Чужак (СИ)

Глава 17 Учебные часы

На другое утро Сергей проснулся чуть свет.

Несмешно оделся, сунулся к умывальнику… Тьфу — а воды то нет!

Стараясь не шуметь, отправился в ванную и вымылся холодной водой, жалко вытекавшей из-под крана, почистил зубы…

Выйдя чуть не столкнулся с Мариной.

— Там, Сергей Павлович, — тряхнув оплывшим бюстом сообщила горничная, — на кухне вам завтрак.

Он прошел на кухню, машинально в первый миг поискав взглядом выключатель и осклабившись — пора брат отвыкать от подобных удобств — еще полтора десятка годков минимум до электричества в домах — и то в Питере с Москвой…

На столе сбоку он обнаружил чашку с кофе, маленький сливочник и три бутерброда с ветчиной…

Кофе оказался горячим и крепким — но был быстро выпит, а бутерброды — съедены.

Кухня у них небольшая — метров пятнадцать — лениво мелькали мысли, сковородки и кастрюли по стенам, два шкафа с посудой, боковая дверька лестнице в погреб. Ну и чугунная плита — снизу по центру располагалась большая дверка — это духовка. Слева топка, дверка под ней — зольник. Там можно было даже запекать картошку. Справа от духовки — бак для нагревания воды и труба для дыма. Стенка плиты и труба обогревали вторую духовку или как тут говорили — духовой шкаф.

У окна на небольшом овальном столике тихо кипел никелированный самовар; видать для прочих домочадцев.

Выйдя он увидел на лестнице Елену — стало быть и она рано встала (а ну да — она гимназистка тоже).

Одета сестрица была в чепец и длинный домашний капот, из-под которого выглядывал краешек ночной рубашки… Фривольные мысли вновь ожили в нем.

— Ах, боже мой… — с унылой усмешкой уставилась Елена на него. Сергей — ну ты хоть сегодня не валялся до полудня.

И нырнула в ванную показав на миг розовую пяточку в шитой туфле…

Сергей накинул в прихожей шинель, взял собранный заранее ранец, натянул фуражку и вышел на безлюдную улицу.

Пахло сырой свежестью, дымом и слегка — навозом.

Истаявший снег, грязь, отпечатки грубых сапог и лаптей и изредка — галош. Четверть часа по тротуару оживающих улиц — попалось несколько дам (или скорее не-дам), десяток солдат в бескозырках и длинных серо-бурых шинелях — сбоку их подгонял молодой человек с бородкой, с саблей, в офицерской шапочке и в непонятных погонах- длинный продольный золотой галун.* Где-то во дворах орал песню пьяный, в такт ему замычала корова, ей заполошно ответил петух…

Но вот и родная Вторая гимназия — во дворе еще никого нет. Тяжелая дубовая дверь с фигурной бронзовой ручкой, поддалась его руке, и он вошел в вестибюль, небрежно кивнув швейцару — не Ерофеичу сегодня, а помоложе — Сысою, мужику под полтинник, с седовато-рыжей бородой, и запавшими маленькими глазками — произведенному в швейцары из истопников.

Еще подумал что в школах его родного гимназиях двадцать первого века — турникеты, охранники с дубинками и шокерами, и даже магнитные пропуска — и не всегда помогает… Но тут сонное царство — ни уголовникам не приходит в голову ограбить гимназическую кассу, ни тем более каким-нибудь террористам или сошедшему с ума ученику учинить расстрел детей…

Сергей оставил в гардеробной шинель и фуражку-потом перевесит — поднялся в рекреацию. Там сидел Курилов кивнувший ему и Чусков — уткнувшийся в книгу.

Чусков с книгой — это прямо сюрреализм! — промелькнуло у него.

Вот пришли полотеры — Акинфий и Буня (имени его никто не знал), и словно танцуя — правда с хмурыми лицами — натирают паркет.

Вот поплелся в учительскую, расчесывая старым черепаховым гребнем бакенбарды, высокий костлявый учитель немецкого Генрих Фрицевич Штопс (кличка — Клопс), он же надзиратель младших классов он же наставник по гимнастике. Это хмурый сердитый почти старик с крашенными волосами, был очень озабочен как бы сказали в его время — физической формой и занимался спортом — бегал в полосатом костюме по утрам и совершал заплывы по реке Самарке. Но это летом — зимой наверное делал перерыв или может тягал гири у себя дома.

А вот и учитель логики Тутаев Никита Брониславович, благодушный чудак — человек не без странностей — по гимназической классификации — «добряк». Под мышкой он держал толстую папку со своими конспектами, написанными невнятным почерком.

Постепенно гимназия наполнялась учениками, подтягивались и пансионеры из отпуска…

Все как всегда…

Вот трезвонит в колокольчик педель — время начинать учение.

Первым уроком была — ох кошмар! — латынь.

За кафедрой сидит человек лет чуть около шестидесяти, с седой шевелюрой и седыми усами, в новом виц-мундире, но без знаков различия, невысокий и костлявый. Ибо он не чиновник и даже не российский подданный — Матвей Янович Боджич приехал из Австрии. Оттого не имеет классного чина, а всего лишь «состоит в десятом классе» — то есть приравнен по полномочиям и жалованию к коллежскому ассесору («А блин — засела в памяти местная Табель о рангах — уже нормально ориентируюсь»)

Боджич занялся любимым делом — по обыкновению как некий школярский ангел возмездия карал тех кто пренебрегает древними языками.

Он нарочно вызывал по понедельникам тех кто будил в нем сомнения, ибо заприметил, что после выходных ученики обыкновенно не знают урока. Как говорила память исчезнувшего гимназиста — он — фанатик классиков, считает знание латинского языка делом первостепенной важности, с жаром доказывает, что надо писать «Вергилий», а не «Виргилий». А если если гимназист забыл к примеру, что Цицерона звали Марк Туллий, он приходит в ужас и гнев и ставит единицу. Мучитель одним словом.

Сергей невольно напрягся — но первым хорват вызвал Палинецкого. Тот с грехом пополам переводил какой-то текст о природе.

— Нехорощё. Надо лючше… — выносит вердикт и ставит «три» иностранец.

Дальше пришел черед Тузикова.

Тот запинается через слово, мычал, тянул свое «ээээ» «воот»

И наконец объявлил:

— Матвей Янович, — я эээ плохо выучил — у меня зубы разболелись

(Тихие смешки прокатились по классной комнате)

Боджич презрительно покачал головой. Давно и привычно «плавающие» гимназеры ссылаются на болезни и давно и привычно учителя не верят им.

— Разве полагаецца читать зюбами? — не допускающим возражения тоном осведомился ментор, качая головой. — Я посставить двойку… И почитаете Овидия — он мне в юначестве помогал при зубных и головных болях,

— А от геморроя что-нибудь помогает — каких классиков надо читать? — вдруг ляпнул Стаменов.

По классу пробежали смешки, на грани слышимости до ушей попаданца донеслось слово «жопа»

— Геморрой? — только сжатые челюсти выдали что хорват разозлился. Я тумаль что от ваш геморрой вылечить дфойка за поведение.

И тут же вывел означенную оценку в журнале.

— Садитесь! — приказал он Тузикову так и стоявшему столбом.

Пришел черед Кузнецова и тот с грехом пополам переводит, но внезапно становится в тупик

— Эээ — простите, господин Боджич — но я не знаю слова «ferina»

— Ferina!* — воскликнул тут же Боджич с недоуменным раздражением. Ну как же — это же фсем понять! — Эт-то! — важно изрек Боджич, — это живое существо на которую эээ охотятся… например… например…

Он явно запутался и как-то жалобно посмотрел на учеников.

— Например, верблюд, — бросил с места Любин.

Боджич радостно кивнул.

— Та — камель…

— Черепаха, — давя ухмылку произнес Куркин.

— Да, да… дичь — черепаха… Воть!.. Так. Хорошо… А еще что есть дичь?

— Бегемот! — неожиданно для себя бросил Сергей.

— А та! А как по латыни?

— Гиппопотамус амфибиус! — вспомнил попаданец случайно застрявшее в голове название речного жителя.

— А — так — всё да! Ви испарафляться!

Перевод продолжался. Боджич то радостно улыбался, то чуть не плакал слушая корявые фразы в устах великовозрастных неучей. Тройки и двойки заполняли журнал.

— Суров! — вызвал он внезапно.

Сергей, расслабившийся и только задумавшийся было о будущем, вскочил, точно спросонья. Кузнецов указал ему пальцем, где остановился предшественник. Попаданец начал читать, запинаясь и с жутким акцентом

— Говорите громче: не разберу, — гудел как овод Боджич. — Нэ! — Лутше перевести… лютше! Хорошо, а не пльёхо — нэ!

Он уже начал краснеть от негодования, но Сергея выручил Куркин.

— Иван Павлович, — объявляет он, — Суров вчера был на дне рождения у родственника: оттого он и не приготовился.

— Рожденье? — переспросил Боджич с недоумением.

— Родины его дяди, — громко возглашает Куркин.

Раздается смех. Боджич покачал головой.

— Родины?.. Нэ, нэ! — говорит он. — Зачем обманывать?

Со всех сторон поднимается гвалт, слышатся голоса:

— Были! Он всем говорил! Поздно разошлись! Ей-Богу!

Боджич замахав руками, и вдруг от чего-то смилостивившись, изрек:

— Я другой раз спрошу вас… после… А теперь не надо… нэ! Садитесь.

Он задумался и класс замер в тишине.

— Дулин, переводите! — наконец изрекает он.

Дулин, близорукий, и какой-то старообразный, — первый любимец Боджича. Он еще в пятом классе решился пойти «по классическому», облюбовал древние языки за то, что они «самые хлебные». Он прочел в оригинале чуть не всех античных классиков; зато русских — Тургенева, Гончарова, Достоевского не собрался и в руки брать — чем и похвалялся.

Дулин переводил, а Боджич, слушая его, сиял и смотрел на него влюбленными глазами. Раздался звонок. Боджич поставил Дулину пять с плюсом и и направился я к выходу; но дверь почему-то не открывалась…

Начался форменный кавардак! Юнцы сбежались к двери, толкаясь и образуя кучу-малу! Куркин барабанил в нее кулаками как бешеный заяц.

Между тем по ту сторону двери тоже толпился народ и тоже недоумевал.

— Позовите швейцара! — послышалось с той стороны.

— Не надо швейцара — дворника бы с топором, — бросил Полинецкий

— Точно — пусть выломает дверь! — воскликнул Любин.

Боджич о котором все забыли только беспомощно разводил руками что-то бормоча. Наконец — Куркин сделал что-то с задвижкой, отворил дверь и выпустил Боджича, говоря ему при этом:

— На чаек бы с вашей милости!

Потом уже в коридоре объяснил хохочущей толпе,

— А ларчик просто открывался! Я просто опустил в отверстия нижней задвижки двери щеколду и она держала дверь.

Гимназисты покатились со смеху.

На шум явился Антон Иванович Глюк:

— А фот арэст! Я фсё снаю, фсё фижу!

Он начал расхаживать по классу, подозрительно оглядываясь и прислушиваясь.

— Ах, старый мерин, покурить не даст! — изрек полушепотом Куркин и, остановив Глюка в дверях, завел с ним разговор

— А скажите — господин Глюк — правда что в вашем отрочестве гимназистов секли розгами?

— Росками? Та — росками! — оживился седоватый надзиратель.

И он почти без акцента назидательно пропел

Ай, люли! Ай, люли!

Единицы да нули…

Вот как учимся мы славно!

И секут зато исправно:

На скамейку нас кладут,

Лихо розгами дерут…

Раз, два, три! Раз, два, три…

Порка во время оно в школах — любимая тема Антона Ивановича: он увлекся, перестал следить за классом, а Любин, Тузиков и другие курили в это время в печурку; затем Любин двинулся следом за с Антоном Ивановичем — говоря с ним о розгах, а Куркин направился докуривать на лестницу…

…На перемене Кузнецов собрал вокруг себя кружок заговорщически перешептывающихся товарищей. Память Сергея хранила то обстоятельство что за Кузнецовым водилась страстишка ко всему запрещенному, начиная со «Что делать?» Чернышевского и завершая примитивными неприличными стишками. Не то чтоб этот, малорослый, но коренастый блондин, суетливый и болтливый, был какой-то «критически мыслящей личностью» — как говорили уже во времена попаданца. Ему нравилось в запрещенной книге сам факт того, что она запрещена, а до содержания было мало дела. Он не первый год снабжал гимназистов нецензурными стихами, якобы от знаменитых поэтов, крамольными речами известных лиц — тем разумеется и в голову не приходило произносить их, литографированными скабрезными брошюрками в духе «Сто шуток и анекдотов из половой жизни графа де ля Фэр» или «Что делает жена, когда мужа нет дома»… Он старался распространять содержимое своего ранца везде, где только можно, мало заботясь о том, что именно и с какой целью распространяет. Как он до сих пор не попался?

Его больше всего занимал самый процесс распространения. Очень нравилось, отведя кого-нибудь к сторонке, таинственно совать ему бумажку в руку, нашептывая при этом, что это страшно опасная вещь, за которую грозит каторга… Любин называл его не иначе как «балаболкой» и «клоуном» — за глаза конечно.

Заинтересовавшись Сергей подошел вплотную… Гм — на этот раз была какая-то похабщина.

— Новая поэма Баркова — продолжение «Луки Мудищева», — пробормотал в ответ на немой вопрос Сергея Кузнецов.

— Так Барков же умер лет сто назад! — невольно удивился Сергей.

— Нашли… говорят — в архивах Священного Синода! — с ухмылкой бросил Кузнецов.

Сергей невольно прислушался.

Поэма была посвящена некоей барыне искавшей хм эротических приключений — встречалась и с артелью грузчиков и с командой казаков во главе с урядником, и в итоге попалась шайке разбойников

— Взбутетень ее!

— Взъерепень ее!

— Чтоб насквозь прошл о! — цитировал Кузнецов приказы атамана шайки подчиненному. Мысленно сплюнув Сергей отошел прочь.

Вторым уроком была физика.

Её и математику преподавал Мануил Иванович Бочкин — по кличке — само собой — Бочка.

Немолодой, но довольно толковый выпускник Казанского университета — где кажется сейчас учился Горький и будет вроде учиться Ленин.*

«Бочка» повел учеников в физический кабинет, где проводил уроки — состоявшие в основном в том что показывал подопечным разные опыты. Ученики презирали физику («черта ли нам в ней?»), но охотно ходили в физический кабинет, где можно презабавно провести время. Например использовать «прибор для добывания водорода» — так называлась хитрая стеклянная штука куда сыпали цинк и лили серную кислоту — и наблюдать потом как горит водородное пламя.

Кабинет надо сказать был оборудован неплохо. В солидных шкафах за стеклом стоял начищенный медный телескоп — в младших классах в него рассматривали Луну и Марс — весы, метроном и большая электрическая машина. А у них в школе такого вот не было, — хоть и недурная была школа… — вздохнул Сергей. Без всяких дурацких тестов, инклюзивности и ЕГЭ…

Между тем — благо Бочкин куда-то отлучился — недоросли начали развлекаться..

Развлечение это у них называлось с легкой руки пошехонцев: «показывать Петрушку». Здесь главную роль играл Куркин, изображающий ученого мужа.

Он поправлял невидимые очки, корчил рожи, смешил народ нелепым набором ученых терминов,

— С точки зрения энтелехии элоквенции, мы не можем игнорировать тенденцию, неверного истолкования синекдохи…

— Га-га-га! — отвечали гимназисты.

Наконец подвязал себе сзади игрушечный лисий хвост, принесенный в ранце за каким-то хреном.

— Господа студиозусы — гнусаво произнес Куркин. Вы видите важный научный опыт совершенный ради научных надобностей… Мы изучаем вопрос — человек с лисьим хвостом он еще человек или уже лисовин?

— Лисовек!

— Челолис! — пронеслось по рядам.

«Рассказать им про кицунэ что ли?»

То же повторилось и с электрической машиной Этвуда: — пока Палинецкий ее крутил, а между шарами прыгали искры, Куркин отчаянно корчился, мяукал

— Оооо — насквозь пробило током! Оооо — убило-ооо! Совсем убилоооо!

Потом настал черед пресловутых «магдебургских полушарий» — откуда жирно блещущим от масла насосом выкачали воздух, а потом пытались растащить.

А вот Куркин нарочно отлетел в сторону, и упав на пол, принялся дрыгать ногами и кричать

— Это катастрофа! Меня убил безвоздушный воздух!

— Вакуумная бомба! — вдруг развеселившись бросил Сергей.

— Хахаха — отозвались соученики.

— Вакуумная бомба! Вся начиненная вакуумом…

Сергей мельком подумал что принцип объемно-детонирующего боеприпаса ему известен — как и устройство — пусть и в самом общем виде… Но черт побери — предки и так будут довольно страдать и умирать на будущих войнах — чтоб им еще такое счастье добавлять!

Наконец было показано новейшее чудо техники — телефон.

Признаться Сергей удивился что их уже изобрели. Он вначале думал что это самый конец этого — девятнадцатого века — но как оказалось — выяснил из газет — своя телефонная сеть уже есть в Петербурге Москве и Риге. В Самаре пока не было, но вероятно не заставит себя слишком долго ждать — разговоры такие идут.

Гимназисты использовали достижение прогресса опять-таки сообразно уровню развития

— Говорит статский советник Помидоров — важно произнес Куркин в микрофон. Волынский — жаба и злодей!

Но тут явился Бочкин и прекратил дурацкую комедию.

— Довольно! — произнес он раздраженно убирая аппараты в в шкаф. На этот раз довольно! Мне просто печально на все это смотреть! Этот класс и эти пособия — с которыми вы фокусничаете — устроены на пожертвования купца Первой Гильдии господина Иноядова. Петр Степанович вполне мог бы прокутить эти деньги с цыганками и шансонетками или купить на них новую пролетку — но он хотел сделать доброе дело. Он не учился сам — но знает пользу просвещения! Увидел бы он, как юные болваны распоряжаются его дарами!

И вдруг продолжил тихим проникновенным голосом:

— Когда я преподавал в школе десятников при Казанской пороховой мануфактуре ко мне обратился старый приказчик, дал мне грязную, толстую тетрадь и попросил посмотреть его счетные упражнения как он сказал — мол я нечасто время имею, но давно одну мол штуку обдумываю!

Я взял тетрадь, пролистал ее наскоро, и понял, что в записях речь идёт о какой-то высшей математике. Заинтересовался и, вместе со студентом Казанского университета — сыном знакомого моего отца — мы занялись изучением рукописи. Результат этого изучения был необычный и весьма.

Это грубый бородатый приказчик с грубой простонародной речью, писавший коряво и с дикими ошибками действительно сделал величайшее открытие: он открыл дифференциальное исчисление… Но, к несчастью для него Ньютон уже открыл его почти два века лет назад. Правда надо сказать его метод был совершенно самостоятельный, отличный и от Ньютона и от Лейбница. *

— Если бы этот человек учился в гимназии — повысил Бочкин голос и зло блеснул пенсне — как собравшиеся передо мной олухи! Так вот — если бы он учился, а не грузил кули в лабазе — Россия обрела бы математика или физика не менее, а то и более значимого чем Лобачевский или Ломоносов! Может и больше — мир обрел бы второго Ньютона! А вы же рассказываете на уроках пошлые анекдоты и лоботрясничаете как… фетюки* какие-то! — последние слова он почти выкрикнул

Школяры похихикивая разошлись — до Сергея долетело что-то о гениях из навоза…

Сергей же подумал — сколько до революции таких как тот неведомый лабазник талантов из народа так и не выучились грамоте? А потом далекие потомки вытащенных из того самого навоза мужиков и мещан будут буквально дрочить на царские портретики и рассуждать о пользе барина и крепостного права…

Это только в России такой парадокс или и за границей тоже? Вроде бы в той же Франции никто не говорит что лучше бы ими правили короли и до сих пор всенародно празднуют свою Великую Французскую Революцию. Впрочем он не изучал — как там с этим во Франции его времени — а сейчас там как будто монархисты водятся.

Да уж — история-с!

…Третий урок как раз был история.

*Попаданцу встретился подпрапорщик — достаточно редкий армейский чин — в 1880–1907 гг его получали закончившие училище юнкера до производства в офицеры

* Ferina(лат) — дичь

*Сергей как человек уже постсоветский по сути, биографию классика знает плохо — М. Горький (Алексей Максимович Пешков) не учился в Казанском университете и вообще формального образования не получил.

* Похожие случаи описаны в литературе того времени

*Слово «фетюк» в то время — очень обидное для мужчины ругательство — в духе нынешних «чмо» и «ничтожество».