Чужак (СИ)

Глава 14 Вокзал и поезда

Отчего попаданец решил прогуляться по вокзалу — он бы и сам точно не сказал. Скорее — просто любопытство — тем более что моменты касательно местных железных дорог он в памяти реципиента особо и не находил.

…Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Самарой в багровые и золотые тона — просвечивая сквозь дымы тысяч печей и немногих заводов.

…На вокзале кипела жизнь: прибывали и отправлялись поезда, сновали носильщики, раздавались гудки паровозов.

Вот собравшиеся в ожидании пассажиры. Бородач в подпоясанном веревкою зипуне вкушал купленный тут же гороховый пирог. Из буфетной третьего класса пахло ржаным хлебом. Трое парнишек примерно его лет, на лавке дулись в карты, возле них стояли пилы и топоры, обернутые мешковиной, — ясно, на заработок направлялись. Отвернувшись к стене, кормила ребенка грудью не юная уже женщина простецкого облика. Дремал, привалившись к стенке, старичок в почти чистых лаптях.

Вот сквозь дымку и сумерки виден вдали паровоз, медленно идущий вперед — неся сквозь туман треугольник мутно-красных огней… Скоро, пыхтя сизым паром, к платформе подкатился поезд, с вереницей непривычных для него небольших пассажирских вагонов — два колеса по краям и третье в середине — каждый на шесть окон. Два синих, первого класса, за ним второклассные желтые — четыре штуки и семь или восемь зеленых — третий класс. Паровоз был под стать вагонам — не очень большой, не из тех гигантов что помнит Сергей — в хронике или вживую — реликты, изредка застывшие на постаментах железнодорожных станций — как память о прошлом… (Наверное — странная мысль мелькнула и исчезла — так бы показывали уцелевших мамонтов в зоопарках — вроде и почтенные существа — но что называется ниочём)

Высокая закопченная труба, расширяющаяся кверху, здоровенный цилиндр рядом с ней — гудок наверное*; высокие перила на площадке вдоль котла, солидный бункер и большая кабина позади и мощная вытянутая вперед кабаньим рылом решетка буфера. «Скотосбрасыватель!» — снова память — Сурова должно быть… Ну да — нередко на путях оказывалась заблудившаяся корова или застрявшая телега с лошадью — не понимал мужик-лапотник правил да на «авось» надеялся… (Бывало, что и останки самого мужика до станции на этой решетке доезжали…)

Там где на знакомых ему паровозах была красная звезда стояли огромные фонари, украшенные инкрустациями и вензелями — горели впрочем не так и ярко…

Движимый любопытством прошелся вдоль поезда — мимо грязноватых зеленых третьеклассных вагонов из которых спрыгивали уже на перрон обычные мужики и бабы.

«Наилучшим выбором для путешествия небогатого человека будет второй класс — первый дороговат, а третьего лучше избегать по причине многолюдья и тесноты и неинтелигентной публики…» — вспомнил он строки из путеводителя прочитанного еще Суровым…

Дальше миновал вагоны желтые, куда наоборот — лезли то ли купчики то ли еще кто-то небедный — в треухах и шубейках… Прошел туда где сияя лакированными боками и зеркальными стеклами, стояли роскошные спальные вагоны первого класса

За полуотдернутыми занавесками он увидел двухместное купе, отделанное красным полированным деревом, стены, обтянутые синим бархатом, тяжелую пепельницу, идеально чистый хрустальный графин, зеркало… Внутри вагона сияла медь ярко начищенных ручек и замков… И — он даже поднял брови — зеленый абажур настольной электрической лампы — первая электрическая лампа им тут увиденная. Отчего то ему казалось что до них еще лет с десяток… Тускловатая — с оранжево тлеющей нитью — ватт на двадцать по его меркам… Но прогресс…

В другом вагоне глазам его предстал буфет, уставленный бутылками и закусками, и пару лакеев во фраке, расставлявших пирамидками накрахмаленные салфетки. Не иначе — вагон-ресторан… А вот и «чистая публика» загружается — бледная томная молодая дама в черном атласном капоре и в пальто с каракулевым воротом, за ней — носильщик с двумя чемоданами. Невысокий тощий барин — именно барин — с важным высокомерным лицом, в оленьей шапке, в мохнатых бурках стриженной овчины с красными галошами. Потом — откормленный как хряк купец с бородой под статья царской в сопровождении приказчика, а может — лакея…

Вот вышли наружу пассажиры: дама в накидке с серо-голубым кроличьим мехом и молодой еще подполковник в папахе, сверкающий позолотой позументов. Они прохаживались по перрону о чем-то тихо говоря… И какой-то невидимый барьер словно отделял этих людей и этот вагон от многоголосого вокзального шума, от выкриков с торговых рядов — от мира, где едят пироги с горохом и носят лапти и онучи… Даже от него — обычного гимназиста и сына отставного чиновника…

Кто это? Какой-нибудь князь и его любовница из не очень дорогих певичек (раз в кролике) или «актерок»? Ревностный служака из хорошей семьи и его невеста — тоже из хорошей — может не шибко богатой — семьи? Или — бравый провинциальный офицер и жена толстого старого купчины гуляющая от муженька? Он заглядывал в окна роскошного вагона. И тут вдруг безотчетно захотелось купить билет и сесть в поезд и поехать… По огромной, необъятно огромной России, с белокаменной Москвой, Санкт-Петербургом и древним Киевом, не пережившим еще старых и новых войн. С Архангельском, с Уралом и все еще русской Варшавой…

…И тянутся города

Я в каждом из них бывал

Нас ссорили поезда

Но мирил нас пустой вокзал

Чтоб быть с тобой навсегда

Я сразу билеты взял

Нас ссорили поезда

Но мирил нас пустой вокзал…

Вдруг надрывно прозвучала в душе песня из его времени — высоким женским голосом под электронные высокие ноты. И он понял и осознал с неожиданно уколовшей в сердце болью — ему не услышать уже музыки и стихов своего времени — даже из детства — и никто не поймет — вздумай он их спеть или прочесть тут — среди паровозов, купцов и чеховских интеллигентов…

— Па-апрашу отойти от вагона, господин гимназист! — произнес строгий голос за спиной. Обернувшись, Сергей увидел двух человек — явно при исполнении. Темно синяя шинель с треугольными обшлагами, серебряные погоны с красным кантом и голубым просветом. Синие брюки навыпуск. На ногах черные остроносые штиблеты с — с ума сойти! — шпорами торчащими прямо из каблуков! Фуражки с темно-синим околышем и голубой тульей какого то особого бирюзового оттенка. Аксельбанты на правом плече, шашка на коричневой перевязи и револьвер в черной кобуре на поясе.

«Ты, помниться, жандармами интересовался? — не вовремя задал вопрос внутренний голос. Ну вот тебе жандармы!»

Да — на него обратили внимание самые типичные железнодорожные жандармы — немолодой поручик и унтер офицер лет двадцати семи. *

— Постите… эээ… — пролепетал Сергей и вдруг будто прирос к мостовой. Пронеслась молнией, почерпнутая в книгах и фильмах дикая и нелепая мысль что тут есть некая тайная служба выслеживающая попаданцев и сейчас эти двое сцапают его и потащат в подвалы здешней инквизиции!

— Осторожнее — господин гимназист — на путях! — важно и строго продолжил поручик. У меня сосед — портной — он вот так стоял у самого вагона — поскользнулся да на рельсы — а поезд и тронулся. Теперь без одной ноги… — тон поручика был суров и вместе с тем — снисходителен. Да и время к вечеру — вам бы домой надо!

Сергей подумал было возразить, но суровые лица блюстителей порядка не располагали к дискуссии. Впрочем, он и сам понимал, что в любом времени пререкаться с людьми при власти — дело бесполезное и даже опасное.

— А я вот… ээ… отец мой тут вот… я с ним… вот… — растерянно пробормотал попаданец.

— Внимательнее будьте — господин гимназист! — поставил точку в разговоре «голубой мундир».

Закивав, Сергей повернулся и побрел с перрона в сторону городской площади.

Уже отойдя он вспомнил отчего-то — не жандармов, а изящную даму и вдруг сообразил кое что-то ли памятью реципиента то ли своими собственными познаниями. То, что он принял за простецкого кролика на самом деле было шиншиллой. «Шеншелевый мех» как говорили (говорят!) в нынешнем 1888 м году. И улыбнулся. Это был чуть ли не самый дорогой мех — дороже пресловутого соболя и калана — не говоря уже о каком-нибудь бобре… * Этих милых южноамериканских зверьков без малого выбили подчистую ради шкурок — но в 1919 американец Матиас Чапмен научился их разводить в неволе… Причем что занятно был он не зоолог какой или охотник — а горный инженер… (Чего только не узнаешь, работая в информационном агентстве — тем более одном из первой двадцатки в России!). Может опередить его и шиншилками заняться? И дело благородное и доброе и зверюшки милые и деньги можно заработать! А еще — хорошо бы спасти пока что не вымерших тасманского сумчатого волка, туранского тигра, туркестанского гепарда и вьетнамского мышиного оленька…

Кстати — дама судя по мехам точно не из провинциальных актрис и дешевых одалисок…

Но право же темнеет — пора домой и в самом деле!

Он выбрал не тот путь каким шел сюда — чтобы лишний раз набраться впечатлений и изучить лучше город, ставший по воле судьбы и неведомых сил родным…

«Нет — кто-то внутри печально констатировал — не ставший». Его родной город — Принск — сейчас еще деревенька Принское — полста дворов и соломенные крыши с тощими клячами. Дорога что даст ему жизнь будет проложена в одна тысяча девятьсот тридцатом — и тогда же будет заложен карьер по добыче огнеупоров для растущей металлургии. Потом будет заводик сельхозмаша, автоагрегатный, текстильная фабрика, лесокомбинат, филиал сельхозакадемии — все, что умрет уже на его памяти, убитое «рыночком».

…Он сменил немало городов — но даже тот где он был счастлив и где родилась и выросла дочка так до конца не станет своим…

Однако надо привыкать — раз уж волей судьбы он стал самарцем… Что там в памяти насчет истории города?

Как говорили воспоминания — основание Самары 1586-й год. Тогда была построена крепость Самарский городок. Крепость должна была закрыть пути набегам кочевников и сделать безопасным путь по Волге. Три с небольшим века назад струги под командованием окольничьего и князя Григория Осиповича Засекина пристали к пустынному лесостепному берегу. Царь Федор Иоаннович подписал указ в далекой Москве-матушке, и вот уже на волжском берегу появился работный люд, стрельцы, дворяне, священники… Одни говорят что место это предложил еще Ивану Грозному степной хан Юсуф — мол возьми урусский царь — не жалко — много пустых урочищ и берегов… По другой легенде — место выбрано ибо якобы в баснословном 1357 году здесь останавливался митрополит Алексий во время своего путешествия в еще могучую Орду — из еще маленькой бревенчатой Москвы, чьи владения обрывались почти за Звенигородом. Здесь, на волжском берегу он встретился с праведным отшельником, живущим в пещерке — и тот сказал, что это место станет городом, который просияет в веках. Правда память Сурова подсказала что вольнодумные самарские краеведы раскопали, будто во времена Алексия Самарка и Волга имели совершенно другое течение. Скорее всего впрочем дело в ином — Самару воздвигли на самой границе Московского царства его крайнем рубеже — дальше лежала Ногайская Орда. Не раз и не два ногайцы пытались взять и сжечь город, брали в плен крестьян и купцов и казаков — но Русь упорно держала взятое…. Потом и саму Ногайскую Орду разгромили киргизы, которые потом вынуждены были признать власть московского царя. Именно тогда первые смельчаки из самарских казаков перебрались через реку Самарку и основали там Засамарскую слободу. Ныне в память об этом разве что название притока Самарки, Татьянка — назвали не по русскому имени Татьяны, а от слова «тать», что значит вор. Ведь именно со стороны Татьянки появлялись отряды кочевников, которые не раз раз пробовали город на зуб…

Вспомнил он и еще кое-что — о чем вспоминать слишком часто здесь и сейчас не рекомендовалось — в 1670 году Самара сдалась почти без боя отрядам Степана Разина, а в 1773 году — была первым городом, перешедшим на сторону Емельяна Пугачёва. Но сейчас тени тех бунташных времен вроде как рассеялись («До поры до времени!» — уточнил все тот же внутренний голос не без некоторого ехидства). И тут — обычная сонная провинция.

Между делом Сергей шел в впитывал информацию. Вывески разных мастерских и магазинчиков — а и немало их. Трактиры — один из них — небольшой и даже на вид убогий — именовался многозначительно — «Под бубной»* и на вывеске — аляповатый бубновый туз. А у дверей отирался подозрительного вида тип — небритый в старой казацкой фуражке, и солдатских штанах с черным кантом- поверх чего была напялена розовая бабья кацавейка.

Суров бы не обратил внимания — а вот попаданец отметил специфический прищуренный взгляд и какую-то хищную волчью стать оборванца. Должно быть трактир непростой. Своей Хитровки или Сенной — признанного криминального района в Самаре сейчас не было — но лихие люди имелись — а значит были и места где они кучковались. В это время мир воров и жуликов и мир таких как его родители существовали сугубо раздельно — до тех пор пока на лесной дороге гирька на цепочке не обрушивалась на голову припозднившегося управляющего, везущего выручку, или щербатый нож не упирался в горло забредшего не туда хорошо одетого пьяницы. Преступный мир варился в собственном соку — пощипывая общество, но на большее не покушаясь — не то что в пережитые им «лихие 90е»

Сергей пошел дальше невольно ускорив шаг. Ему даже показалось что парень кидает ему вслед оценивающий взгляд — хотя это скорее напрасные страхи: что возьмешь с гимназиста?

* Попаданец заблуждается — это сухопарник (паровой колпак) — элемент парового котла паровоза. Устанавливается в верхней части котла и наравне с дымовой трубой является одним из самых его заметных выступающих элементов. Сухопарник отделяет пар от водяных капель и частиц накипи, защищая машину от износа накипью, попадающей с паром в виде взвешенных частиц.

*Железнодорожные жандармы в Российской Империи это не классическая жандармерия — политическая полиция, а особые части экстерриториально охранявшие железнодорожное хозяйство. При Александре II в 1866 г. полицейские управления на железных дорогах были преобразованы в жандармские полицейские управления железных дорог (ЖПУ ЖД) вначале подчиненные МПС и только потом — Отдельному корпусу жандармов. Поскольку железные дороги шли по территориям многих губерний и часто перегоны проходили вдалеке от населенных пунктов, чтобы обеспечить охрану путей и мостов, на определённых участках возводились жилые казармы.

Полномочия жандармов были самыми разнообразными: обеспечение правопорядка на вокзалах и станциях; проверка исправности дверей пассажирских и товарных вагонов; присутствие при наложении пломб и замков перед отправлением товарного поезда; проверка сохранности груза и многое другое. Имели право отстранить от работы локомотивную бригаду, если обнаруживали в нетрезвом виде. Также на них, а не на железнодорожников возлагался контроль за целостностью пути и сооружений; надзор за проникновением посторонних лиц к железнодорожному полотну; помощь пострадавшим при крушении поездов; охрана грузов и даже проверка продуктов в станционных буфетах.

Им полагались немалые льготы — например возможность построить жилище в зоне отчуждения железной дороги. Коллеги из других жандармских подразделений, надо сказать не особо их любили, называя с полупрезрительным оттеком — «чугунками» — хотя именно железнодорожные подразделения были наиболее многочисленной частью ОКЖ.

*Изделия из шиншиллы издавна были самыми редкими и дорогими. В 1928 году пальто из шиншиллы стоило полмиллиона золотых марок. А в 1992 году шуба из шиншиллы стоила 22 тысячи долларов.

*Название — явный маркер для «своих» «Бубновый туз» — нашивка в виде красного или жёлтого ромба на спине халата арестанта, осуждённого на каторгу, с целью сделать удобным для охраны прицеливание в убегающего заключённого: красный ромб хорошо видно, и его легко взять на мушку. Вспомним гениального Блока — поэма «Двенадцать»

В зубах — цигарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз!