Чужак (СИ)

Глава 23 Дневник ушедшего

Сергей еще раз зачем-то изучил нижнюю полку с ее рядом старых учебников, сборников стихов и пожелтевших романов. Потом принялся изучать обложку и титульный лист — с именем и фамилией и вырисованным тонким пером фигурным вензелем «С. П». — Сергей Павлович — его предшественник в теле и мире.

Черт подери! — пронеслось у попаданца — но в памяти Сурова не было ничего про дневник. Было про эротические фантазии, было про моменты которые бы хотелось забыть, была гора важных и не очень мелочей — было даже предание то что прапрадед Суровых по линии отца был крепостной кабатчик, выигравший свободу семье в карты у барина — гусарского ротмистра. Но ничего про дневник! И друзья ни намеком не вспоминали и не осведомлялись — мол что-то ты дневник забросил… Или это было что-то старательно скрываемое от всех? Но почему? Ведь в это время писать дневники — распространенное хобби…

Сергей сел на стул под лампой, забыв о книгах и латыни, и начал читать. Лишних знаний нет — а прошлое реципиента может быть вдвойне полезным.

Тем более кое-какие моменты биографии оставили после себя пугающую пустоту в памяти. Он помнил свое имя, свою семью, гимназию, но многое как он понял было стерто той же силой, что вырвала душу Сурова из тела, заменив его — Сергея Самохина — душой.

«Вот — неуместно запоздалая мысль — вот и решился сложный богословский вопрос упомянутый папенькой — можно ли отделить душу от тела при жизни?»

Прямо на сотню богословских трудов матерьялец! Правда… какая это жизнь? Суров покинул этот мир, а тело Самохина скорее всего уже на кладбище… А он — так — квартирант чужой плоти… То ли странный непонятный каприз некоего невероятного высшего разума то ли стечение столь же невероятных обстоятельств…

Однако, приступим…

…Первые страницы были исписаны знакомым, стремительным почерком — его нынешним почерком. Хотя — все же отличия пожалуй были — но кто это может заметить? Попади конечно бумаги к эксперту… но с чего бы кому-то интересоваться мирным гимназистом? Суров исчез, оставив после себя лишь лохмотья воспоминаний и репутацию… И никто не заметил подмены… Впрочем — реальность слишком невероятна чтобы даже заподозрить… Да и окружающие и прежде знали что Суров-младший был что называется «не таким, как все».

«Однако! — снова подумал он — а ведь и в самом деле — слышать что кто-то сильно изменился приходилось и не раз… Не в этом ли причина — хоть иногда?»

Ладно — займемся дневником.

Сергей начал читать. Слова, словно ожившие призраки, уносили его в мир, который он, казалось, знал, но забыл.

Сначала записи были обычными: наблюдения за жизнью и природой, размышления о смысле жизни, жалобы на скучные уроки.

О! Сколько времени я не заносил своих впечатлений в милый дневник. Но это извинительно, так как я работаю очень много. Но так или иначе это третий том. («А два других где?»)

14 мая.

Из писателей мой самый любимый Тургенев и Диккенс, а второстепенные, хотя тоже уважаемые и любимые: Лермонтов, Пушкин, Соловьев и Немирович-Данченко. Скоро буду читать Достоевского. Мне кажется, что он мне будет нравиться. Но писателей — в сторону, надо продолжать дневник.

«Жизнь за царя». Хорош Сусанин — Петров. В театре видел Кирюшу Зандовского.

20 мая.

Вчера получил тройку с минусом по тригонометрии у нашего нового учителя. Главное, — все знал, но, взяв не тот чертеж, смутился и спутался. На немецких уроках мы теперь занимаемся переводами с русского; все конечно отличаются и класс постоянно оглашается гомерическим хохотом. На большой перемене гуляли в саду с Осининым и обсуждали слабый пол (девочка, которая будет иметь успех у мужчин, — и наоборот). Всенощной вчера не было, а потому я ходил в церковь Иоанна Предтечи, — на храмовый праздник. Служил приглашенный протодиакон. Стоял с Терехинскими мальчишками («иже херувимы…»). Перед этим заходил к Смирнову.

Передал Валентине карточку — положил ее в журнал, который она нарочно, будто для того оставила.

Ну — скоро попрощаюсь с седьмым классом!

14 сентября — среда

Снова учеба и снова дневник — забытый на вакации.

Вчера был в театре на «Пиковой Даме» С С, его сестрой и Осининым. Хотя и достали по контрамарке ложу, за 70 копеек. Дебютировала г-жа Дзурова. В общем — впечатление очень хорошее. Ага! Еще танцевали одну картину из балета «Лебединое озеро», но это мне не понравилось, так как почти у всех балерин были кошачьи ужимки. Мне нравились их прыжки и туры. Ох, хорошо было! Поговорить может о балеринах с Ту-вым — он да вдруг и составит протекцию? Плоть слаба и зовет!

(Так — это понятно… — Ту-нов это Туранов — как иначе?)

6 октября.

Были на квартире у Дзуровой с товарищами и почитателями. Слышал ее голос — разговаривал с ней в передней в присутствии ее супруга (sic!). Содержание разговора — «Я принадлежу к числу ваших поклонников»… «Не играли ли вы ли вы в 'Африканке»… «Поете ли в пятницу — в 'Русалке»…Узнали что будет петь в «Китеже» и «Орлеанской Деве». Подписала дюжину открыток, дала карточку. Впрочем 11й час час. До следующего раза

Однако… Суров то был театрал. Ну понятно — ни кино ни интернета и тэвэ… Надо бы поддержать реноме — поговорить про театр с родными и другими гимназистами.

20 октября

…Вечером в 7 часов мы с матушкой и тетей поехали в театр — хорошо сыграли «Царь-плотник»* Царя Петра довольно сносно играл Энгельс. Грим был сделан отменно. Больше всего нравился мне Пустов, игравший саардамского бургомистра, регент хора (уморительный), играл Дворников. Русский посол адмирал Лефорт (Савицкий) и французский, маркиз де Шатенеф (Калачов — это нижегородская знаменитость) вели роли хорошо, но несколько принужденно. Зато английский посол, лорд Синдгем — Франц Штокман из неразборчиво антрепризы, играл с настоящим английским равнодушием и невозмутимостью. Прелестно исполнял роль Петра Ковров. Ни одна из женщин мне не понравилась. Ничего себе играла г-жа Харитонова, исполнявшая роль вдовы Бровэ. Но Мария, племянница бургомистра (Персичко), просто противна со своим слащавым голоском и длинным лицом (только манеры непринужденны). Мы сидели в 3-м ряду (1 ₽ 50 — место). Вернулись мы лишь в 1 час ночи. Извозчику дали рубль

Дальше — после нескольких пустых и пары вырванных страниц — сразу запись помеченная серединой января

16 января 1888 года

Снова вижу странные сны… Не помню почти, но как в прошлом году. Чувство, что за мной кто-то наблюдает…

Дальше была опять вырванная страница. И отчего то Сергею стало зябко. Скрип старого дома и точащий недра старого шкафа, жук точильщик казалось, эхом отдавался в тишине комнаты.

1 февраля

Нынче ночью у меня был кошмар; я проснулся в холодном поту; сердце жестоко билось… Туранов уверяет, что я кричал во сне. Все эти дни встаю со свинцовою головой, ощущаю какую-то противную апатию и вместе с тем непреодолимую тревогу, точно вот-вот сейчас случится со мной что-то страшное… И все точно чего-то ищешь или что-то вспоминаешь, — такое чувство, как будто потерял или забыл что-нибудь очень важное. Идешь — и вдруг остановишься: трешь рукой лоб, бессмысленно смотришь вокруг себя или машинально повторяешь какое-нибудь слово. Мысль как остановится на чем-нибудь, так и не сдвинешь ее, точно она прилипла к мозгу. Я чувствую себя тупым, трусливым и беспомощным… как таракан, перевернутый вверх ногами. Глаза режет, словно я каждую минуту готов заплакать… Погано, погано!.. Уж не намерен ли я свихнуться?

'12 февраля.

Сегодня я снова смотрел на звезды. Они так далеки, так холодны. И я, такой же маленький и ничтожный, смотрю на них и чувствую лишь пустоту. Зачем мы здесь? Зачем все это? Учеба, работа, стремления… Все это кажется таким бессмысленным, таким тщетным. Мы рождаемся, живем, умираем, и мир продолжает вращаться, не замечая нашей мимолетной жизни. Это знание давит на меня, как тяжелый камень. Я чувствую, как разум мой начинает ускользать, как песок сквозь пальцы.

15 февраля

Разговаривал с С. Он говорил о будущем, о карьере, о долге перед семьей и матерью. Он не понимает. Он не видит этой бездны, которая разверзлась передо мной. Он живет в своем мире, где все имеет смысл, где есть четкие цели и пути их достижения и ко всему можно приложить параграф закона или раздел сенатских разъяснений. А я? Я вижу лишь бесконечный лабиринт, где каждый шаг ведет в никуда. Я пытаюсь найти ответы в книгах, в философии, но все они лишь множат вопросы. Бессмысленность… Это слово стало моим постоянным спутником.

20 февраля

Сегодня я видел, как птица упала с неба. Просто так. Без видимой причины. Она лежала на земле, бездыханная, и никто не обратил на нее внимания. И я подумал: а чем мы отличаемся от этой птицы? Мы тоже падем, тоже исчезаем, и мир продолжает жить своей жизнью. Эта мысль не дает мне покоя. Я чувствую, как мои мысли становятся все более хаотичными, как будто они пытаются вырваться из плена моего разума. Я боюсь себя и…

Страница вырвана.

Что-то много их — вырванных. Что на них было интересно? Эротические фантазии — про ту же Валентину? Брань в адрес гимназического начальства? Жалобы на жизнь потом показавшиеся слишком слезливыми Сурову? А может что-то политическое? Папаня вроде упрекал его за вольные смысли и подозревал в смутьянстве? Что если не без оснований?

1 марта

Это происшествие так все перевернуло во мне, что, ложась спать, я уже не думал ни о себе, ни об отпуске, ни о домашних. Вся жизнь — и здесь, и там, везде — казалась мне какой-то огромной темной ямой, на дне которой кишмя кишат всевозможные хищники и гады… Нишу, а сам думаю: «К чему? Что за нелепое занятие?»

Какое именно происшествие? Снова в голове ничерта

5 марта

Нынешний день ознаменовался прекращением нашего журнала «Муза». Сотрудники «Музы» из седьмого и восьмого классов струсили и заявили, что ввиду предстоящих экзаменов «Муза» должна прикончиться. Ну, и черт с ними! Провались эта «Муза» в тартарары! Покойница впала перед смертью в идиотизм и умерла от. слабоумия… Нет, к черту всю эту ерунду! Мы было начали вести журнал серьезно, а потом он опошлился: Ларионов начал помещать любовную чепуху, Рихтер описывал какие-то нелепые ужасы и кровавые тайны в духе Эжэна Сю; фразеры наши — стали писать критику и разносить в пух и прах Пушкина, Тургенева, Гончарова; появились дурацкие сатиры и дрянная мизантропия: один доказывал, что клоп превосходит человека «как по своей скромности, так и по возвышенному образу мыслей»; другой написал гекзаметром невероятную галиматью под заглавием: «Война ежей и лягушек». Вечная память Музе'! Займусь хорошенько латинским языком, — уже три двойки, серьезным чтением и, скрепя сердце, древними премудростями.,

С нынешнего дня буду носить — дневник при себе — Барбович во время обеда обшарил у нас все столы и конфисковал у Туранова тургеневскую «Новь» — хотя она совсем не запрещена и издавалась легально. А потом унесу домой. Звонят… Нынче я в первый раз жалею, что так скоро кончился день: сейчас мне бы хотелось не спать, а работать и приводить свою мысль в исполнение.

Поскорее бы приходило «завтра»!

9 марта.

…Вчера не успел ничего записать в «Дневник»: уж очень малыши одолели! Так и льнут ко мне: одному объясни задачу, другому поправь перевод, за третьего похлопочи у воспитателя. — Они как-то оживили меня… Сколько в них еще сохранилось хорошего, детского чувства! Эти два дня я совсем не испытывал обычной своей гимназической тоски, а домашняя отлетела куда-то далеко-далеко… Вместе с этим я получил способность заниматься и налег на древние языки; наш добрый хорват был в восторге и поставил мне четыре с плюсом, — право, он очень милый, — а Волынский по обыкновению три с вожжами, хотя я отвечал ему хорошо. Ну, да это наплевать! Давно я не чувствовал себя таким спокойным, добрым, почти счастливым, как вчера и нынче: приятно сознавать, что ты кому-нибудь нужен. Только надо взять себя в руки и не под-даваться тоске; ведь она подкрадывается незаметно и, чуть только распустишь себя, сейчас же заползет в душу. Главное — надо работать, работать, а не слоняться без дела, мечтая черт знает о чем. Сегодня Юрасов заметил, что я «смотрю молодцом» и что он «душевно рад за меня»… Какой он славный, добрый! Эх, если бы побольше таких!

11 марта

Сегодня, когда я занимался с Томиным меня осенила благая мысль: принять малышей под свое крыло. Эта мысль мне так понравилась, что я весь вечер думал о ней. Среди мелюзги есть такие несчастные, что на них просто больно смотреть. Отдают в пансион веселого, ласкового мальчика; он так откровенен, так хочет передружиться со всеми, так любит рассказывать о своих родных, — какой у него папа и какая мама; в приемной кидается матери на шею и плачет от радости, а потом раздает товарищам направо и налево гостинцы, полученные от матери. Но прошел год, и он загрубел, зачерствел, сделался угрюмым, болезненным; смотрит букой, хвастается своей деревянностью, лжет на каждом шагу и вечно озирается, не идет ли директор, не подкрадывается ли Барбович?.. Придет в приемную мать, он ежится, краснеет, говорит тонким голосом… Уж он не раздаст своих гостинцев направо и налево, а угостит только тех, у кого есть свои — поделиться Или можно списать перевод или кого надо задобрить, чтобы не дрался. Он ходит сгорбившись, часто сжимает кулачки в бессильной злобе, смотрит исподлобья, во сне видит единицы, пробковые штиблеты Барбовича багровое лицо директора и тому подобные ужасы. Случается, что иной карапузик оживится, разговорится откровенно, раскраснеется, глаза как-то уморительно блестят. Вдруг раздастся голос Барбовича или ` покажется в коридоре инспектор, и карапузик съежится, лицо сделается испуганным и глупым, глаза уйдут куда-то глубоко и оттуда недоверчиво выглядывают, как мыши при виде кота… Вот — это цель в жизни! У меня есть цель!

12 марта

Я теперь решил идти на филологический факультет. Буду классным наставником, вроде Юрасова Кстати: сегодня он заговорил со мной совсем как с равным, а я опять по-вчерашнему набормотал ему сам не знаю чего: я растерялся оттого, что он смотрел на меня таким странным взглядом, будто он любит меня как родного… Что может быть нелепее этого? Господи, до чего мы одичали! Да, я буду учителем — это решено. Ну точно не адвокатом как Скворец… А пока постараюсь сблизиться с маленькими и всячески помогать им. Почему мне раньше не пришло это в голову? Должно быть, потому, что я уж очень зачерствел… С тех пор как меня отдали в пансион, я ожесточился: мне стало скверно, тоскливо, холодно и ни до кого не было дела. А вот теперь мне жалко Томина, жалко Бабушкина и вообще всю эту мелюзгу… Я чувствую, что устал вечно тосковать, вечно раздражаться. Мне так хочется хороших, нежных чувств, дружеских разговоров! Когда нынче Томин стал благодарить меня, мне казалось, что он — родной мне, и у меня как-то растопилось сердце: я, ей-Богу, чуть не прослезился… Вот было бы уморительно!..

(Однако — нервы то ни к черту — были у тела. Настроение скакало как погода осенью… Хотя может просто учеба задрочила бедолагу?)

14 марта

Я знаю теперь, что могу быть добрым, и мне хочется этого. Хочется иметь такого задушевного друга, которому я мог бы говорить все, — все без утайки; но у меня нет такого человека. Я люблю Курилова, люблю поговорить с ним о разных вопросах, но дружбы между нами нет, и по душе мы с ним никогда не разговаривали. У него есть какая-то своя жизнь, которую он от всех скрывает; я знаю, что он пишет что-то серьезное, но гимназистам показывает только смешные куплеты. Спасский хвастает, что он дружен с Куриловым, но я этому не верю; он только исполняет разные поручения Курилова, носит ему какие-то книги, передает какие-то письма — вот и все… Со мной он все-таки ближе, чем с Сверчковым.

Сейчас звонок — и спать…

Снова нет страницы — запись без числа.

На Курилова напала меланхолия: ходит мрачный, лицо злое и ни с кем не разговаривает. Буркин рисует для маленьких географические карты по двугривенному за штуку. Абросимов зверски зубрит, а Полинецкий со Спасским поют «Стрелка»

Вижу, ползет наша Блоха с переводом. «Добро пожаловать, — сын мой!»

15 марта

Господи, за что валятся на меня все гадости, все унижения⁈ Нынче пришел ко мне в приемную отец, совсем пьяный, разругался с Барбовичем и был выведен швейцаром; а потом Барбович рассказывал об этом всем и каждому, и все шепчутся глядя на меня, хихикают, смотрят на меня нахальными глазами… Все точно сговорились свести меня с ума! Что за подлые, низкие создания — люди! Я готов убить их…

Маленькие подошли ко мне и глупо вытаращили на меня глаза и стали насмехаться — визжа как поросята — «Пьяницын сын!» Это те кому я помогал и готов был искренне полюбить! Я бросился на них и надавал им хороших тумаков…

Господи, давно ли я жалел их, думал, как бы им помочь, облегчить жизнь? Давно ли казалось мне, что я примирился с пансионской жизнью, буду усердно учиться, совершенствоваться!.. И вдруг теперь, вместо всего этого, мне хочется изорвать книги в клочки, изругать на чем свет стоит маленьких, отдуть их кулаками и послать к черту всех — и самого себя. Откуда во мне такая тоска и злость? У меня даже нет желания быть добрым… Хорошо, если б обвалилась крыша и придавила нас всех! Или пожар…

Боже мой, я положительно безумствую!

Неужели я от природы такой злющий? Отчего я не могу задеревенеть, как другие, с которых все как с гуся вода? Лучше бы совсем никогда не ходить в отпуск, как Томин или «Россомаха» тогда скорее одеревенел бы.

А погода стоит великолепная! Нынче Рихтер с Полинецким сговаривались прокатиться за город. А я буду сидеть здесь и ненавидеть всех. Чу — спевка! Поют: «Ныне отпущаеши»… А отпустят ли меня послезавтра?

Пойду сейчас, напишу тетке, чтоб она пришла за мной в субботу и во что бы то ни стало выпросила меня в отпуск, а то я или убегу, или шваркнусь с лестницы. Пусть скажет она (то есть не лестница, а тетка), что у меня умирает мать… или замуж выходит за своего Скворца. Пусть выберет, что ей больше нравится, а для меня, ей-богу, все равно. Или сказать, что у отца белая горячка? Это будет довольно правдоподобно. Впрочем, зачем учить тетку? Она сама умеет идеально врать: ведь всю жизнь только и делает, что лжет.

Ужасно давит грудь… и какой я стал мерзкий!

Дата неразборчива.

Когда пришло время идти на вечернюю молитву, явился Паровоз, загадочный и страшный, как никогда. Он встал почему-то в дверях перед лестницей и пропустил мимо себя всю процессию серых пар, причем его глаза с багровыми жилками так и буравили каждого: Все мы тревожно чувствовали, что бомба готова разорваться и только ждет повода…

Она разорвалась в церкви. Едва мы пропели: «Царю небесный, утешителю…», как сзади из темноты раздался громовый голос: 'Болваны, крамольники! Кто так поет? Здесь церковь, а не кабак. Начинайте сначала!.. После молитвы он опять пропустил нас мимо себя, терроризуя всех своим кровавым взглядом и бормоча что-то про крамолу, Сибирь, виселицу…

Это происшествие так все перевернуло во мне, что, ложась спать, я уже не думал ни о себе, ни об отпуске, ни о домашних.

17 марта

С директорской яростью все понятно. Как оказалось — произошла скверная — очень скверная история: четвероклассник Фабрин влопался с прокламацией. Барбович выследил его, подкрался и хотел схватить листок. Фабрин кинулся от него по залам и коридору. Я видел, как он рвал на бегу листок, жевал бумагу и давился, спеша проглотить. Часть он успел-таки изжевать, а остальное выбросил в форточку. Прокламацию, конечно, сейчас же подобрали на гимназическом дворе и представили начальству, после чего Фабрин был куда-то увезен.

Все это было обставлено самой зловещей таинственностью, сильно подействовавшей на наше воображение. Барбович имел такой фатальный вид и так инквизиторски обшаривал всех взглядом, что у многих мороз бегал, но коже, а Туранов вконец перетрусил; даже Быков смотрел как-то особенно пронырливо из-под своих очков…'

Однако — прокламации уже есть! — попаданец наморщил лоб. Но кто? Вроде социалистов или там эсеров еще нет… Народная воля? Или вообще анархисты? Они были? Как не напрягал мозг не вспомнил. Но это впрочем не так важно — вот чем заниматься ему не надо — так это политикой!

Без даты

Снова думаю что жизнь — яма с хищными гадами… Пишу, а сам думаю: «К чему тебе других ругать? Ты сам гад!»

20 марта.

Мое обожание Беляковой — сущая ерунда: пройдет несколько лет, и то, что меня теперь волнует, бесит, покажется мне смешным, ребяческим, какими кажутся мне секреты малышей, чрезвычайно важные для них… Глупо, глупо, глупо!.. А все-таки мне так хочется видеть ее, слышать ее голос, смех!.. Хотел описать здесь свои мечты, но почувствовал; что мне стыдно не только писать о них, но даже высказать их вслух са-мому себе. Отчего, отчего? В них ведь особенно гадкого ни-чего нет, а все-таки я скорее умру, чем признаюсь… Сейчас сижу, точно пьяный от этих мыслей, и у меня внутри какая-то тревога, страх, что-то ноет во мне… Нет, надо, надо взять себя в руки! Чтобы прийти в себя, начал выписывать латинские вокабулы…

В воспоминаниях попаданца зиял провал, но и так было понятно — о чем мечтал гимназист… Овладеть юной гимназисткой… Что может быть естественнее… и невозможнее?

21 марта

«Отпустят ли меня завтра домой?» — этот вопрос я задал себе, как только проснулся, а потом он преследовал меня целый день. Конечно, не отпустят — и думать нечего! Но я все-таки думаю и думаю об этом — и расстраиваюсь. Меня взволновал сегодня один случай. Первоклассник Канашкин удрал утром из пансиона. Как потом обнаружилось, он пролез в столовой через фортку и пустился бежать. Погоня на- крыла его дома: он сидел и играл в куклы с маленькой сестрой. Преступника привезли в пансион и ввергли в пасть директора. Мне жаль Канашкина, а вместе с тем я готов, кажется, сам удрать через форточку. Меня так и подмывает.

Опять лезут в голову мысли о домашних, и я никак не могу отвязаться от них. Ведь знаю, что все это заманчиво только издали, а вблизи — одно беспокойство, одна тоска. Здесь, в гимназии, я хоть кому-нибудь полезен, хоть тем же маленьким, а дома никому не нужен, никто мне не рад; но меня все-таки тянет и тянет домой! Я живо представляю себе, как приду до-мой и не буду нигде находить себе места, буду слоняться из комнаты в комнату, неприятно волноваться, испытывать душевный холод. О Господи, как глупо устроен человек!

Маленькие то и дело подходили ко мне с разными просьбами, с задачами и переводами, но я был так нетерпелив и рассеян, что поминутно сбивался, путался и привел их в совершенное недоумение. Мне было стыдно перед ними, перед самим собой; я старался взять себя в руки, но ничего поделать не мог. Скверно быть таким малодушным, таким нервным!.. Хватался за греческий язык, затыкал, подобно Абросимову, уши, даже пробовал раскачиваться всем телом, но ничего не выходило; мысли расползались, и поминутно вместо какого-нибудь греческого союза передо мной вставали то отец, то мать, то Катя, то Белякова.

А может быть, меня отпустят завтра?.. Нет; не отпустят, — и к черту эти мысли! Зачем они так привязались ко мне? Прочь, прочь! А может быть?.. Я вдруг представил себе как я оказываюсь наедине с Беляковой и…'

(Дальше все было густо зачеркнуто — прямо-таки залито чернилами)

Ну понятно же — страдал от спермотоксикоза.

21 марта (вечер)

Мне все вспоминается отчего то маленький тощий еврейчик Лейер, которого «Паровоз» в прошлом году велел за дерзость — он говорил что христианство — испорченная еврейская вера положить, как «полоумного», в нашу городскую больницу, где Лейер, с тоски или с испуга, повесился на полотенце. Как хорошо я чувствую Лейера!..

22 марта

Этот мир кажется мне чужим, враждебным. Люди, их суета, их стремления — все это вызывает у меня лишь отвращение. Я чувствую себя изгоем, чужаком в этом мире. Я пытаюсь найти утешение в одиночестве, но оно лишь усиливает мою тоску. Я чувствую, как мои мысли становятся все более темными, как будто я погружаюсь в бездонную пропасть. Я родился не годным для жизни, и все это чувствуют, начиная с матери и кончая нашей пансионскою мелюзгой, и сторонятся от меня. Прежде это не бросалось мне в глаза, потому что я сам был лучше и ко мне относились лучше, а теперь я стал хуже, И всякий старается увильнуть от меня, как от какого-нибудь оглашенного. Родятся же дети физическими уродами, — точно так же бывают и нравственные выродки, каков я… Похотлив и немыслимо распутен — и вдвойне растлен что могу реализовать это только в мыслях. А все-таки я ненавижу людей, потому что я не виноват… Я не хочу, чтобы меня мучили и оскорбляли, я не позволю этого… Они так низки, что лежачего бьют… Та же хищная природа, что у кошки, которая тешится над мышью… Господи, что мне придумать, чтобы отвязаться от этих мыслей? Куда бежать, за что схватиться?

Мать иногда говорит что я подобен отцу — она говорит про него, что он — циник… А я его понимаю… Уж отец не стал бы утопать в мечтах и млеть, как я: шалишь! Нет, он повел бы дело проще… Уважаю за это!.. Да- проще — Белякова давно бы его под каким-нибудь предлогом или поводом…'

Сергей ощутил смутное сочувствие. По этим записям было видно как бедный парень сходит с ума. Казалось бы — из-за чего? А ведь таких было много. Интеллигент попавший с сумасшедший дом был даже персонажем юмористических рассказов…

Ну что там дальше?

Страницы снова нет

«…аши я должен был попросить прощения — но я не знаю даже где она?»

Сергей напряг память? Что за «Аша»? Наташа? Даша? Еще какая-нибудь «Евпраша» (ну да — тут так иногда называли Евпраксий — есть интересно в его — будущее — время девочки Евпраксии?). Нет — ничего — да и вообще вроде все мысли Сурова занимала Валентина — но у нее просить прощения точно не за что.

24 марта

Все ходят точно пришибленные, а внутри меня что-то мечется и тщетно рвется наружу. Хаос беспокойных мыслей давит голову, но они спираются там, как жидкость в узком горлышке. Как бы мне хотелось высказать их кому-нибудь!.. Но я не могу, не умею: мне трудно управлять своими мыслями… Точно на меня врасплох налетела буря в чистом поле, завертела, закружила… О, если бы кто-нибудь любящий и сильный взял меня и повел за собой… Куда? Хоть на край света!.. О, если бы зажглась для меня путеводная звезда!.. Исполниться мне восемнадцать полных — буду искать место в какой-то экспедиции — в Арктику или Сибирь.

Все эти дни встаю со свинцовою головой, ощущаю какую-то противную апатию… Погано, погано!.. Уж не намерен ли я и в самом деле свихнуться?

В тот же день внизу листа

— Подлец я!.. — Презренное, низкое созданье!

Я представлял себе своих врагов обезображенными болезнью, калеками, умирающими… И вдруг вся эта фантасмагория сменялась жгучим чувством своего позора, своего нравственного развала. И снова грязь и ожесточение, ожесточение и грязь, а за ними отчаяние, что я упал так низко и что уж не встать теперь. «Чем хуже, тем лучше!» — шептал я полусознательно и, чтобы загородить перед собой ту грязную, отврати- тельную пропасть, куда катился по наклонной плоскости, и судорожно искал услужливым воображением чего-нибудь острого, кричащего, одуряющего- 'Пусть мучат, пусть! Пусть втопчут в самую грязь! Чем хуже, тем лучше! Нарочно опущусь на самое дно. Ведь все равно, я уж погиб: все кончено… Так пусть же засасывает! Думал ли я когда-нибудь, что можно так низко пасть? Представлял ли себя когда-нибудь таким жестоким, злым, безнравственным? А ведь я именно такой… да и всегда, всегда был таким! Опять вспомнил все свои грешные мысли… Хотелось мне бичевать себя, позорить публично, вытравить из сердца низость и грязь.

Снова двойки — по латыни и греческому.

26 марта.

Если меня исключат, я покончу счет с жизнью. Это решено. Я уж облюбовал местечко — черная лестница с которой так удобно броситься. Прежде это казалось мне диким, а на деле все очень просто: перевеситься через перила и… Кому я нужен? От меня только тоска. Даже друзья… А начальство, учителя, надзиратели прямо ненавидят меня. Разве один Юрасов?.. Впрочем, и за него не поручусь. Есть в нем какая-то странность в отношении меня. А домашние? И говорить смешно! Вот разве Катя? Да, она милая, хорошая, она всех любит и всех целует. Ну, а, например, Белякова?.. Ха-ха-ха! Как я глуп, как я безнадежно глуп! Мне никого и ничего не надо…

На этом дневник обрывался. Дальше — лишь чистые страницы. Накопленные страдания и усталость — умственная и моральная довели парня до нервно-психического припадка и комы — и на место той нематериальной сущности гимназиста что люди называют душой попала его — потомка или постороннего…

Тихий стук в дверь.

— Сереженька — послышался теткин полушепот. Тебе бы уже спать пора — учеба дело хорошее — но завтра рано вставать — и гимназия ждать не будет!

— Да — конечно, тетушка! — так же негромко ответил ое, пряча дневник в стол…

*«Царь-плотник» — забытая опера почти забытого немецкого композитора Лотцинга (между прочим, тема Петра Первого была весьма популярна в западноевропейском искусстве).