог, она повела Оливера на прогулку в Центральный парк и там ловила себя на том, что с трудом сдерживает слезы.

И все же, несмотря на лесть Ренье насчет бескрайних владений Грейс, ей казалось, она догадывается, что он может сказать про ее карьеру. Он был мужчиной. Она знала стольких мужчин, начиная с собственного отца. И до самого последнего времени считалось, что актрисы немногим лучше шлюх — особенно в Европе. Мужчина вроде Ренье захочет в жены скорее Лизу Фермой или Фрэнсис Стивенс, чем Грейс Келли, пусть даже Грейс Келли могла идеально сыграть этих светских львиц.

А еще Ренье был первым мужчиной, чье внимание не заставляло ее нервничать, чего она совершенно не понимала. Ведь он же, ради всего святого, князь! Их роман наделал бы божие шума в семье и в прессе, чем отношения с каким угодно мужчиной, включая Кларка Гейбла (или, применительно к сегодняшним реалиям, Марлона или Монтгомери). Но у Грейс было ощущение, что они могут стать друг для друга пристанищем в этой буре.

Его письма определенно играли для нее такую роль — теплые, полные сердечных тайн, они всегда были у нее в карманах или в сумочке. Не только их присутствие служило буфером между ней и остальным миром; Ренье действительно написал совсем недавно: «Мне хочется думать, что я мог бы защитить Вас от излишнего внимания, так Вами порицаемого. Будучи князем, я обладаю некоторыми инструментами, чтобы держать на расстоянии людей, которых не хочу подпускать близко. Существует еще и чудо побега. Я был бы рад показать Вам те уединенные места, которые повидал и где имел удовольствие жить, целиком и полностью оставаясь самим собой».

Ей так этого хотелось — быть собой. И она чувствовала, что могла бы позволить себе эту роскошь с Ренье, который, похоже, в отличие от Олега понимал, как она любит родителей, хотя те, судя по всему, не всегда отвечали ей тем же и в той же степени. Понимал он и то, что было невдомек Джину, — ее стремление к уравновешенной, размеренной жизни, куда вернулась бы часть еще детской религиозности.

Князь как никто другой сопереживал ей, потому что лишь бумаге она доверила свои страхи и чаяния. В одном из писем Грейс даже призналась, что не знает точно, какая мать из нее получится, пусть даже ей и хочется иметь детей, — вот как далеко она зашла в Своих откровениях. В ответ Ренье заверил: «У Вас доброе сердце и широкая душа — а это определенно основа основ материнства». Грейс очень хотелось Верить, что он действительно понимает ее, и Хотя порой приходили сомнения, как можно что-то узнать о ней из нескольких писем и одной встречи, она гнала их прочь мыслями: «У него есть интуиция и чувствительность. Разве не этого ты всегда хотела?»

Со всеми этими беспрерывно крутящимися в голове мыслями, от которых Грейс так нервничала, что потеряла аппетит, она прибыла в Филадельфию накануне Рождества.

Форди встретил ее на железнодорожном вокзале объятиями и поцелуями в обе щеки.

— А вот и наша оскароносная девочка! — сказал он с гордостью и такой нежностью, что Грейс, не звонившая ему неделями, почувствовала себя негодницей.

— Форди, ты не должен так мне льстить, — возразила она.

— Ты заслужила это, Грейс. Ты упорно трудилась, чтобы этого добиться. Я тобой горжусь.

Она села с ним рядом в новый «линкольн».

— Как ты, Форди? Расскажи мне про жену и дочку.

Потом она слушала рассказы о его жене, которая работала в церкви, и о дочери, которая весной заканчивала колледж (тут пришлось достать ежедневник, открыть его на мае и быстро черкнуть «Форди — подарок на выпускной»).

— Она могла бы стать кем угодно, — сказал Форди о дочери, — но хочет быть учительницей тут, в Филадельфии. Хочет помогать детям, которым, как считают остальные, ничем не поможешь. — Его голос был теплым и осип от чувств. — Но сперва она решила поехать в Монтгомери и посмотреть, какую пользу можно там принести.

Живот у Грейс скрутило от волнения другого рода, и она спросила:

— Но она там в безопасности?

Всего несколько недель назад негритянка по имени Роза Панке отказалась занять сиденье в задней части автобуса, как это предписывал закон Алабамы. На недавней вечеринке в Лос-Анджелесе, где подавляющее большинство присутствующих сочувствовали миссис Панке, Грейс назвала белых южан-законодателей и так называемых законопослушных граждан расистскими свиньями, но очень волновалась бы, если бы ее ребенок отправился туда, чтобы участвовать в очередном автобусном бойкоте. Со времен дела «Браун против совета по образованию», признавшего, что раздельное обучение белых и цветных детей противоречит конституции, в южных штатах было так неспокойно, что вспышки насилия, казалось, происходили ежедневно.

— Я не мог запретить ей ехать, раз ей этого хочется, — сказал Форди. — Да у меня и желания такого не возникло. Я бы и сам поехал, если бы мог.

Грейс уловила скрытый подтекст: Форди не может позволить себе поехать. Ему приходится продолжать возить ее родителей, чтобы дать своей дочери свободу выбора.

— Ты очень храбрый, — проговорила она, с удивлением услышав, что и ее голос сел от восхищения и грусти.

И откашлялась, жалея о невозможности дать Форди то, в чем он так нуждался: определенную сумму, которая позволила бы ему уволиться и быть с дочерью. У нее хватило бы средств, но родители убили бы ее. Грейс почувствовала жгучий стыд оттого, что у нее не хватает смелости бросить ради Форди вызов родителям.

Как всегда дипломатичный, Форди перевел разговор на другие темы: прокладку новых дорог через город и выставку экспонатов из Древнего Египта, которую он недавно видел в музее. А потом, быстрее, чем Грейс успела к этому подготовиться, они оказались на Генри-авеню.

Хотя родители всегда украшали дом к праздникам, на этот раз они превзошли сами себя. Запах хвои был таким сильным и свежим, что Грейс даже призадумалась: неужели мать дожидалась вчерашнего дня, чтобы разместить повсюду сосновые ветви и безделушки? Или все это регулярно меняется? Ягоды на расставленном тут и там остролисте были налитыми и блестящими, клетчатые бантики — аккуратными. Должно быть, в этом году мать одержала верх над отцом и запретила никогда не нравившуюся ей «безвкусную» мишуру. По этому поводу на елке, которая в этот раз оказалась как минимум на фут выше, чем в прошлый раз, и пышнее, было несколько дополнительных гирлянд с белыми огоньками. Под ней расположились многочисленные подарки, профессионально упакованные в блестящую фольгу с цветными лентами, явно купленные в самых роскошных магазинах, которые Маргарет, видимо, посетила в Нью-Йорке: «Бергдорф», «Сакс» и «Тиффани». Новая стереосистема негромко играла рождественские мелодии, услаждавшие слух в дополнение к элегантным праздничным деталям, воздействовавшим на другие органы чувств.

— До чего тут славно! — сказала Грейс, почувствовав невероятное желание съесть испеченного матерью печенья: мягкого, с искрящейся сахарной посыпкой и остренькими кусочкам имбиря. Как по волшебству, на журнальном столике оказалась тарелка, поэтому Грейс нагнулась и взяла печеньице. Откусывая, она тут же вновь почувствовала себя пятилетней девочкой, которую переполняет восторг от праздников и всего, что они с собою несут. — Как всегда-, вкусно; мама.

Маргарет Келли, одетая в темно-зеленое приталенное платье, с ниточкой жемчуга на шее, сплела пальцы на уровне талии.

— Вижу, у тебя всего два чемодана, — заметила она, наблюдая, как Форди несет их по лестнице в бывшую детскую Грейс. — Что ты собираешься надеть завтра?

— Кое-что подходящее к случаю, мама. Не переживай, — ответила Грейс небрежным тоном, хотя внутри у нее все переворачивалось, когда она представляла себе новую встречу с князем. — В любом случае, раз я понравилась князю в том ужасном платье из тафты, наверное, завтра можно надеть что угодно.

Тут вошел отец, держа в правой руке бокал из уотерфордского стекла, в котором плескался виски.

— Нас тут особами королевской крови не удивишь, — сказал он и нагнулся поцеловать Грейс в щеку.

Грейс не понимала, взволноваться ей еще сильнее от этой его невозмутимости или, наоборот, расслабиться. К счастью, Ренье принадлежал к монархам католического вероисповедания, а не протестантского, как однокашники отца по Хенли, по-прежнему им презираемые, хоть его сын и побил их дважды.

— А как там насчет того, что ты вроде бы должна сыграть ту же главную роль, что была у Кэт Хепбёрн? Не так давно старик Уильям подшучивал надо мной на-счет этого на благотворительном вечере.

— Папа, — ответила она, не сумев скрыть досаду, — я давным-давно, рассказывала тебе про «Высшее общество».

— И не один раз, — многозначительно добавила мать, и Грейс была благодарна ей за поддержку.

Отец допил виски и произнес:

— Пожалуй, мне куда интереснее познакомиться с князем, чем смотреть, как моя дочь изображает кого-то другого.

При этих словах мать в прямом смысле закатила глаза. Да что творится в этом доме, почему мама так нетерпелива с отцом? Грейс отчаянно захотелось, чтобы этот разлад не бросился завтра никому в глаза. Хотя она и сказала Рите, что хочет, чтобы князь увидел ее жизнь, как она есть на самом деле, правда заключалась вот в чем: у нее не было сомнений, что Ренье не захочет иметь с ней ничего общего, узнав подноготную семьи Келли. Отец непременно об этом позаботится.

Как ни иронично, но в такой ситуации ее основной надеждой было восхождение по социальной лестнице, которое родители культивировали, сколько она себя помнила. Грейс всегда ненавидела этот культ и то, как ради него отец с матерью добивались совершенства от каждого из своих детей, но есть одна вещь, которую амбициозный основатель фирмы «Келли. Кирпичные работы» делать не станет. Он не станет гладить против шерсти князя.

Во всяком случае, она цеплялась за эту надежду.