Чужак (СИ)

Глава 4 Школярские проблемы

Две с небольшим недели спустя.

Сегодня была суббота. По коридору радостно носились обитатели гимназического пансиона, обычно отпускаемые до понедельника домой. Сергей — ныне Суров, пансионер и гимназист восьмого класса, мрачно слонялся от стены до стены, ожидая с нетерпением, когда принесут его отпускной билет и он сможет воочию познакомится с домом и семьей… Отныне и навсегда — его домом и семьей. Да — в который раз повторил он сам себе… Отныне и до смерти он — Сергей Павлович Суров, а не какой-то там «Игоревич» и «Самохин»! Потому как раздвоение личности здесь — как впрочем и в его времени — привлекает внимание публики и медикусов…

…Немалая часть пансиона уже разошлась по домам, а за ним все еще не приходили. Он хмурился, маршируя по изрядно уже опостылевшему коридору, и с отвращением смотрел на казенные стены, на серые куртки пансионеров, казавшихся смахивающими на арестантов, на вицмундиры педагогов, которые представлялись ему в эти минуты тюремщиками (Да собственно в гимназиях здешних вполне себе была должность — надзирателя). И вся гимназия с ее желто-коричневой стандартной краской на стенах, чугунными лестницами и отставными солдатами-сторожами, напоминал пресловутый «казенный дом» — каким пугали гадалки простодушных клиентов даже и в его время. Впрочем — здешних исправительных учреждений он не видел да и желания такого не имел ни в малой степени.

В гулких коридорах слышалось жужжание множества голосов — и звонко-писклявых младших и ломающихся хрипловатых у великовозрастных гимназёров. Серые мундирчики, отдельно и группами, сновали по всем направлениям, мелькали по лестницам, в залах, гардеробной. Веселые возгласы идущих домой смешивались с плачем маленьких, оставляемых без отпуска. Дежурный надзиратель Быков выкрикивал фамилии пансионеров, за которыми пришли родные. Кто-то, всхлипывая, просил у начальства отпустить; кто-то ругался, яростно жестикулируя. Пару раз даже до слуха Сергея донеслись «матные» — как тут говорили — слова.

Сергей неторопливо шел оглядывая бурление школярской жизни.

Вот второклассник Томин, тщедушный, с проплешинами на голове, которыми украсил его не тиф и не лишай — какого набрался, к примеру, от какой-то бродячей кошки, а казенный цирюльник, сидел в уголке коридора с латинской грамматикой в руках и зубрил. Слезы изредка капали из его глаз на страницы роковой для него книги, из-за которой он уже полтора месяца сидит без отпуска; нос его покраснел и как будто распух; дрожащие руки судорожно отрывали уголки страниц.

— Зачем ты рвешь казенную книгу, олух? — брезгливо-презрительно заметил проходящий мимо Барбович, и Томин съежился под его тяжелым и недобрым взглядом, бормоча извинения.

Вот «Епифан Епифанович», крохотный приготовишка, прошел по коридору, бормоча что-то под нос. Он прославился тем что поступив в пансион и представляясь — в ответ на то что законоучитель — отец Алексей — ласково назвал его «Епифанушко» топнул ногой и важно ответил — «Я вам никакой не Епифанушко — я обер-офицерский сын Епифан Епифанович Бугров!».* Это — а еще привычка поминутно оглядывался по сторонам — пугливо и напряженно, сделала бедного карапузика предметом для насмешек гимназистов. Вот и сейчас Петька Чусков, большой, грубый, с тупым, нахальным лицом, похожий на какого-нибудь юного гопника из двадцать первого века, подбежал к малолетнему Епифану и сгреб его сзади за волосы… Чусков оставлен был в очередной раз без отпуска — за сквернословие и пререкание с педелем* Шпонкой — то есть Никифором Климовичем Труновым — бывшим смотрителем приюта для сирот… И вот хочет на ком-нибудь сорвать свою злость. «Епифан Епифанович» испуганно вскрикнул и шарахнулся в сторону, а Чусков, захохотав, убежал — наверное курить.

Сергей смотрел на окружающую. жизнь и вникал.

За последовавшие дни и недели он можно сказать притерся и совсем почти не испытывал ностальгии — гимназия стала привычным фоном, а тоска по дому — миру гаджетов и доставки пиццы отлетела куда-то далеко… Вместе с этим — то ли остаточная память реципиента проснулась то ли еще что-то — но у попаданца получилось даже разбираться с древними языками.

Даже латинист Боджич поставил ему четыре — неожиданно для самого попаданца…

«Грек» Волынский правда три с «вожжами» — то есть с минусом — хотя вроде бы Сергей отвечал ему хорошо — но он всем старается занизить. Ну, да это наплевать! Только надо держать себя в руках и не расслабляться. Он и не расслаблялся.

Даже старый знакомый тела Юрасов заметил.

— Вижу господин Суров вы смотрите молодцом! — изрек он. Рад — душевно рад за вас! Хоть и переменились вы — и заметно!

Но вот сегодня Сергей ощущал нарастающую глухую тоску — усталость есть усталость.

…А — вот в конце длинного коридора показался педель Блошкин, отставной ефрейтор, еще с последнего рекрутского набора старый солдат — низенький, нескладный, красноносый, с нафабренными усами, с мутно-веселыми глазами. На нем была серая двубортная куртка с оловянными пуговицами и красными петлицами. Он излучал добродушие, впрочем вероятно спрыснутое сивухой. Блошкин шел, не торопясь и раскачиваясь, точно на рессорах; в руках у него было несколько только что принесенных отпускных билетов.

Толпа в серых куртках быстро окружила его, чуть не вырывая из рук билеты.

— Мой принесли? Мой есть! А мой, а мой? — раздавались наперебой голоса.

— Нет ли моего? — спросил попаданец, стремительно подходя к старому служаке.

Блошкин, смешно прищурившись, медленно перебрал корявыми пальцами билеты, на которых значились фамилии гимназистов.

— Ваш, знать, не принесли, — сказал он своим добродушно-сиплым голосом.

Ну да… Был Князев, был Суземников, и Стратилатов, но Сурова не было.

— Вот же черт! — выругался попаданец про себя и опять пошел слоняться по коридору. «Сделаю десять концов туда- сюда: авось за это время принесут билет», — решал он и принимался отсчитывать шаги. Он переносился мыслями домой и живо представлял себе всех домашних — по памяти реципиента.

«Отец, может быть, пьян теперь… или нет: он только навеселе, острит и рассказывает анекдоты, говорит и смеется добродушно… Маман вздыхает, жалуется на нервы., а может быть, сидит за роялем и играет своего любимого Шуберта. Поговорю с ней, расскажу ей, как я томился здесь, как рвался домой — как послушный сын… Та прослезится и махнет рукой… Елена — сестра… Думаю с ней тоже надо поговорить и наладить отношения… Здесь народ еще простой такой весь из себя — поговорю с ней по-братски, расскажу ей, как мне тяжело живется, пожалуюсь она наверное поймет и пожалеет меня…»

Еще малышка Катя — но младшие и есть младшие… Они что чужие что свои — милы и забавны.

Попаданец остановившись в сумрачном коридоре, зажмурившись, представлял себе, знакомый и незнакомый дом… Нет — только мутноватые расплывчатые картинки — как воспоминания о снах. Вроде и помниться, а вот что именно — толком не сообразишь. Пока сам не увидишь своими глазами — не сложиться картинка!

«…И может Белякова сидит у сестры — сам посмотрю на предмет любви господина Сурова…»

Ну да — если повезет — узнает — так ли хороша эта юная госпожа? Он видел ее глазами Сурова — теперь посмотрит своими. Да — посмотрим — такая ли она красивая как думал сгинувший хозяин его плоти?

— Суров, дружище! — подбежал к нему его одноклассник и приятель Осинин. — Куркин сейчас плюнул в карман инспектору… Ха-ха-ха!

«Глупые ведь как пробки!» — мысленно произнес попаданец, инстинктивно-презрительно глядя на суетящихся друзей и однокашников. Ведут себя как… дефективные пэтэушники какие-то! «Историческая Россия!» Интеллигенция мать ее! Великая русская интеллигенция! «Как упоительны в России вечера! Как восхительна в России ветчина!»

Куркин, тоже одноклассник Сергея, великовозрастный тощий парень, должно быть одичавший за свое долголетнее пребывание в пансионе, между тем зажав рот чтоб не заржать в голос, выбежал в коридор и, завидя «Брызгуна», бросился к нему;

— Симеон Акакиевич, вы нынче ночной?

— Нет, — ответил Быков, пугливо озираясь по сторонам, как заяц.

— Так позвольте мне слопать ваш вечерний чай и булку… — беспардонно изрек «камчадал»

— Нет, мне! Нет, мне! — раздались голоса подоспевших пансионеров.

Быков, окруженный подростками, краснел и смущенно моргал, не зная, что делать,

— Што это вы, коспода, точно дети? — говорил он, неловко усмехаясь. — Пгаво, смесно… Ну, хогошо… Ну, пусть… Бегите — так и пыть!

— Его кукарекство обещал мне! — возгласил Куркин и захрюкал при громком смехе окружающих.

Сергей сделал десять концов и еще десять, а билета не приносили. Попаданец заглянул на большие часы, висевшие в рекреационном зале. Было половина четвертого: оставалось только полчаса до обеда. Он сморщился и пошел к парадной лестнице — солидной и мраморной. Там он облокотился на перила и с нетерпением ждал, когда опять появится Блошкин с билетами. Мимо него то и дело пробегали по лестнице гимназисты в шинелях и уставных фуражках и с довольными лицами; он провожал их завистливым взглядом.

— Прощайте, господин Суров! — крикнул четвероклассник Князев, хорошенький мальчик, с ясными глазами и ямочками на щеках. Мечта педофила, мля!

Сергей посмотрел на его веселую улыбку сияющее лицо и угрюмо промолчал.

И подумал что навести их город и гимназию какой-нибудь знатный содомит как тут говорили (черт — как того великого князя звали который своих гренадеров сношал?) — определенно забрал бы к себе юное создание под каким-нибудь предлогом.

Проковылял по лестнице местная достопримечательность — дважды второгодник Лямкин — по имени отчеству Петр Авенирович, сутуловатый, какой-то старообразный, с изжелта-вялым лицом. Он учился скверно и отвечал уроки так медленно и уныло, что учителя теряли терпение и ставили ему двойки. Нездоровый, малокровный, мрачный, с больным желудком, он сидел вечно без отпуска, принимая наказание с тупой покорностью. На этот раз его каким-то чудом отпустили домой. Отчего то его прозвали «Россомаха» — припомнил попаданец на миг представляя себе голливудского одноименного мутанта. Тут слава Богу о такой гадости не знали — но чем-то Лямкин на него смахивал — корявой фигурой и внешностью видимо. Но ничего от этого северного зверя в честь коего и прозвали в нем не было… Не боец, не драчун не злюка…

«Даже и этот вот тупица идет в отпуск!» — с досадой подумал попаданец, провожая глазами сгорбленную фигурку «Россомахи»

— Дружище Суров, до свиданья! — крикнул толстяк Палинецкий, одноклассник и приятель Сергея. — Иду в отпуск: как говорят немцы «Маус-маус ком хераус!»* Нынче буду на именинах: имею намерение нализаться. Пожелай успеха… Адью! Тут кстати Курилов свежий куплет сочинил!

Я сидел над Цицероном,

Этим старым хвастуном:

Все во мне стояло колом,

Все пошло в башке вверх дном!

Переводишь, переводишь, —

И бессмыслица всегда!

Многих слов ведь не находишь

В словаре-то никогда.

— Здорово, а? Хлестко? Точно про меня писал! Ну, прощай друг любезный! «Утопну в горьком питии!» — как предки говорили!

— Экая довольная рожа! — процедил сквозь зубы попаданец, провожая однокашника завистливым взглядом.

— Суров, объясните мне, пожалуйста, «пифагоровы штаны»? — попросил невзрачный третьеклассник Воронин, хромавший по математике,

— Убирайтесь к черту с вашими дурацкими штанами! — огрызнулся попаданец. Простейшие же вещи! У вас голова на плечах — милейший или что? Самовар дырявый?

Впрочем, ему сейчас же стало жаль этого мученика геометрии; но Воронин успел уже обратиться с той же просьбой к семикласснику Марунову, который снисходительно объяснял ему теорему.

Блошкин снова явился и занял свое место около двери. Группа старших тут же окружила его и начались шуточки да прибаутки. Пансионеры любили от скуки послушать его россказни о службе — о турецкой кампании, об усмирении поляков, а еще — побеседовать с ним ради смеха о разных научных и философских вопросах. Как бы сказали в его время — прикалываясь над недалеким мужиком-простолюдином. Эти беседы они с подачи Березина называли «тускуланскими». (Суров никак не улавливал смысла — в этой области у него были провалы — а может и у реципиента. Но что-то античное наверное*)

— Вот ученые люди пишут, будто Луна Землю притягивает, — говорил Блошкин медленно и серьезно, между тем как в глазах его прыгал хитрый бесенок. — Правда это, господа химназисты?

— Правда, господин генерал, правда… — хихикали недоросли. Истинная правда!

— То-то замечаю я, как месяц взойдет, так меня словно потягивает да шатает..

— Куда ж тебя шатает то, Аристотель ты наш красноносый? — спросил длинный семиклассник Вознесенский, поповский сын, прозванный вполне традиционно — «Каланчой».

— Да известное дело — к бутылочке! — улыбался в ответ старый солдат.

Серые куртки похохатывали, а Блошкин самодовольно поглаживал свои смешные усы.

(У него ведь две георгиевских медали, вспомнилось Сергею, и рана от турецкой пули, скользнувшей по ребрам…)

— Ты расскажи-ка нам про полячек, как ты с ними хороводился, — осведомился между тем шестиклассник Стаменов, гниловатый довольно таки тип, приносивший в гимназию похабные картинки — скверно отпечатанные — как помнил реципиент. — У тебя сколько любовниц-то было?

— Про полячек! Про полячек! — зажужжала общественность.

Парни хохотали, предвкушая нечто пикантное, Блошкин лукаво прищурил глаз.

— Полька — это, я вам скажу, самая что ни на есть… — тут он, к удовольствию обладателей серых курток, ввернул крепкое слово. Как есть б……! То есть настоящая б… Правда — она егозит только, а чтобы настоящего чего… Но ежели притиснуть ее в амбаре скажем — то сильно кочевряжиться не будет!

Раздался громкий звонок, призывающий к обеду. Попаданец двинулся вместе с другими в гимназическую столовую. Он не имел аппетита оттого сегодня почти ничего не ел, еще удивляясь, как другие могут уплетать казенную жратву за обе щеки. Вот Куркин заключил перед обедом пари, что съест восемь котлет, — и съел — под громкие ругательства тех, кто опрометчиво отдал ему из глупого азарта свои порции. Попаданец поморщился — жрать казенные помои как не в себя…

Он представлял себе, что в это самое время обедают его домашние, потребляя вкуснейшие блюда приготовленные приходящей кухаркой Аннушкой и злился, что должен сидеть здесь, в казенной столовой, среди таких болванов, как Чусков, Стаменов, Куркин; слушать глупые разговоры, видеть все те же серые куртки, вицмундиры начальства и жалкие фигуры воспитанников, оставленных без обеда: они стояли у стенки и смотрели голодными глазами на трапезничающих.

— Что за черт — господа! — воскликнул семиклассник Стива Дольский — масло тут невозможно есть совершенно!

— Верно, верно! — послышались голоса.

И появившемуся инспектору тут же были предъявлены претензии

— Масло? Что? Какое масло? Что ты говоришь? — набычился тот.

— Оно прогоркло, Анатолий Проклович…

— Что?.. Ох, какой ты распутственный! — инспектор кажется искренне сокрушался о грехах подопечного.

— Ей-Богу!.. Вы попробуйте, господин Барбович…

— Как ты смеешь? Я сам его покупал! — взвился цербер. Останешься без отпуска, чтобы не горчило!

Бунт был подавлен.

Под конец обеда произошел еще эпизод, насмешивший пансионеров. К третьекласснику Лешке Мидинскому, прозванному «Бациллой», пришла мать с его маленькой сестрой и села в швейцарской, ожидая, когда закончится обед. Шустрая девочка не утерпела, шмыгнула из швейцарской, просочилась в столовую и, увидав брата, радостно воскликнула:

— Лёшенька — вот я!

Столовая огласилась дружным хохотом. «Лёшенька» побагровел, поперхнулся и посмотрел на сестру выпученными глазами.

— Уйди, уйди! — шипел он на нее, отмахиваясь от крошечной веселой девочки, как от привидения.

Выскочивший как черт из табакерки Барбович пугнул ее, и девочка, заплакав от испуга, выбежала при громком смехе серых курток.

— Лёшенька — вот я! Лёшенька, вот я! — кричали на все лады пансионеры, а бедняга «Бацилла» не знал, куда деваться — он чувствовал, что теперь станет объектом шуток и прибауток на ближайшие дни

Эта сцена отчего-то изрядно разозлила Сергея. Он смотрел на покатывающихся со смеху пансионеров с нескрываемым презрением: ну точно свиньи и придурки!

«Да — свиньи и больше ничего!».

Видимо чувства его отразились на лице.

— У Сурова живот болит, — сказал с гадкой ухмылкой главный нахал и пакостник гимназии Семен Стаменов. — Ему надо бы положить припарки на пузо!

Сергей ощутил дурацкий порыв запустить в Стаменова ложкой, но в эту минуту педель зазвонил в колокольчик, возвещая конец обеда.

Пока пели «Благодарим тя, Христе боже наш», Куркин уписывал инспекторские пробные порции, а Чусков и Стаменов колотили его по загривку — шутливо конечно и с прибаутками.

Сергей пожал плечами и снова пошел побродить по коридорам…

*Обер-офицерские дети — малочисленная сословная категория в Российской империи — дети офицеров и чиновников-изначально не дворян, рожденные до получения отцом потомственного дворянства за службу (присваивалось с VIII класса по Табели о рангах — чин капитана или коллежского асессора)

*Педель — младший персонал в гимназии или университете, надзиратель за порядком — своего рода учебная полиция.

* Для тех кто не учил немецкий — «Maus, Maus, komm heraus!» — «Мышка, мышка, — выходи!» — старинная школьная считалка для запоминания немецких слов.

*«Тускуланские беседы» — название философского трактата Цицерона о жизни, смерти и страданиях написанного на его вилле в Тускуле (Тускул — один из важнейших городов древней Италии неподалеку от Рима. При поздней республике и в период принципата привлекал множество состоятельных римлян, которые строили здесь виллы. Любопытная подробность — существовал до позднего средневековья и был разрушен по приказу папских властей в 1191 году.)