Чужак (СИ)

Глава 18 Параллельный мир!

От истории Сергей не ждал неприятностей и надо сказать не ошибся.

В класс вступил мерным шагом Африкан Иеронимович Астопин — известный ученикам как «Плевако», пожилой господин с глазами снулой рыбы и апатичною физиономией и состоящий в чине надворного советника.

Абрикосов, в качестве дежурного, прочел молитву;

— Да умудрит мя Господь… начал он.

— Умудрит едрит-мандрит в афедрон архимандрит! — полушепотом донеслось из-за спины — это кажется Куркин

— Н-но! — заметил спросонья «Плевако». — Дружнее — господа!

Ученики запели хором: «Се жених грядет в полунощи…»

Начался урок — унылый и тягучий. При одном взгляде на учителя гимназёрам делалось скучно и уныло: челюсти недорослей сама сбой сводила зевота. Зевал и «Плевако»: он знал, что всем надоел, и отвечал тем же — показывая что и ему также все опостылели.

Он кашлял, громко плевался и вызвал наконец Сутанова. Сутанов неторопливо ответил урок, икоса заглядывая в лежащего перед ним Иловайского. «Плевако» сидел опершись о кафедру, и позевывал потом машинально взял клочок бумаги (листки бумаги нарочно заранее были положены на кафедру предупредительным Куркиным) и начал жевать. Потом сплюнул бумагой в плевательницу- чему и обязан кличкой. (С удивлением попаданец узнал что адвокат Плевако тут известен — а в гимназической библиотеке даже есть его перевод курса римского гражданского права немца Георга Пухты)

Сутанов продолжал что называется «плести лапти», справляясь все чаще с Иловайским. Остальные или дремали, или занимались потихоньку своими делами. Украдкой Сергей осмотрелся. Ну да — прямо как в комедиях из школьной жизни. Полинецкий вот читает своего любимого Буссенара; Тузиков спит, положив под голову греческий словарь; Любин… Этот украдкой жрет бутерброды с ветчиной…

Сутанов закончил рассказ и умолк.

— Ну? — встрепенувшись, буркнул историк. — Что же вы не отвечаете? Так нельзя, милостивый государь!

— Я все рассказал, что задано, — ответил несколько удивленный Сутанов.

В классе прозвенел смех. «Плевако», впрочем, нимало — не смутился и поставил Сутанову «три».

— За что же так мало? — протестует тот. — Я хорошо отвечал.

— Н-но!.. Садитесь, — резюмировал историк и вызвал следующего.

Все — и Сергей — знали манеру историка: какую отметку поставит в начале года, той и придерживается вплоть до каникул, — все равно, приготовил ли ученик урок или нет. А Сутанов знает также, что он ответил урок по книге, но все-таки считает нужным поворчать для солидности.

Следующий — Спасский. Он нес что-то через пень колоду про опричнину.

Басманов… Грязной… Александровская слобода…

«Плевако»-Астопин сотни раз уже выслушивал эту главу истории Иловайского, за пределы которого он не считал нужным выходить. Оттого он усиленно боролся с дремотой, изредка понукая ученика:

— Н-но?.. Что у вас там дальше? Расскажите еще что-нибудь…

А потом вдруг палец его ткнул в попаданца.

— Вижу — вы желаете что-то добавить? Н-но⁈ — строго бросил он.

— По мнению некоторых историков, Иван Грозный и Федька… то есть Федор Басманов состояли ээ в противоестественной связи! — ляпнул в замешательстве Сергей и тут же пожалел. Класс невольно охнул — правда — тихо.

— Кхм… это знаете ли… — произнес Плевако — он был явно растерян. Просто анекдот неприличный какой-то…

Впрочем двойку не поставил.

Спросив еще одного ученика по Федору Иоанновичу ментор еще раз выплюнул бумажку достал носовой платок и вытер губы.

Задняя парта вынула носовые платки — негромкая команда: «Раз, два, три» — и и класс наполнило что-то вроде хриплого хрюканья.

«Плевако» лениво поднял голову:

— Н-но! Что там?.. — и опять погрузился в дремоту, и опять новый ученик монотонно бубнил об опричниках и Ливонской войне. Вот из заднего угла раздается на весь класс чей-то отчаянный зевок с разными переливами и сдержанное восклицание:

— Этакая скука! Право, уж убирался бы скорей…

Это Тузиков — кто ж еще?

И вдруг Любин хватил Абрикосова по затылку Иловайским. Историк потянулся и недовольно и заметил:

— Н-но!.. Что за беспорядок?

— Чем же я виноват, что у него голова такая звонкая? — оправдывался по шутовски Любин.

— Н-но! Вы опять с глупостями… Единицу поставлю!

Урок литературы или как тут иногда говорили — словесности был следующим.

Прежний Суров имел по этому предмету успехи, да и попаданец — все ж почти три десятка лет журналистики и попытки писательства — не плошал пока.

…Солнечный весенний луч, пробившись сквозь высокое окно, играл на пыльных корешках книг, расставленных за стеклом массивного дубового шкафа.

Высокие потолки, массивные парты, покрытые царапинами от чернильниц, портреты классиков на стенах, среди которых, уже занимает почетное место Лев Николаевич Толстой («Пока стало быть от церкви не отлучили? Кстати — а когда отлучат?»). В классе царила тишина, нарушаемая лишь легким скрипом перьев по бумаге и мерным тиканьем напольных часов в углу.

Учитель, Иван Иванович Кратов, человек зрелого возраста с седеющими висками и проницательным взглядом, стоял у кафедры, держа в руках увесистый том.

— Итак, господа, — начал он своим ровным, но властным голосом, — сегодня мы обратимся к творениям великого Толстого. Пусть он не включен в программу — но он внесен в утвержденную хрестоматию и даже поэтому достоин упоминания.

Школяры надо сказать не особо удивились.

Кратов был как скажут позже — энтузиаст, — и старался не просто вдалбливать программу, а и просвещать учеников. Он в свое время много читал с объяснениями из Пушкина и Гоголя — прежнему Сурову да и прочим это было очень по душе. Он читал отрывки из «Антигоны» Софокла и «Гамлета» и древнерусскую литературу, рассказав о «Слове о полку Игореве» и даже об индийской поэзии — упомянув Рабиндраната Тагора.

Конечно обязаловка тоже была — все эти нудные сочинения о пользе рек гор и лесов или «Как надо смотреть на порочного человека», и «Может ли существовать в наше время истинная дружба».

Его голос, спокойный и размеренный, наполняет пространство классной комнаты, заставляя поневоле прислушиваться.

— Среди вас господа — будущие служители юстиции, врачи, учителя, а может быть, и те, кто сам возьмет в руки перо.

Но литература учит не только литературе — она учит жизни и чувствам. Именно поэтому, господа, так важна для нас, для вас, юных умов, не просто зубрежка, а глубокое понимание мотивов героев, их переживаний, их ошибок. Литература — это не просто набор красивых слов. Это зеркало, в котором мы можем увидеть себя, понять других, научиться отличать добро от зла, истину от лжи. Она помогает осознавать и распознавать эмоции, понимать намерения, мотивацию и желания других людей и свои собственные…

«Однако!» — восхитился попаданец. Их наставник додумался до понятия эмоционального интеллекта! Жаль — никто сейчас не оценит и не поймет!

Мы знаем графа Толстого больше как автора «Войны и мира». Но представляется важным и другое направление, другая грань творчества нашего знаменитого автора

Учитель стал у доски, на которой мелом выведено: «Л. Н. Толстой. 'Анна Каренина».

— Итак, господа, — продолжил он, обводя взором класс. — Мы подошли к одному из самых значительных произведений нашего времени. Роман, который уже успел вызвать бурные споры и восхищение, роман, который заставляет нас задуматься о самых глубоких тайнах человеческой души.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Сегодня мы будем говорить не просто о сюжете, не просто о героях, но о том, что Лев Николаевич хотел нам сказать. О вечных вопросах, которые он поднимает. должен сказать что категорически не согласен с нашим маститым литератором — Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным — живым классиком («Черт — так он еще жив?» — мельком удивился попаданец)*. Он определил творение Льва Николаевича как «коровий роман» построенный де на одних половых побуждениях, а Вронского определил как «безмолвного кобеля». («Нехило так приложил!»)

Учитель взял с кафедры увесистый том романа.

— Посмотрите на Анну. Прекрасная, умная, любимая. Казалось бы, что может омрачить ее жизнь? Но за блеском светского общества, за внешним благополучием скрывается пустота. Пустота, которую она пытается заполнить страстью, любовью. И вот здесь, господа, кроется первая и, возможно, самая важная мысль Толстого. Любовь, которая разрушает, которая ставит себя выше долга, выше семьи, выше всего — это не та любовь, которая приносит счастье. Это, скорее, саморазрушение…

Он снова обвел класс взглядом, будто ища в лицах подтверждения понимания своей мысли…

— Вспомните ее метания, ее муки совести, ее отчаяние. Толстой показывает нам, как страсть, не обузданная разумом и нравственным законом, может привести к трагедии. И это не просто история одной женщины. Это зеркало, в которое мы должны взглянуть и увидеть себя, свои желания, свои слабости.

И понять что они ведут к саморазрушению если вступают в противоречие с законами Божескими и законами общества.

Учитель перелистывает страницы.

— Но роман не только об Анне. Вспомните Левина. Его поиски смысла жизни, его сомнения, его стремление к истине. Левин — это, если хотите, другая сторона медали. Это человек, который ищет свой путь, который борется с самим собой, который пытается найти гармонию в себе и в мире. Его путь — это путь к обретению себя, к пониманию своего места в жизни.'

Критики наши видят в Левине — альтер это Льва Николаевича. Это проще всего — но это далеко не всё…

— Толстой противопоставляет эти два пути. Путь страсти, ведущий к гибели, и путь поиска, ведущий к обретению. И выбор, господа, всегда за нами. Мы можем поддаться сиюминутным порывам, или мы можем искать свой собственный, истинный путь…

Кратов прохаживался между партами…

— И, конечно, нельзя обойти стороной тему семьи. Семья в понимании Толстого — это основа общества, это место, где человек должен находить опору и любовь. И когда эта основа рушится, когда семья становится лишь формальностью, тогда и начинаются трагедии. «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», — эти слова, я уверен, уже запечатлелись в вашей памяти.

Но обратим внимание на Вронского…

— Вы что-то можете сказать о характере Вронского — господин Спасский? — развернулся он к приятелю попаданца.

— Он, господин учитель, — начал Дмитрий, запинаясь, — эээ… Он человек скучающий, пресыщенный жизнью, не находящий себе места в обществе…

— Верно, Дмитрий Алексеевич, — кивнул господин Кратов. — Но почему он такой? Неужели это просто прихоть автора? Нет, господа. Лев Николаевич, как истинный художник слова, рисует нам не просто персонажа, а отражение целой эпохи, целого социального слоя — части пореформенного дворянства. Это продукт своего времени, своего воспитания, своего окружения. Он получил блестящее положение, но это положение добыто не своими усилиями не дало ему истинного места в жизни, не научило его ответственности и пониманию…

И внезапно кидается — ну чисто коршун — к Кузнецову и вытаскивает из-под его тетради какую-то лохматую гектографированную брошюрку…

— Так! — тяжело вздохнув он высоко поднимает добычу над головой — словно боясь что оторопевший Кузнецов попытается ее отнять… Так…

И со своего места великолепные молодые глаза попаданца различают надпись на форзаце.

«Распутник Пушкин. Донжуанский список А. С.»*

— Что ж — саркастически рассмеялся Кратов. Я даже не буду говорить и доказывать что это непонятно откуда взявшаяся подделка — ничем не доказуемая. Не буду говорить что альковные дела к поэзии и литературе не относятся…

Просто — раз уж вы взялись за Пушкина — я процитирую его письмо Вяземскому.

«Толпа в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы, — рявкнул вдруг интеллигентнейший словесник — и не все сразу поняли что он цитирует поэта, — он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе…»

Повисло молчание.

— Я не стану ставить вам двойку или кол — господин Кузнецов. При условии что к следующей неделе вы выучите и расскажите своим товарищам и мне любую половину любой главы из «Евгения Онегина» — ну или единица с минусом вас не минует.

Перемена и урок географии — они был по разу в неделю.

Вел его Аполлинарий Иванович Козлов по прозвищу само собой Козел

Он относился по гимназической табели от рангах к «пастухам» — не мучивших своих юных жертв, но и расслабляться им не дававших.

По него поговаривали что он слегка чудно́й — попаданец с ним общался мало и мнения своего не имел… Внешне к слову на означенное животное он никак не походил. Средних лет, белое чистое лицо, белые ровные зубы, гладкие волосы с идеальным пробором, аккуратный нос…

Надо сказать гимназия была неплохо снабжена пособиями — и по части географии. Многочисленные хорошо отпечатанные карты на стенах, даже карты Луны, портреты путешественников — Магеллан, Колумб и сбоку — русские Пржевальский, Беринг и — даже — Дежнев — бородатый казак в папахе — наверное так его видел художник. Большой старинный глобус — еще с белыми пятнами — точнее сероватыми заштрихованными. Глобус открывался — не такой как в старом фильме про Петра Великого и его арапа Ганнибала с Высоцким — хотя человека не человека, но солидного кота в него можно было спокойно посадить. Живи в гимназии какой мурлыка — определенно бы шкодливое пошехоньё додумалось его туда сунуть.

Кошек к слову иногда вечерами приносили в гимназию служители — погонять мышей и крыс — но потом удаляли к себе домой или во флигель.

Козел обвел унылым взором класс — и остановил свой взор на Сутанове. У него было обыкновение — ни имен ни фамилий— просто уставил равнодушный взгляд и ткнул пальцем.

— Нарисуйте, милостивый государь мне карту Северной и Южной Америки! — приказал «препод».

— Сейчас нарисую, Аполлинарий Иванович — ответил Сутанов, и взяв мел довольно толково изобразил обе Америки.

— Хорошо! Расскажите о сходствах и различиях обеих материков…

Сутанов принялся рассказывать — какую-то смесь из Майн-Рида и Жюля Верна на взгляд попаданца. Бизоны, ковбои, индейцы, испанцы…

Педагог хмурился, но было видно он почти доволен…

— Ну, ну! — произнес наставник. Оригинально… Четыре

— И вдруг уставился на попаданца.

— Пусть господин Суров дополнит насчет Южной Америки…

Как назло — ничего путного именно сейчас в голове не было.

— Южная Америка — это континент производящий в основном колониальные товары — кофе, сахар, какао, ром, индиго… — произнес он.

— Еще! — со странным нетерпением подстегнул его учитель

— Еще табак и рис. Добывается эээ золото медь и селитра… Там слабое развитие промышленности, сохранившееся со времен господства Испании. Часто случаются военные перевороты. Большую роль в жизни континента играют пережитки — долговая кабала у пеонов, неравенство индейцев и чернокожих, господство помещиков — латифундистов… («Черт как бы тут на Россию не свернуть!» — промелькнуло у него.)

— Вы забыли упомянуть что в Бразильской империи, до сих пор сохраняется рабство, — брюзгливо уточил Козел. Хотя государь император Педро Второй и делает немало для его упразднения!*

Садитесь — четыре с минусом…

Но оценка сейчас меньше всего волновала Сергея.

«Все таки параллельный мир… Параллельный мир!» — билось в голове. Ибо в его будущем слышать про какую-то Бразильскую империю с императором ему не доводилось! Да еще рабство по сию пору! Ни в бразильских сериалах — смотрел вместе со Люсей — второй женой — ни в научпопе. Это при том что его «Социальное Единство» как-то послало его на конференцию в Питере про социализм в современном мире — и там гость из Венесуэлы — компаньеро Алехандро как его представил глава партии — профессор Каракасского университета Алехандро Моро — прочел им краткую лекцию об истории субконтинента и царившей почти до самых последних времен несправедливости и расизме. Ну и ну!

Вот и путешествия во времени существуют — и параллельные миры! Он ведь лично совершил два открытия на две еще не существующих Нобелевки.

«Прямо ты круче Эйнштейна, чувак!»

Только вот даже приди в голову ему это поведать миру — доказательств то нет! Да и доказывать скорее всего пришлось бы доктору в лечебнице для скорбных умом…

Да — этот факт надо переварить как следует!

…В рассеянности он поплелся на следующий урок — Закона Божия.

Все еще поглощенный раздумьями о множественности миров — он, спрошенный батюшкой переврал один текст, так что ученики прыснули со смеху.

— Как вы изволили сказать? — протодиаконским басом громыхнул отец Антоний. Зачитайте!

«Изыде Исаак поглумитися на поле к вечеру…» — неуверенно начал попаданец…

Он пришел в недоумение — слово «глумиться», означает изощрённое издевательство.

— И как вы растолкуете сие положение?

— Это значит… наверное что человек хотя и отрицает и глумится — насмехается над священными истинами, но все равно поймет пути Божьи, — произнес Сергей, пытаясь вывернуться.

— Вот как⁈ — возвысил голос гимназический поп. А как вы понимаете псалом сто восемнадцатый — «В заповедях Твоих поглумлюся, и уразумею пути Твоя»? А что вы тогда скажете касаемо антифона что поют в Великую Пятницу: «Души наша пожрем Его ради…» Что? Мы сожрём, съедим жертву, которую приносим, закусим собственными душами? Романы читаете и Белинского? А нет чтобы учить церковнославянский и знать что первое значение слова «пожрети» — «приносить в жертву». Получается: «Тебе принесём жертву хвалы» и «Принесём в жертву души наши ради Него».

Какое невежество и срам! — бросил законоучитель. На церковнославянском слово «глумиться» имеет значение «обдумывать», «размышлять». Поэтому ничего такого страшного Исаак в поле не делал, он вышел, чтобы просто поразмыслить. Псалмопевец говорит Богу: «Буду рассуждать о заповедях Твоих, и пойму пути Твои».

— Это ересь, — резюмировал батюшка — без малого — ересь! И поставил три с минусом.

Сергей же поневоле отвлекшись от альтернативной Бразилии вспомнил что церковь тут — сила — отнюдь не только духовная. Неудовольствие и гнев попа грозит проблемами вплоть до «волчьего билета» — если даже не хуже!

Направляясь на обед он вновь подумал про эту чертову Бразильскую империю, непонятно откуда взявшуюся. И мыс ленно махнул рукой. «Ну что сказать? — резюмировал кто-то внутри — мир может и параллельный, но вот экзамены предстоят самые нормальные…»

*М. Е. Салтыков — Щедрин на момент повествования (1888 г) был жив; его уничижительная характеристика романа — подлинная

* Под названием «Донжуанский список Пушкина» фигурирует несколько текстов — из-под пера самого Александра Сергеевича вышел только один.

*Попаданец радикально заблуждается — Бразильская империя существовала и в нашем мире с 1822 по 1889 годы. Рабство в ней официально было отменено 13 мая 1888 года. При желании читатели могут провести опрос среди своих знакомых (как провел автор) и они скорее всего узнают что про Бразильскую империю слышало незначительное меньшинство нашей публики.