Чужак (СИ)

Глава 11 Семейные заботы

«Зачем я так рвался из гимназии?» — снова повторил он.

…С антресолей раздавались женские голоса, смех. Это волновало, дразнило его: там чудилась ему настоящая жизнь, к которой тянуло его молодое и здоровое тело… Да вот душа зрелого циника из циничного недоброго века тормозила. «Пойду туда, поболтаю; может быть, повеселее будет, — думал он, и снова как воочию увидел Валентину… — Отчего в конце концов тетушка может войти туда, а я не могу? Они — девушки? Ну так я же не в баню к ним врываюсь? Это они в моем доме, а не я в их!»

Тем более гимназистку соблазнить — это вполне по попаданчески…

Или может пойти лучше к хм… юридическому отцу? Отыграть обычного юнца и примерного сына — жителя этого времени. Как и хотел с самого начала — осмотреться, вжиться и решить что делать…

Но он вспомнил раздражительно-жалобный голос Сурова-старшего, его упреки, его нетвердую походку… «Опять смотреть на это убожество, опять мучиться, тосковать, злиться и слушать пьяные разглагольствования… — подумал он вспоминая встречи реципиента с батей. — Нет, лучше попробуем с девушками».

Он подошел на цыпочках к лестнице; но здесь им овладело смущение: зачем он пойдет туда? Что скажет? Елена непременно возмутится… Да ладно — не сиськи же они там друг другу показывают на предмет сравнения размеров и лифчики меряют?

— Ну их! — сказал он в конце концов сам себе, отходя от лестницы. — Пойду лучше к эээ отцу: с ним можно будет побеседовать типа о житие-бытье и расспросить потихоньку о семье да о здешней жизни. Он теперь, наверное, протрезвел.

И он принялся одеваться…

В наступающих сумерках у ворот соседнего доходного дома, обрадовавшись первому теплу, собрались белошвейки, горничные, кучера и разный мастеровой люд там квартировавший.

Мужчина лет тридцати, в сером казакине и ухарски сдвинутом на затылок ветхом картузе, галантно раскланялся с Сергеем. Попаданец не узнал его — но память тела подсказала что, что это — Прокоп Поздняков, наборщик из городской типографии.

Почему Поздняков кланялся и заговаривал с ним, этого Сергей не помнил, но видать знакомы были — оттого он решил ответить на поклон.

— А мы тут развлекаем природу, — сказал Поздняков, подходя к Сергею. — Как ваше драгоценное? Вы ведь хворали?

— Ничего, благодарю вас… — нейтрально ответил попаданец

— Гимназисты главным образом страдают двумя недугами: отвращением к Цицерону и пристрастием к отпускным дням. Так?.. А между прочим, оглянитесь; здесь есть недурные сюжеты. Хотите, я вам помарьяжу? Вот Дуся — шьет в мастерской Сомовой! Её товарки так сказать, тоже готовы общаться!

Сергей невольно бросил взгляд на группу белошвеек. Про мастерскую мадам Сомовой в гимназии среди тамошних озабоченных тинейджеров слухи ходили смутные, но недвусмысленные.

— Или вы превалируете больше насчет гимназисточек и тому подобных? С гимназистками канитель одна, — с напускной развязностью сообщил собеседник.

— Так пойдемте, я вас познакомлю, — сказал Поздняков с многозначительной ухмылкой улыбкой, игравшей под рыжеватыми закрученными усиками.

— Нет, благодарю вас, мне некогда, — произнес хмуро Сергей; которого даже слегка коробило от нахальной усмешки на бледном лице наборщика.

«Типограф то к дворянскому сыну без почтения! Ну да — прям по старому анекдоту — ты значит типа граф, а я что — типа быдло⁈»

— На это время всегда найдется, — приставал Поздняков, — вы теперь в самой поре, чтобы склонять глагол «люблю». Пожалуйста, гармонируйте нам… Эй, Дуся!

И вот уже подбегает милая румяная девушка лет семнадцати — с блекло голубыми глазищами под русой челкой и румянцем на щеках.

Калькулятор в голове попаданца прокрутил нехитрое… Белошвейка это конечно не профессионалка из «дома терпимости» — тех используют как на конвейере — но «франц венерия» тоже вполне возможна. Да и прочее… Моются не регулярно — ванн то с душем нет — к тому же небриты и белье меняют… не так часто как бы хотелось.

А во рту у этой милой девушки вполне возможно еще несколько часов назад был немытый член помощника приказчика или мастерового. Хотя вряд ли они знают уже такой способ хм… любви. Или знают?

В итоге Сергей пробормотал что-то и хотел уйти. Поздняков удержал его за рукав.

— Живая душа калачика просит, — сказал он. — Я сам учился и проклял латынь. Варварская штука: переутомление мозга, искривление позвоночника и тому подобное. Нервные узлы окончательно атрофируются. Надо соединять приятное с полезным, коллега… Пойдем, выпьем для обмена мыслей?

— Нет, нет, я не пью, — помотал головой Сергей. Не хватало еще чтоб домашние учуяли!

— При наших ненормальностях организм требует алкоголя, — ораторствовал Поздняков. — Мы с вами в качестве рабочей интеллигенции… Дунечка, да никак вы в корсете? Что вы над собой делаете: это абсолютно вредно для грудной конституции! Ай, ай, ай, какая неосторожность в обращении с собственной личностью! — и деловито начал общупывать хихикающую девку. Воспользовавшись этим, Сергей поспешно ушел от веселой компании, на которую ему бессознательно хотелось оглянуться.

Пройдя несколько улиц, он очутился в глухом квартале — далеко от пристаней и прочих оживленных мест, где тротуары были кривые, изрытые, местами не мощеные, дома деревянные, старые, почерневшие, с маленькими окнами, грязными дворами и столь же грязными лестницами. Память тела не подвела и дом на Зачатьевской за номером «три» где обитал отец он нашел — не так и далеко! Бывал прежний обитатель его плоти тут редко — но дорогу знал — хоть и виделась она Сергею как сквозь толстое мутное стекло.

Войдя в парадное, и взобравшись по одной из таких лестниц на третий этаж, Сергей отворил незапертую, обитую войлоком дверь и вошел в сырую, душную комнату, которую тускло освещала жестяная лампочка с закоптелым стеклом, криво висевшая на стене.

Тут пованивало…

«Как на складе старых носков!» — подумал попаданец.

— Кто-й-то там? — послышался из-за перегородки женский голос.

— Ты, что ли, Петрович? Где тебя черти до энтих пор носили?

Из-за перегородки, скрипя облупившимися козловыми башмаками, вышла дебелая, мощная женщина в серовато-синем шерстяном платье. «Цвета „электри́к“ —промелькнуло у попаданца. Так его почему-то здесь называют…» И тут же мысленная усмешка — «Ну хоть не 'сантехни́к»!..

Основательная ширококостная мещанка возрастом сильно за тридцать — ближе пожалуй к сорока. Сергей прежде редко бывал у отца и видел эту женщину только мельком — правда наслышался про нее дома. Теперь попаданец видел ее воочию и испытал гадливое чувство, смешанное с непонятной робостью.

«Неужели это она о Павле Петровиче говорит так?» — подумал он о Сурове-старшем как о постороннем — как и привык уже.

— Отец дома? — как можно более небрежно и высокомерно бросил он. Как бы то ни было — они мещане и мужичье, а он какой-никакой, а дворянского рода! Не князь там или барон — сын чиновника, но все же… Тут вежливости и панибратства не вдруг что поймут…

«Может я и не типа граф, а вот вы точно типа быдло!» — иронически бросил попаданец про себя.

Еще чья-то голова в чепце и папильотках выглянула из-за перегородки и уставилась на Сергея. Между тем шерстяная тетка сняла со стены лампу и при свете ее разглядывала вошедшего. Выражение ее усыпанного веснушками лица заставило мысленно скривиться. Но виду он не подал…

— Сыночек? — сказала она, смягчая голос. — А я было не признала… Ну-ка, посмотрю хорошенько на сыночка-то… Жених, как есть жених!

— Отца нет? — хмуро повторил он и брезгливо отодвинулся от подошедшей вплотную особы.

— С утра глаз не кажет папашенька-то ваш: опять, значит, загудел, замутил. Он ведь человек путаный. Беда с ним…

Гимназист этого не различал — но вот Сергей ясно видел — играющую похоть в глазах этой толстухи.

Также как он невольно смотрел на сестру тела…

Тьфу!

— Его не придавило ли где-нибудь? — осведомилась хозяйка чепца почти мужским басом.

— Молчи, дурында, эк не вывезла! — строго заметила «шерстяная»; потом, поднеся лампу к лицу Сергея, она прибавила, глядя на него с какой-то шальной усмешкой и обдавая его запахом селедки и лука:

— А Петрович все говорит: «Мальчик, мальчик!». А какой тут мальчик? Цельный мужчина во всем соку. Смотри, вон уж и усики есть.

Сергей дернув щекой, круто повернулся и вышел.

— Тьфу, мерзость! — пробормотал он в негодовании, шагая по улице.

И добавил от души

— Вот старая е… ая сука! Вот пробл… дь трепанная!

Казалось бы — что попаданцу дела до шлюховатой любовницы папеньки, до ухажера Лидии Северьяновны до глупой фанаберии сестрицы? А поди ж ты!

— Зачем я рвался из гимназии? — в десятый, наверное, раз повторил Сергей. Жизнь покрывалась перед ним зловеще-мутной пеленою, и этому как нельзя больше соответствовала та глухая, мрачная улица, по которой он шел, окна'с разбитыми стеклами, пьяная брань, оглашавшая улицу, и вечерний матовый полумрак, спустившийся на эту неприветливую сторону.

Подходя к дому через неполный час, Сергей еще издали заслышал хохот и взвизги.

Эх, ни кола, ни двора,

зипун весь пожиток.

Эх живи, не тужи.

Помрёшь — не убыток.

Выкрикивал при общем смехе Поздняков, делая ногами замысловатые пируэты. Увидя Сергея, он подошел к нему танцующей походкой и, взяв его под руку, предложил

— Не желаете ли господин гимназист посидеть в веселой компании, где Бахус и Амур свили себе гнездо?

— Извините, сударь нет! — раздраженно бросил Сергей и тут выпалил. — Я свой х… й не на помойке нашел! А сифилис — он шутить не будет… — явно вогнав типографа в растерянность.

Сергей проскользнул на крыльцо и замер зачем-то… Странная апатия вновь подступила. Ну вот придет под семейный кров, а дальше?

«Что за тощища дома!»

Опять он увидит холодное, вечно недовольное всем лицо матери, опять перед ним замелькает противный фейс Скворцова, опять будет трещать и «лебезить» тетка, производя впечатление какой-то назойливой пестрой суеты, опять та же мертвящая скука, и холод, и душевная пустота!

Со стороны где обретался «типа граф» донесся смех.

Затем тонкий голос затянул:

Мой милый,

Что ты сделал надо мной?

Ты оставил меня горькой сиротой.,

Пение прервалось взрывом хохота и бранью:

— Машку за ляжку? А кто Дуське руки за пазуху сувал?

— Да иди ты к лешему — небось не монашки!

…Вздохнув он решительно толкнул дверь.

В передней Сергея ждал сюрприз — девочка лет восьми стремительно бросилась ему на шею.

— Сереженька, Сереженька! — восклицала она, звонко чмокая его и явно искренне радуясь, что видит его.

— Здравствуй, Катя! — сказал Сергей, поднимая и целуя… сестру?

— А мы тебя ждем с няней цельный час, — щебетала Катя. — Я в гостях была, мы в лото играли… У Мардановых такие котяточки!

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — сказала няня, дряхлая уже старуха Лукерья — или как сгинувший неведомо куда Суров говорил в детстве — баба Луша. (Из бывших дворовых деда по матери, — между прочим сообщила ему память прежнего хозяина тела)

— Здравствуй, нянюшка! — с неожиданной для себя теплотой сказал попаданец.

— Я нарочно не ложилась: все тебя ждала, — продолжала Катя, торопливо переводя дух. — Мама, и тетя, и все уехали в гости… Мы одни дома с Лукерьей… Еще Аксинья в кухне… Дай, дай… я повешу!

Она вскочила на стул, повесила пальто на вешалку и спрыгнула прямо на шею брату, заливаясь своим заразительным смехом, звонким, как колокольчик.

— Я рада до смерти, что ты пришел! Дай, еще поцелую… Раз, два… Еще! Люблю целоваться…

Ее кудрявая головка с блестящими светло-карими глазами, с розовыми от волнения щеками и милыми ямочками на них вдруг показалась Сергею просто очаровательною. Катя была особенно оживлена, проведя вечер в гостях и оставаясь теперь дома без старших.

— Мама не любит целоваться, — щебетала она, входя в комнаты. — Лена тоже не любит: она только подзовет и поправит волосы или руки велит мыть… И мама велит руки мыть! А я так люблю целоваться, так люблю… страх как!

— Руки мыть надо… мама правду говорит! — поддержал семейную гармонию попаданец. А то животик заболит!

Катя взяла брата за руку и принялась ходить с ним по комнате, стараясь попадать в ногу.

— Вот нынче весело было у Мардановых — не знаю даже и как сказать! До чего весело! — щебетала она. — Мы надели на котят колпачки… Ты не можешь вообразить, до чего они были уморительны!..

— Надеюсь, вы не слишком надоедали котикам? — человек будущего с его ответственным отношением к домашним питомцам ожил в нем.

— Ой — да они такие игривые! А Вовочка паровозик сломал: сидит весь красный-прекрасный, а плакать стыдится… Смешной этот Вовка!.. Ах, да! Знаешь, Сережа, что мы сейчас с няней делали? Ели картошку в кухне: Хочешь?

Сергей вдруг ощутил волчий аппетит и подумал, что очень хочет есть. Через минуту они оба с Катей сидели в кухне на одном табурете перед простым, некрашеным столом и уписывали за обе щеки печеный картофель, который изготовила для себя приходящая кухарка. Аксинья, здоровая, скуластая баба, стояла у печки, уткнув руки в боки, и, ухмыляясь, смотрела на них.

— Хлеб да соль, — сказала баба Луша, входя в кухню и присаживаясь на постель кухарки. — А у тебя, Катенька, опять чулочек спустился. Дай, я поправлю.

У Кати — как вспомнил Сергей прежнюю жизнь — действительно всегда было что-нибудь в беспорядке: или чулок спущен, или тесемка сзади болтается, или нос выпачкан в чернилах, за что ей постоянно доставалось от матери и особенно от сестры.

— Наши-то все разъехались, — заметила няня, поправив на своей баловнице чулок. — Только Елена Павловна дома: слышь, учится.

Сверху доносился монотонный голос Елены, читавшей что-то подругам.

— Точно по покойнику читает, — сказал Сергей, вдруг развеселившись.

Катя закатилась смехом, а Сергей, глядя на нее, подумал: «Как она мило смеется!»

— А что, Сережа, ты, когда будешь большой, можешь сделаться генералом? — спросила вдруг Катя:

— Могу… — немного подумав ответил он. («Но не хочу!» — пронеслось у него. Армия его и в будущем совсем не привлекала — а уж тут…)

— Как же? Генералы все толстые, а ты худой?

Сергей невольно рассмеялся

— Ну… не все генералы толстые… Суворов был вот худой.

— А что, еврейских деток нельзя дразнить жиденятами? Ведь это нехорошо?

— Скверно… — согласился попаданец, кивнув.

— Я так и говорю Вовочке… А зачем Пугачев убивал детей? Разве они виноваты? Разве они понимают что?

«Господи — малышка! Какая ты умная и добрая! Ох — бедное ваше поколение — такое предстоит увидеть…» — пожалел Сергей жителей этого времени. Да ведь и его современники кое-что повидали — и голод без малого и войны и крах державы и неспешно, но явно приближающийся крах цивилизации…

— У нас был Пугачев, а у французов к примеру Робеспьер, — неопределенно пояснил он. Он тоже много народу казнил.

— Робеспьер это у которого Дантон?

— Да… ты много знаешь, Катюша! — похвалил он и вспомнил из еще советской — Боже мой! — школы. Как после урока истории придурок и записной болван Жека Сусоров (вот кого бы к «пошехонцам»!) выкрикивал дурацкую шутку-рифму:

— Дантон — гондон! Дантон-гондон!

— А скажи — Сереженька — я вот ни у кого не слышала — а расскажи мне про котячьи яйца?

Изо всех сил Сергей постарался не выдать гримасу изумления. От маленькой совсем девочки и такой вопрос… У них в доме была кошка — старая серая Томка помершая аккурат в феврале — так что вряд ли Катя видела взрослых котов вблизи — промелькнуло у него…

— Ну Сережечка, — продолжила Катюша, я знаю — из куриных яиц вылупляются цыплята — а из каких яиц котята появляются? Из котячьих же наверное!

— Нет, сестричка, — с некоторым облегчением сообщил Сергей. Ты знаешь — я ни разу не видел и не слышал чтоб котята вылуплялись из яиц!

— А в гимназии вам не рассказывали про котячьи яйца?

— Нет — вот те крест! — перекрестился Сергей — не рассказывали! Мы вообще кошек не изучали! (И ведь почти что и не соврал!)

— Жалко…

— А индусы зачем против англичан бунтовали? — продолжила сестренка.

— Это из-за веры! — немного подумав произнес попаданец вспомнив опять-таки научпоп своего времени и одновременно радуясь что скользкий вопрос размножения удалось миновать. У индусов корова священная, а им дали патроны, смазанные говяжьим жиром!

Катя слушала его, широко раскрыв глаза, но потом ее начало клонить в дрему и Сергей снес ее, сонную, в постель — поручив опеке матушки. Давно у него не было на душе так спокойно и весело и давно он не проводил время в такой приятной компании, как сейчас. Если Леночка воспринималась им как женщина то Катя — точно как милая маленькая сестричка…

— Сергей Павлович, — в дверях комнаты появилась немолодая чуть оплывшая брюнетка в белом переднике и кружевной наколке — приходящая горничная Марина (черт — имя и отчество то ли не уцелело в памяти то ли вообще не знал — прислуга и есть прислуга).

Там вам ужин собрали — а после — ванная готова…

Поев в одиночестве простокваши с хлебом, он отправился в ванную — та была больше чем вторая комната в его квартирке. При тусклом свете трехлинейной лампы он увидел наполненную теплой водой медную емкость у чугунного титана — прямо напротив закрашенного белой краской окна. При этом на ровно окрашенных стенах висела пара эстампов а в середине стоял маленький чайный столик… Раковина — гм… Два бронзовых крана с шиферными вентилями а сама она — голубого фаянса с розами, и тумбочкой резного дерева. Такой вещи бы стоять в будуаре кокотки — промелькнула странная мысль. Мда — с чего он взял? Откуда бы ему знать про будуары здешних кокоток? Суров там точно не был — и вообще — имелись ли в Самаре столь элитные дамы полусвета с будуарами? А ведь семья у него заметно богаче среднего — водопровод и канализация стоили недешево!

С наслаждением он забрался в ванную, намылился мылом — на бежевой этикетке которого значилось «Туалетное мыло Заводъ братьевъ Крестовниковыхъ для Дам и Господ» и пару раз окатился из латунного увесистого душа на толстом гуттаперчевом шланге… По крайней мере удобства тут почти привычные. А ведь он-памятью Сурова — помнит как мыла его маленького в рассохшейся темной баньке няня Луша — сперва Лену а потом его… А еще несколько раз были в городских банях за двугривенный — его туда водил уже отец… В памяти остались голые почти мужчины в простынях, пьяные банщики или как тут говорили — «пространщики» и висящий над кирпичным полом тяжелый пар…

…Облачившись в чистое нижнее и халат он наскоро обтирая голову добрался до комнаты и лег спать, ощущая тяжесть усталости во всем теле.

…Не все так плохо в конце концов. Какие бы силы его сюда не зашвырнули — подумал Сергей — но пожалуй им надо сказать спасибо — как минимум за вторую молодость и долгие годы дополнительной подаренной жизни. До бедствий и войн еще четверть века — даже больше — почти двадцать шесть лет… Он постарается прожить их хорошо и не без пользы и для себя и может быть и России и мира… А что без гаджетов и Сети — так говорят от них рак и импотенция с поглупением… Молодость взяла свое, так что он, лежа под одеялом и потушив свечу, долго еще втихомолку улыбался, а потом вдруг неизвестно почему, произнес вслух полушепотом:

Меня к себе сам Дьявол не возьмет,

И я к нему не тороплюся в гости!