Чужак (СИ)

Глава 8 «Дом, милый дом…»

Ноги словно сами принесли попаданца сюда — на эту скверно вымощенную извилистую улицу именно к этим воротам с калиткой и к этому дощатому забору и дому…

Ильинская улица, дом тридцать два. Тут и жила семья Суровых — и он стало быть… Прямоугольный деревянный дом на каменном фундаменте, одноэтажный по главному фасаду, выходившему на улицу, и с антресольным дворовым этажом. Одноэтажная часть перекрыта двускатной крышей, над антресольным этажом — четырехскатная с несколькими высокими трубами. Дом был в длину вдвое больше чем в ширину, вытянутый в глубь участка… Прямоугольные окна обрамляли резные наличники. Фронтон, увенчанный узорчатым шпилем, весь сплошь украшенный. Широкий фриз с деревянными резными украшениями и угловые пилястры довершали внешний облик. Окна однако выходят на улицу — и что занятно — никаких решеток — хотя воры и грабители имеются.

Домовладение Суровых включало в себя как подсказывала чужая память деревянный дом с мезонином, отдельно стоящую баню, бывший каретник (ныне кладовая старой мебели и прочих ненужных вещей), небольшой флигель в три окна (летом его сдавали внаем), летнюю кухню, сколоченную из досок обосновавшейся как-то по соседству плотничьей артелью (возможно доски были краденные) два щелястых сарая, большой цветник с беседкой во внутреннем дворе. При доме имелся сад эдак в четыре сотки, в котором росли яблони, груши, вишня, малина, крыжовник… Из них по осени варили варенье — природа еще почти не загрязнена — в Самаре уж точно. Ни тетраэтилсвинца ни ядохимикатов ни прочей дряни… В больших городах или там в уральских металлургических — ну и в Лондоне или Руре конечно уже не так… Уже и смог и всякая дрянь просочившаяся в колодцы и прочие радости стимпанка…

Ну не тут где обитает лишь девяносто тысяч человек… Он замер — Боже ж мой — какой маленький городок нынешняя Самара! Меньше чем народу в каком-нибудь московском Коньково где Лариска обзавелась квартиркой*… Четырехкратно меньше чем в городе откуда он прибыл — и где скорее всего его тело — тело умершего «от неизвестных причин» Сергея Игоревича Самохина пятидесяти двух неполных лет давно погребли на каком-то из трех кладбищ.

Он еще отчего вспомнил что до того как отец купил дом — согласно бумагам на недвижимость случайно увиденным еще Суровым владельцами дома были коллежский асессор Косолапов и гвардии прапорщик в отставке Погорнов.

Постоял прокручивая в памяти внутреннее устройство жилья.

На первом этаже дома находились семейная гостиная, кабинет отца (он же служил ему спальней — потом там обосновалась Катя), комната хозяйки дома, столовая, проходная комната, а также кухня с крошечной клетушкой для прислуги и две прихожие. Итого на первом этаже дома находилось восемь помещений, на втором этаже или как тут говорили — в мезонине еще три: комната старшей дочери Елены, комната тетушки — бывшая детская и отдельно комната для гостей.

Получается, что в его семейном гнезде была почти дюжина помещений помещений и погреб с ледником куда шла лестница с кухни.

На участке еще была баня — но ей пользовались только слуги — уже года четыре в доме имелась ванная с дровяной чугунной колонкой — отец озаботился для маман…

(Туалет с водяным смывом и затвором был поставлен еще раньше — отец до всего этого старался идти в ногу со временем…)

Слева от усадьбы Суровых был большой домище с кучей пристроек, каких-то покосившихся флигелей, и переделанных под жилье сараев — бывший особняк с богатой когда-то помещицы Блудовой — ныне давно перепроданный, превращенный в доходный дом, и разделенный на множество клетушек; освоенный разным людом — селившимся по семье в комнате. А справа — был приходской участок Ильинской церкви — тоже застроенный домишками арендаторов. В памяти возникло воспоминание — как громогласно гудящий благочинный кричал на несчастную бедно одетую вдову, задолжавшую ему плату и грозился выгнать. К ее подолу испуганно жалась замурзанная девчонка… В прихожанах этой церкви числились домочадцы Суровых — и он стало быть — внесенный в списки. Кажется именно в ней его крестили — но точно сказать он не мог. Катя точно в ней…

Сергей поймал себя на том что по прежнему переминается в нерешительности напротив своего дома. Хотя это и глупо выглядит — все равно придется подойти — да и чего бояться?

Он поднялся на крыльцо и повернул ручку механического звонка, отозвавшегося писклявым дребезжанием.

Через полминуты дверь распахнулась и Сергея встретила на пороге невысокая женщина того самого пресловутого неопределенного возраста в сером крепдешине. «Тетушка», — выскочило из памяти. Сестра — двоюродная сестра — матери. Калерия Викентьевна Горянова. Старшая ее кузина — говоря по нынешнему. Старая дева и приживалка — впрочем в семье ее любили.

— Сережа! — воскликнула она таким тоном, как будто не видала его целую вечность, и звонко чмокнула племянника в щеку. — Что это, как ты поздно? Уж мы ждали, ждали тебя… Конечно, не они (она махнула рукой куда то за спину), а я с Катишь… Павел Петрович заходил с утра, справлялся о тебе.

— Что, хорошо нынче на дворе? — осведомилась она когда за ними закрылась двери передней. Ну вот и отлично, что ты пришел! Им, конечно, что? Она понизила голос и мотнула головой в сторону гостиной. Им наплевать! А кстати: кто ходил за, тобой? — вдруг спохватилась она. — Дворника услали в часть — пристав что-то сбор устроил. Я сама хотела идти в твое богоугодное заведение, да замоталась тут с ними…

— За мной отец пришел… — сообщил Сергей как можно более спокойно — озирая украдкой родной теперь дом.

— Ну? Вот так штука! — изумилась тётя. Трезвый?

— Не совсем… — поджал Сергей губы

— Ай, ай, ай! — покачала она головой. А ты обедал?

— Считайте что нет… Не хотелось… — процедил он.

— Неужели? До сих пор? Ну, да постой, я тебе сейчас приготовлю: велю биточки разогреть, вафли… Мы с тобой вот как славненько кутнем! Им, конечно, и в голову не придет, обедал ли ты… Да мы и без их обойдемся… Я тебе в угловой соберу: в столовой скоро чай будет. А делишки твои как? Гимназия, чай, до смерти опостылела? Сидишь там да думаешь: «Провалиться бы вам всем, окаянным!» А? Ха-ха-ха!

«Прямо мысли читает тетушка… — про себя хмыкнул Сергей. Или на моей морде все написано?» Хотя если подумать — догадаться то нетрудно — в этом веке как он успел понять, интеллигенту положено скучать, страдать и тосковать. Это простому народу тосковать некогда — надо пахать как вол чтобы с голодухи не сдохнуть

— Папиросочку?

Она протянула ему портсигар и сама закурила, затягиваясь взасос.

— Ты уж выкури здесь. Ну их! — она кивнула на гостиную. Не стоит связываться. Табак-то хороший, крепкий: без бандероли покупаю. * Люблю изредка курнуть. Ээээх — «Папироска, друг мой тайный!»… — пропела она.

— Калерия! — послышался` болезненный и как будто вечно недовольный голос, голос матери… матери тела попаданца.

— Иду, иду, Лидия свет Северьяновна! — крикнула тетя в ответ

Калерия Викентьевна, наскоро затянулась, потушила окурок и стремглав бросилась в гостиную.

Переобувшись Сергей пошел за ней, но в маленькой комнате рядом с гостиной увидал юную девушку ростом чуть ниже его. Старшую сестру, Елену.

Раньше — то есть в это время — про таких как он с сестрой — говорили погодки — родились с разрывом в год с небольшим.

— Здравствуй, — сказал он и присел на подоконник. Здравствуй сестрица…

Елена рывшаяся в груде тетрадок на этажерке, не оборачиваясь, поздоровалась в ответ что-то буркнув.

Ей было явно не до него. Она тоже училась в гимназии и усердно готовилась к экзаменам. Сергей отметил с первого же взгляда в глаза отсутствие всякого семейного сходства между ним и сестрой. У прежнего хозяина тела были, как у отца, длинные руки, поджарое тело, серые угрюмые глаза, темные — черные почти — волосы. У Елены — тонкая, стройная фигура, маленькие, красивые ладони, и большие зеленые глаза. Все в ней, начиная с гладкой, аккуратнейшей прически и кончая безукоризненно чистым воротничком, красноречиво говорило, что ее никогда нельзя застать врасплох. Наверное Елена пошла в материнскую родню.

Или — вдруг промелькнула у попаданца циничная мысль — отцом этой тонкой девушки был кто-то другой — кто утешил жену акцизного чиновника между делом?

«А у меня между прочим милая кавайная сестренка! — вдруг подумал он. Не соблазнить ли её по заветам аниме?»

«Ты что⁈ — прокричал то ли внутренний голос то ли уцелевший в глубине души прежний Суров. Сестру⁈ Она же твоя сестра!!!»

Мысленно Сергей покачал головой. Лена была сестрой Сурова — но вот ему она не сестра…

«Конечно — ощутив напряжение ниже пояса подумал попаданец — брак невозможен во всех смыслах да и потомство может быть больное и дефективное — но просто секс…»

Он прогнал неуместные мысли…

— Все зубришь? — спросил чтобы отвлечься, слегка насмешливо Сергей, вспоминая как бы отреагировал брат на небрежное приветствие сестры.

— Не у всех же гениальные способности, как у тебя! — ответила Елена с иронией.

— Ты закопалась в своих тетрадках с таким видом, как будто спасаешь Отечество… — решил он продолжить в том же духе.

— А у тебя, от учебы я слышала психоз приключился? Странно — хотя до того как раз двойки пошли? Двойки — это очень похвально. Выучишься на… на золоторотца* или трактирного попрошайку! — не осталась в долгу сестренка.

— Ведь что всего смешнее, — произнес с не очень понятным раздражением Сергей: — мы если зубрим, так по крайней мере знаем, что это — идиотское занятие; а вы, гимназистки, не просто зубрите: вы священнодействуете! Вокабулы надо выписать — священнодействие; затвердить глупую страничку из вашей дурацкой педагогики — опять священнодействие; рассмотреть ножки у инсекта в лупу — тоже священнодействие! И во всем так… Какое-то… насекомое священнодействие! И бессмысленное вдвойне! Изучаете науку зубристику! — весело прокомментировал он. Мы хоть можем стать чиновниками, адвокатами или там докторами — а девчонке — участь домашней рабыни мужа ну или учительницы в народной школе за двадцать пять целковых, — это было уже из прочитанной в гимназии статьи о положении женщины.

Елена слегка повела плечом и молча приподняла брови, как бы изумляясь циничным мыслям брата. Она — как не понимал реципиент, но догадывался с высоты своего полувека попаданец — давно составила себе вполне определенные взгляды на все в жизни и так упорно закоренела в этих взглядах, что все слова, поступки, мысли, противоречащие им, заранее осуждались ею, как ничтожные и вредные глупости. Она давно решила, что надо закончить учебу с медалью, что воротничок должен быть абсолютно чистым, талия затянута в корсет, волосы гладко причесаны, что, сидя, не следует класть ногу на ногу, что ходить по вечерам одной — неприлично, вмешиваться в чужие дела бестактно; что от отца надо держаться подальше; что тетка — болтунья, а Сергей — вздорный мальчишка, с которым лучше не связываться. Заковав себя в такие принципы как в броню, она сделалась неуязвима для колкостей и упреков и всегда отлично знала, что надо говорить, делать, и как вести себя. Жизнь впрочем может легко пробить этот виртуальный доспех… Потерпи семья крушение — и вчерашняя гордячка-гимназистка окажется на панели — как уже немало бывших дворянок и курсисток. Или умрет в нищете от чахотки. Но пока что у нее все хорошо…

И сейчас вот Елена презрительно молчала, сжав тонкие губы и подбирала листки черновиков…

— Я уверен, что загорись сейчас дом, провались крыша, умри на твоих глазах человек, — ты не оторвешься от своих тетрадок… — добавил Сергей зачем-то.

— Какой надоедливый мальчишка! — наконец вымолвила Елена как будто отмахивалась от мухи, взяла тетради и вышла с видом боярыни перед холопами.

Но едва она вышла, мысли попаданца из грубо-насмешливых сделались тоскливыми.

«Эх, как все уныло!» — пронеслось у него. Терпи брат — тебе тут жить! Всю жизнь!

Вспомнив, что он еще не поздоровался с хозяйкой, а как бы то ни было — надо отыгрывать аборигена — Сергей направился в гостиную, откуда слышались голоса Лидии Северьяновны и тетки, и остановился у двери, прислушиваясь к разговору.

— Так это… — многозначительно — презрительная пауза — Павел Петрович изволил прийти за ним?

— Он, он… Взял билет и пошел. Я уж удерживала его, Лида, да и бессмысленно — ты же знаешь: разве он кого-нибудь послушается? Упрям как осел!

— Он, конечно, пошел только для того, чтобы показать, какой он примерный отец, — сказала Лидия Северьяновна, и в голосе ее ясно прозвучала недобрая нота.

— Какой уж примерный! Один грех с ним. Как выпьет, так и пойдет колобродить… — сокрушенно констатировала тетушка.

— Значит, он в гимназию явился в пьяном виде? Прелестно!.. Скоро из-за него нельзя будет никуда на глаз показаться. Боже, когда ты меня избавишь от этого человека?

— Да уж истинная правда! — подхватила тетка с воодушевлением. — Добрый он человек, да уж и несносный! Твержу, твержу ему: «Не ходи, не компрометируй семью, — ведь у тебя дочь-невеста», — так вот нет же! Ну, уж пил бы у себя дома, в своей берлоге, если слабость такая, — а то захмелеет и пойдет чудить. Уж такой человек, такой неглижёр, что, хоть кого ни возьми, из терпенья выведет!

— Здравствуйте, матушка, — произнес он, вступая с поклоном в гостиную.

— Здравствуй, — кивнула ему мать.

Память подсказала что полагалось бы поцеловать ее но… Она не очень любила целоваться, а попаданец тем более не хотел целовать эту чужую ему женщину. Тетка, при появлении Сергея отчего то смутилась.

— Так я пойду, Лидочка, приготовлю барышням чай? Вон, уж они, кажется, пришли, — прибавила она, заслышав на антресолях девичий звонкий говорок и смех. — К Еленушке пришли приятельницы.

— Да, да, приготовь им, пожалуйста, всё сразу, чтобы потом не мешать их занятиям.

— Знаю я их занятия! Соберутся: «хи-хи-хи» да «ха-ха-ха»! А потом плачут что уроков не выучили или по ночам сидят за книгами!

Она торопливо вышла из комнаты, подмигнув мимоходом Сергею, как заговорщица. Через минуту наверху уже слышался пронзительный хохот и веселые восклицания подружек сестры.

«Может совратить какую гимнастку — в смысле гимназистку? Как старом романе… У Бунина что ли? Еще помню была книга где юную дворянку родной дядя трахнул…» — снова промелькнуло у него на тему «клубнички». *

Сергей остался вдвоем с (не) матерью. Оба молчали. Лидия Северьяновна вздохнула и в изнеможении закрыла глаза. Сергей смотрел на нее и все пережевывал мысль, что эта женщина — чужая ему. Она не его мать… У него тут вообще нет семьи… И плоть его — не его… И дети которые у него когда-нибудь допустим родятся — будут не его, а тела…

А сейчас перед ним — чужая бледная самолюбивая и упорная дама из высшего провинциального общества — ни больше ни меньше.

«Вот Елена лет через пятнадцать станет точно такою», — думал он, рассматривая её.

И правда: те же правильные, красивые, холодные черты лица, те же маленькие, белые руки, с отделанными старательно ногтями, та же тонкая, стройная фигура и светлые, равнодушные глаза; только у Елены нет морщинок и выражения усталости на лице. Прежнему Сергею мать всегда казалась каким-то сфинксом: он никак не мог понять — что она чувствует? О чем думает… да и думает ли? Попаданцу же это было безразлично.

— Что ты так уставился на меня? — с неудовольствием заметила Лидия Северьяновна, взглянув мельком на сына.

— Ничего… так…

— Это очень дурная манера: вытаращить глаза и смотреть на кого-нибудь в упор!

Она опять вздохнула и, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза. Лицо ее как будто говорило: «Как мне все надоело! Как все тяжело и скучно!»…

— В каком виде отец приходил сегодня за тобой в гимназию? — решила она сменить тему.

— В обыкновенном, — процедил Сергей

— То есть в пьяном? Кажется, это давно его обычный вид?

— Нет… бывает и хуже… — неопределенно бросил он.

Лидия Северьяновна брезгливо сморщилась.

— Ну да Бог ему судья… — произнесла она и откинулась на спинку кресла с таким видом, точно объявляла монаршью аудиенцию оконченной.

Звякнул колокольчик и в переднюю вошел господин лет около сорока, гладко стриженный, чисто выбритый, прямой как палка, с желчным выражением лица, низким лбом и холодными умными глазами. Память реципиента подсказала что это старинный друг семьи, присяжный поверенный Владимир Николаевич Скворцов. А в душе шевельнулась унаследованная от Сурова глухая злоба к нему.

— Здравствуй, Сергей, — процедил он. Рад видеть тебя бодрым и во здравии!

Скворцов был человек обычного облика, немалого большого роста, худощавый, но сильный и довольно красивый по этому времени. Серо желтые как у хищной птицы, глаза, острый нос с заметной горбинкой, напоминавший клюв ястреба. Усы у него были аккуратные, нафабренные, с концами, вытянутыми в ниточку. Весь он был какой-то холенный, щеголеватый и безупречно аккуратный, носил цветную жилетку, цепочку с массивными брелоками на обозначившемся пузе и распространял вокруг себя запах одеколона, крепкого табаку и крахмала. Идеальный провинциальный денди…

Сергей молча поклонился. Прежний Суров никогда не любил этого «друга», но с тех пор, как по его настоянию мать отдала Сергея в пансион, возненавидел Скворцова. Хозяин тела терпеть его не мог за то, что тот распоряжался в его семье как хозяин, за самодовольный и самоуверенный тон, за самодовольный смех, за манеру резко чеканить слова… Даже за его гладко стриженный затылок. Непонятный и неприятный чужак из мира взрослых.

А Сергей… Сергею то было понятно — зачем он приходит. Тот ментальный блок что стоял у жителя девятнадцатого века и мешал понять — перед ним любовник матери — у него отсутствовал.

«Йоб… рь матери тела!» — как цинично определил попаданец.

Скворцов поцеловал Лидии Северьяновне руку, лениво опустился в кресло, лениво протянул ноги и, занялся изучением идеально ухоженных ногтей. С его лица не сходило странное выражение, как у человека, который знает про каждого что-то компрометирующее и позорное и только ждет случая, чтобы сцапать его и предъявить все грехи и все секреты миру. Ну не удивительно — адвокат или как тут говорят — присяжный поверенный. По профессии своей Скворцов защищал подсудимых, но когда он об этом рассказывал, чувствовалось что он презирает их, как совершенную дрянь… И независимо — был ли это мелкий трактирный громила или опытный купец-мошенник…

— Вы знаете, друг мой, как отличился сегодня Павел Петрович? — сказала Лидия Северьяновна. Вообразите — он пьяный притащился в гимназию и забрал оттуда Серёжу — но домой его не повел, а где-то застрял — наверняка в распивочной!

Скворцов слушал, презрительно оттопырив губы.

— Пора вам привыкнуть к выходкам господина Сурова, — процедил он. — Чего можно ждать от человека, сделавшегося забулдыгой?

Сергей слушал, и ему было безотчетно обидно за биологического отца. Ведь как он помнил — как говорила память гимназиста, он в сущности был добрыми несчастным человеком, старавшимся все для семьи сделать — и в итоге ставшим чужим в семье… и в жизни… «Лишний человек» — как говорила их старенькая учительница Инна Алексеевна в ХХ еще веке…

— Ты бы хоть остригся, Сергей: что это за лохмы у тебя торчат? — сказал Скворцов. — На вот двугривенный: ступай, остригись.

— Остригусь! — не стал спорить попаданец.

— Не затягивай!

«Тоже еще выискался — папашка новоявленный!»

— У нас в пансионе достаточно заботятся об этом, — отрезал Сергей и хотел встать, но вдруг услыхал из передней голос, от которого у него замерло сердце.

— Госпожа Белякова пришла, — заметила Лидия Северьяновна.

*Для справки — население московского района Коньково −152 544 человек на 2024 год

*Бандероль — в данном случае имеется ввиду аналог современной акцизной марки — проще говоря тетушка потребляла контрафактную продукцию.

* «Золотая рота» — русский фразеологизм, исторически имевший два значения, связанные с реалиями Российской империи.

Первоначально — неофициальное название Роты дворцовых гренадер Русской Гвардии. Рота была создана Николаем I и несла службу в почётных караулах. Гренадеры набирались из заслуженных старых солдат и носили особые мундиры, в которых преобладали красные и золотые цвета.

Впоследствии выражение приобрело переносный и бранный смысл. Название «золотая рота» стали применять к арестантским ротам в гарнизонах и вообще к заключенным (возможно исходно армейцы так выражали неприязнь к Гвардии). Также оно стало обозначать деклассированные слои общества, опустившихся, обнищавших людей, выступать синонимом слов «сброд», «босяки», «оборванцы».

*Вероятно главный герой вспоминает прочитанный им как-то рассказ. И. А. Бунина «Легкое дыхание» с аналогичным сюжетом (к слову — из него можно понять что сексуальные проблемы имелись и в гимназиях царского времени)