Чужак (СИ)

Глава 15 Городское настроение и прогресс

Он направился к центру города — оттуда пару раз свернуть и он дома (Невелика однако Самара: пары часов неспешным шагом хватит чтобы пересечь из конца в конец).

Сергей двинулся по главной улице Самары — Панской. Забавно — ближайшие «паны» жили на полторы тысячи верст западнее — на Брянщине и Черниговщине — а вот улица в честь них поименована.

Вечереющую улицу заполнял шум и гомон толпы. Рабочие с вечерних смен, продавцы из лавок, ремесленники, припозднившиеся чиновники и барышни всякого сорта — не вдруг и разберешь и отличишь профессионалку от просто решившей погулять перед сном приличной девушки… В воздухе витал запах свежеиспеченного хлеба из ближайшей пекарни.

Здесь располагались магазины, лавки, аптеки и банки. Проезжали громыхая телеги и шуршали гуттаперчевыми шинами дорогие пролетки… Старинные купеческие особняки с лепниной и резными наличниками, более современные — рококо — с большими окнами и балконами.

Постепенно сумерки сгущались, и на улице зажигались фонари на высоких столбах.

По старым книжкам Сергей полагал что фонарщики лазали наверх по лестницам со жбаном керосина и спичками. Тут однако все было устроено хитрее. Фонарь подвешивался на железном кованном кронштейне, который торчал на верхушке деревянного столба метров этак четырех («Две сажени!» — подсказала или поправила память). Светильник спускали на тросике при помощи лебедки в жестяном ящике у основания столба, заправляли керосином, протирали стекла, разжигали и поднимали обратно. Вот и фонарщик в фартуке и форменном картузе открывает особым казенным ключом подъемный механизм, заливает из взятой с тележки фляги топливо в солидную лампу, по ходу дела протирая стекло от копоти, и поднимает, вертя рукоять… Толково — и никаких лестниц!

А вот главная городская площадь — Полицейская — тут в одном длинном здании с высокой каланчой и пожарная охрана города и местное полицейское управление.

Чуть дальше еще — Хлебная. На Хлебной площади со стародавних времен шла бойкая торговля зерном. Там с с незапамятных времен размещался трактир, над которым красовалась вывеска «Ревель». В этом неказистом неопрятном трактире крестьяне, привозившие на продажу хлеб, заключали сделки с посредниками — перекупщиками — как их тут называли — «мартышками». И важные купцы-воротилы-миллионщики не брезговали пропустить тут лафитничек «смирновской» — спрыскивая сделку.

Дальше — пересечение Троицкой и Симбирской- с их с доходными домами, и солидными особняками. Еще дальше — классические городские дома этого времени: приземистый каменный низ — там торговая лавка или магазин, а на верхнем деревянном этаже — квартира хозяина.

И вездесущая реклама. «Товарищество Жигулевского пивоваренного завода в г. Самаре предлагает 'Венский агер»: бочковое пиво «Венское» и «Венское столовое». «Не забудьте — зубной порошок и зубной эликсир Ауриха! » « Папиросы 'Шутка» — самое лучшее для студентов и учащихся! И ниже

Тяжело жить в ученье,

Только в «Шутке» и утешенье!

Объявление стало последней каплей — устав бороться с организмом, Сергей достал папиросы — правда не «Шутку» и все ту же «Иру» — и закурил, чиркнув спичкой по тумбе…

«Надо бросать!» — сказал он себе в который раз и мысленно выматерился.

…Сергей шел, пуская дым и мысли его, словно тени, удлинялись вместе с вечерними сумерками, переплетаясь с отблесками фонарей. Как много всего скрывается за фасадами этих домов, какие судьбы, какие радости и печали… Где-то сейчас идет оживленная беседа за чашкой чая и самоваром — о театре, книгах или о будущем России. Где-то юная девица мечтает о счастье и любви или юноша — о дальних странах, глядя на звезды сквозь высокое окно. Сергей прошел мимо театра, где уже собиралась публика на вечерний спектакль. Слышались приглушенные голоса, смех, шелест платьев. Казалось, что за стенами «святилища Мельпомены» разворачивается другая, волшебная жизнь, бросая в окружающий мир отголоски этого мира искусства. (А ему туда нельзя — гимназистам в театр — только со взрослыми и по разрешению директора)

Завернув за угол, он оказался на более тихой улице, где дома стояли ближе друг к другу, а окна светились теплым неярким, домашним светом. Здесь, казалось, жизнь текла более размеренно, вдали от городской суеты. Вот в одном из окон молодая женщина читает книгу при свете керосиновой лампы, а в другом — семья собралась за ужином, их силуэты мелькали за занавесками. Эти картины вызывали чувство умиротворения и легкой грусти.

Он вдруг пожалел что так и не может почувствовать себя частью этого большого, живого мира. И одновременно внутри него зажглась вдруг какая — то по особому теплая мысль — он ведь реально может улучшить жизнь этих людей и весь этот мир! Знать бы только — как⁈

Сергей брел — ведомый обрывками памяти Сурова — и как бы заново оживали в нем городские пейзажи. И не забывал наблюдать и мотать на ус.

…Впереди него неспешно шли громко разговаривая двое солидных мужчин в шапках пирожком и пальто с мерлушковым воротником. Оба дебелые и откормленные как и положено купеческому сословию… Невольно Сергей прислушался к беседе — может услышит чего полезного?

— Я тут седьмой год живу — скажу — мало в каком городе народ такой набожный и приверженный к церкви… — говорил тот что постарше. Всякое дело — что скажем отправка судна, дом почать строить, да хоть съездить на ярмарку — никак без молебна…

— Так то оно так — Дормидонт Агеевич — возражал ему второй — да только раскольников тут много — да злые. Мужчины все почти свирепы не то что в делах каких — в разговорах. Знать раскольники все здесь; ну, им, знамо дело, и не по нутру наш брат православный. Подойди к нему, — как зверь етакой, готов кусить тебя, аспид сущий, так и норовит уязвить тебя словом… Есть и в них такие, душу готов отдать; ну а подвернулся не в час — облает. Слова путного не скажет, все с сердцем, так и рычит… — и перекрестился.

— Э- брат Варсонофий — тут метода нужна. Ты к людям прямо не лезь — а пообойдись с ними, да разузнай ево душу, так просто рубашку с себя скинет и отдаст тебе… Это в них есть, так уж в роду — самарское…

Попаданец сделал на всякий случай зарубку в памяти — лишних знаний не бывает…

Он много узнал между делом, пока осваивался тут. Например — что гороховый кисель о котором он слышал мельком и в свое время — это не какой то сладкий густой десерт — похожий на привычный кисель — а закуска из перемолотого, сваренного гороха, который остужали до полного застывания, резали кусками и потом подавали порциями, полив конопляным маслом. А пресловутые кислые щи — это не какие то прокисшие щи или скажем щи из кислой капусты а что-то вроде крепкого хлебного кваса — которым хорошо похмеляться и который закупоривали в бутылки наподобие шампанского.

Сергей продолжил путь выведший его к реке к Предтеченской улице, резко поднимавшуюся в гору, мощеную жигулевским булыжником и заканчивалась старинной церковью Иоанна Предтечи — улицы часто назывались по церквям к которым они вели — бывало и церковь снесут и другую поставят — а название все в честь исчезнувшего храма. Тут работал длинный и узкий Бурлацкий рынок, растянувшийся на целых три квартала вдоль Волги. Где-то виртуозно играла гармонь, продавцы и покупатели уже расходились… Дальше — вдоль крутого берега Самарки тянулись громадные хлебные амбары, откуда выращенное здешним крестьянским народом расходился по всему свету. Ну да — этот не особо большой город — один из главных центров торговли хлебом — связи его протянулись до Лондона и Александрии…

Как раз сейчас к пристани небольшой колесный буксирчик подвел солидную баржу, и грузчики как муравьи поволокли на нее кули хлеба. Слева от них в трюм парохода с игривым названием «Птичка» артель амбалов, загружала соду в бочках с надписью «Любимова и Сольвэ».

По серой воде плыл какой-то мусор — пронесло одинокую ноздреватую льдину… Волжская навигация уже уверено началась. К середине апреля река очищалась обычно ото льда — а вот зимой — снова выручила память прежнего Сергея — ледяной панцирь намерзал иногда чуть не в метр толщиной. У берега льдины вставали просто арктическими торосами и под ними образовывались длинные ледяные пещеры. Мальчишки убегали туда, строили крепости, и юные гимназисты играли с детьми мастеровых и рыбаков еще не чинясь классовыми и кастовыми различиями — хотя конечно бывали и битвы стенка на стенку… А когда в пещере разжигали костер зрелище было феерическое — огонь алмазно отражался от блестящих ледяных стен. Даже странно что никто на его памяти не погиб, провалившись в трещину или полынью. Хорошо, что родители об этой забаве не знали — даже матушка Сурова вполне бы одобрила порку…

Да — а ведь Павел Петрович никогда не порол маленького Сережу (правду сказать, Суров-младший и не был особым шалуном). Ставили в угол, ругали, лишали сладкого и даже сажали в темную кладовую — как говорил сам глава семейства по старозаветному — «ввергали в узилище». А вот бить — не били. Помнил ли батюшка семинарские розги или просто был добрым человеком?

Улицы, переулки, гармонь из-за палисадов…

…Ну вот и его дом — в сумерках подсвеченный огоньками керосиновой лампы на антресолях — там Елена конечно — учит свои науки или болтает с подружками.

Поздоровавшись с открывшей засов Мариной он разулся и повесил шинель с фуражкой на крюк.

Комнатных туфель отчего то в прихожей не оказалось и он прошел прямо в носках в комнату. Сполоснул руки под рукомойником — упс! — вода закончилась. Надо будет сказать чтоб дворник принес…

Зажег пару свечей в канделябре.

И зачем-то оглянувшись и проверив — заперта ли дверь, достал из ранца заветную тетрадку.

Вытащил карандаш и задумался.

В нее он время от времени писал мысли насчет будущего.

Для прогрессорских идей и вообще соображений насчет будущего была выбрана прошлогодняя тетрадь по немецкому, «Гимназиста 7го класса Сурова Сергея» согласно надписи на обложке. Она была заполнена лишь на несколько страниц…

Всякие «плюсквамперфекты» и «шрайбены» были безжалостно выдраны, а надпись заклеена все теми же розовыми облатками.

Теперь «талмуд» украшала иная надпись.

«Философские и литературные отрывки — для сочинений».

Попаданец не поленился и наскоро переписал от руки — с кляксами и помарками конечно — пару страниц из «Курса аристотелевой логики» какого то Дэвида Юма — взятом у Тузикова (Зачем тот был ему — неясно — да и не его дело! Логика в гимназии закончилась в прошлом году — да и этого раздела в ней не было). Даже взбреди кому в голову — хоть инспектору хоть однокашнику сунуть туда свой нос — нудные параграфы быстро отохотят от чтения.

А вот дальше шли карандашные строки — карандашом было проще писать само собой.

Их он заполнял украдкой, урывками — после уроков и даже на уроках — если мысль казалась важной.

Тетрадка заполнялась и разбухала — и он обращал внимание что иногда за почерком тела следовало написанное другим почерком — но не попаданченским — словно третьей личности — синтезом обоих… Но в большинстве случаев конечно и память автоматически ставила все эти ижицы с апострофами… Он записывал все, что только всплывало в голове и припоминалось. А заодно прислушивался и присматривался к окружающей жизни — пока ни психа ни чужого тем более в нем не заподозрили.

Да — он ведь не только бултыхался в гимназической провинциальной рутине — он еще и думал. И вот сейчас пришло время впервые проинвентаризировать эти записи на тему будущих планов.

Для начала — прогресс…

Что он может изобрести? Ну да — его предел — это заменить лампочку без электрика и кран в ванной — спасибо батя научил… Но ведь есть еще начитанное насмотренное — в научно популярных книгах, в интернете — наконец за время работы в журналистике — о многих вещах доводилось писать…

Стилизованная мачта с молнией — там набросано все что касается радио. Оно будет скоро изобретено Поповым и Маркони — идеи носятся в воздухе. Опередить? Но вот как оно устроено? Приемники детекторные делали из кристаллов галенита (Что это — можно посмотреть в энциклопии — тьфу — в энциклопедии. Как его — Брокгауза и Эфрона?). В этот кристалл вклеенный в эбонит или целлулоид тыкали проволочкой с наушниками. Ладно — это приемник — а передатчик? Вроде должны быть какие-то катушки и радиолампы и еще эти штуки пускали гигантские искры. Хотя нет — ламп еще нет — откуда радиолампы до появления радио? Хм — ладно — не будем отбирать приоритет у Попова…

Труба с ящиком — граммофон. Граммофон вроде есть? Или пока что только этот — как его — фонограф? Патефонов еще точно нет — правда об их конструкции он имеет очень смутное представление.

Что еще он знает…

Ну конечно же — самолет!

Перед внутренним взором его пронеслись картинки из детских книжек — от реактивных лайнеров до старых этажерок… И из своего детства и из дочкиной серии «Я познаю мир». Было бы хорошо отобрать приоритет у братьев Райт и посрамить наглых янки — и без того им слишком везет! Несколькими линиями он набросал контур биплана. Посмотрел с десяток секунд… И жирно перечеркнул. А вот хрен тебе на рыло! Даже если он по памяти изобразит в подробностях примитивный фанерный самолетик и воспроизведет в нужных размерностях — здесь как он помнит смутно, но однозначно — еще нет нужных двигателей внутреннего сгорания… Пока что лучшие — что-то тяжелое и монструозное…

Еще что-нибудь?

«Пениц» — было написано сверху страницы и обведено двойным овалом. Так он обозначил пенициллин.

Под ним — нарочито неразборчивые строки того, что он об этом чудесном лекарстве вспомнил. Немного прямо скажем — в основном что что делают его из плесени. Но вроде не из всякой. Потом еще как-то выпаривают под вакуумом… Еще нужен эфир… Сергей в раздражении помотал головой.

Химию надо было учить, а не бл… ские социальные науки! Ни архитектуры ни сопромата ни даже бухгалтерии толком. Политэкономия, социология, теория элит и прочий мусор из девяностых. Как их заставляли долбить немецкого болвана Хайека и даже эту тупую пи… у Анн Рэнд!

Что то вроде телеги без лошади — это про автомобили. Мда… автомобили… И тут провал!

И что толку с того что он шесть лет водил машину?(Продал «тачку» чтобы помочь Лариске с ипотекой…)

Ничего кроме как общие сведения насчет свечей зажигания и карданного вала в голове не проклевывается. Его «Опелем», а потом «Субару» занимался автосервис. Разве что чудом застрявшая в голове примитивная схема карбюратора — подрисованная сбоку. Может и пригодится.

Нарочито карикатурное большое ружье с раструбом — как в мультиках. Оружие… Тоже мало… Пулемет уже изобретен — примерно года три — хотя в России еще не внедрен и генералы-дуболомы его высмеивают — Сергей напрягся, но ничего толком не вспомнил — какой-то Драгомиров — важный генерал и авторитет. «Я считаю пулеметы нелепостью в полевой армии нормального состава»… — вещал он — и газеты повторяли. Мол если бы одного и того же человека нужно было убивать по нескольку раз, то это было бы чудесное оружие, но человека довольно подстрелить один раз *

Две буквы — не говорящие тут ничего и никому — «ТТ» Коротко про автоматические пистолеты — вот их нет пока вообще в мире — не изобрели. Но ты в них брат попаданец тоже не сечешь. У Розы — первой жены с ее овощным магазинчиком была газовая пятизарядная «перфекта» с незаконными травматическими патронами — но он мог только вставить-вынуть обойму и взвести затвор. Потом — это во втором браке- у тестя был газовый же «Арминиус» — револьвер — с ним проще… Револьверы тут известны лет тридцать-сорок примерно… В общем и здесь ты ничего не рубишь — кроме главного — для автоматических пистолетов нужен патрон без закраины — еще не придуманный.

Если покопаться в памяти, может быть еще что-нибудь этакое вспомнится. Но пока результаты скромные прямо скажем…

*Подлинные слова этого авторитетного генерала. Михаил Иванович Драгомиров (1830–1905) — крупнейший военный теоретик Российской империи 2-й половины XIX века, генерал-адъютант, генерал от инфантерии, киевский, подольский и волынский генерал-губернатор

Один из ведущих военных педагогов своего времени, Драгомиров возглавил в 1878 году Академию Генштаба. Его «Учебник тактики» (1879) служил настольной книгой для нескольких поколений военных России. Являлся противником скорострельного огня вообще и пулеметов в частности. Был известен регулярными критическими высказываниями в адрес применимости пулеметов в бою, чем замедлил принятие их на вооружение русской армией. Его стараниями в 1876 году «скорострельные батареи», сформированные при каждой артиллерийской бригаде из митральез были расформированы, а сами картечницы переданы в крепости — это накануне войны с турками!

По словам А. Ф. Кони, генерал Драгомиров считал русских солдат «святой скотиной».

Именно его взглядам «штыколюба» Российская Империя в немалой степени обязана неудачами в своих последних войнах