Чужак (СИ)

Глава 25 «…Эта история сломалась. Несите другую…»

…Сергей как-то сразу проснулся и долго лежал без движения… За окном ни проблеска — то ли ночь то ли раннее утро. Вокруг душноватая темнота старого дома, чуть ощутимый кухонный запах, такой же еле заметный дух парфюма… Духи маман, тетушки или Елены? А может от вчерашнего девчачьего стада ароматный след? Разрешают ли гимназисткам душиться сейчас? Он напрягся, но так и не мог вспомнить.

Открыть бы форточку — но тут форточек не было. Окна замазывались на зиму — и открывались — выставлялись как тут говорят уже в мае — и то не всегда… Все равно — открыть бы и вдохнуть здешний воздух — пахнущий уже не выхлопными газами, а сырой весенней землей, конским навозом и дымом печных труб… Мыслями однако он был далек и от этого патриархального времени и от своего — которое бы наверняка показалось здешнему жителю невероятной смесью какого-нибудь безумного цирка и земного рая с чудесами и изобилием… Он душой был там, куда перенес его Морфей…

…В городе на Неве он был трижды. Дважды по работе — уже в Санкт-Петербурге — и один раз в детстве — вместе с двоюродной бабушкой.

И вот этой ночью ему отчего то приснился тот, первый раз…

1986 год. Июньский Ленинград. Сергей — пятиклассник-пионер — вполне искренний — ну по крайней мере надеявшийся на светлое будущее, ехал в трамвае вместе с бабушкой Маней, к которой прибыл с мамой. Вроде все хорошо — он живет в замечательной стране и папу повысили — теперь он старший мастер участка… Правда — недавно совсем рванул Чернобыль — но ничего кроме мутных слухов еще не было — пугать начнут через пару лет — да и далеко это…

Поезд Ленинград — Караганда что проездом шел в Принск должен был увезти их завтра — а вот сегодня тетя Маня взяла его навестить свою троюродную тетю — Леокадию Петровну. Ее он видел всего раза два в раннем детстве — да и она была в семье как-то наособицу… В разговорах почти не вспоминали, а родство — воистину «Нашему забору двоюродный плетень». Она была двоюродной сестрой бабы Мани — правда старшей, и сильно старшей.

И вот они в подъезде старого питерского дома — построенного еще до революции — как потом уже понял — в псевдорусском стиле.

В обширной парадной — словно взятой из фильма про революцию или просто «из старой жизни» даже сохранился выложенный метлахской белой плиткой камин.

Бабушка Маня проигнорировала допотопный лифт и они вместе поднялись на второй этаж.

И вот они на площадке старого питерского дома. Бабушка нажала кнопку старого эбонитового звонка — и из-за двери донесся короткий визг.

Через полминуты послышались шаркающие шаги, и из квартиры выглянула вышла высокая кучерявая женщина средних лет, с папироской в зубах. Она вопросительно и недовольно смотрела на них, загораживая дорогу.

— Мы к Леокадии Петровне Овсовой — сообщила баба Маня, тем уверенным тоном, что, наверное, остался в ее арсенале от времен советской торговли.

Мадам решила не обострять.

— Ну заходите, — бросила она, и пустив их в длинный полутемный коридор ленинградской классической коммуналки подошла к двери направо, постучала.

— Петровна — до тебя пришли!

И к ним вышла старушка — ей было сильно за восемьдесят как потому же понял Сергей. Хрупкая, с глазами, в которых отражалась долгая нелегкая жизнь.

— Маняша⁈ — обрадовалась она. А что ж не позвонила?

Старушка обитала в двух смежных комнатах… В памяти как ни странно осталось немного — комнаты, пропахшие старыми книгами и валерьянкой, выгоревшие обои и шторы и картины и фото на стенах.

— Ну как здоровье, как дела?

— Ну какие дела в моем возрасте. Я уже десять лет на пенсии.

Большая комната, полутемная, окнами во двор-колодец, с низким кожаным диваном. Там стоял шкаф с немногими книгами — как различил Сергей — старые учебники по механике и строительству.

На облупленном подоконнике рядом с чахлыми цветами выстроились пузырьки из-под лекарств, какие-то банки. Стеклянная дверь вела в соседнюю комнату, узкую, длинную, с балконом.

— А жизнь как?

— Ах, Машутка! Какая жизнь на девятом десятке… Соседи не дождутся, — она криво усмехнулась. — Чтоб улучшить условия значит… Две комнаты хоть и смежные. Да, так мы о чем?..

А Сергей рассматривал фото на стенах. Какие-то незнакомые люди, полуразрушенная церковь, почтенная пожилая дама чем-то похожая на маму. А вот солидный мужчина — пышные усы, заломленная фуражка, темный китель значительное лицо… Вот рядом с ним молодая еще женщина. Фото юного остроносого молодого человека, с пронзительным взглядом и легкой улыбкой. А рядом — его выцветший акварельный портрет.

— Ты почти не изменилась — Машенька, — сказала между тем Леокадия Петровна. — А Сереженька стал так совсем похож на нашего деда. Разве у дедушки Андрея глаза были синие, а у внучка твоего двоюродного — голубые. И вдруг произнесла:

— Как у моего Мишеньки…

И начала рассказывать.

— Талантливый был мальчик, — шептала она, поймав его взгляд в сторону выцветших фотографий. — Физик. Умный, умнее отца. Уже в на первом курсе он такие вещи придумывал, такие теории строил… Думала, он мир перевернет.'

Ее голос дрожал…

— А потом война… Он же в ополчение пошел. Не мог иначе. Говорил: «Мама, я должен защищать нашу Родину». И ушел. А я… я ждала. Каждый день ждала. А он не вернулся.

Тетя Леокадия прикрыла глаза, и он увидел, как по ее щекам потекла слезинка.

Она показала несколько тетрадей, исчерченных формулами и схемами. Сергей конечно, ничего не понимал, и думал — это лишь память… Теперь он думал — это были осколки гения, уничтоженного войной. Одной из сонмов жертв истории…

А потом вдруг тихо прошептала

— Ты знаешь, Манечка… Мне иногда кажется, что он жив… Может в плену был и… ты же знаешь — некоторые не вернулись… боялись. Может память потерял…

Он не помнил, как они уходили, а Леокадия Петровна стояла в дверях, провожая их взглядом, полным невысказанной боли. В тот день Сергей впервые столкнулся с трагедией, с необратимостью потерь. Миша, молодой, полный жизни и гениальных идей, стал лишь тенью, воспоминанием.

— А знаешь, Серёжечка, — вдруг произнесла баба Маня когда они уже спустились по лестнице — я вот сейчас вспомнила — у Кади и Максима Ивановича в квартире был буфет. Еще царский — во всю стену, с медными таким ручками. А в углу… — она помолчала. Видел пустое место в углу… Там стояло пианино… — тихо продолжила она. Все сожгли в блокаду… И книги… Такая была библиотека! Те книги — это Кадочка потом собирала — учебники супруга своего… Максим Иванович строил мосты на Волге, на Амуре… Знаменитые мосты, Сталинскую премию ему дали… У людей выпрашивала у букинистов покупала… Такая была библиотека… — повторила она. Эх помню «Библия» с рисунками Дюрера — издание одна тысяча семьсот двадцать девятого года — Лейпциг… Сейчас даже не знаю сколько стоит такая? — должно быть советский коммерсант в ней на миг вышел из полудремы.

…Невский весело встретил их шумом воскресного многолюдья. Стучали каблуки, неслись машины, смеялись девушки… А двоюродная бабушка была воистину не здесь…

— Я помню тот день как раз накануне… За неделю после начала войны. Максим Иванович сидел за пианино. Леокадия… — Господи… — она всхлипнула. Максим то еще шутил что мы смотримся сверстницами! Мы чего-то импровизировали и пели. А потом мы пили «кинзмараули». Не то что сейчас — сейчас вино испортилось… Да — знаешь — баба Маня грустно улыбнулась — вино испортилось, люди испортились… Машины стали лучше, а человек… — грустное молчание. Должно быть в ней сейчас пробудилась юная студентка-педагог — выглянув из-за наросшего за годы и годы.

… Война, эвакуация провинциальный детский дом с голодными ребятишками, замужество и военторг — потом обычный магазин в провинции вдруг куда то отошли…

… Да! — улыбнулась она — вино мы закусывали крабами. В магазинах было полно крабов — ты их наверное и не ел ни разу в жизни. А у нас даже реклама была «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны́крабы!».

Мы с Ирочкой — это племянница Максима Ивановича — она как раз закончила второй курс филфака, принялись обсуждать новые книги — четвертую книгу «Тихого Дона» Шолохова и «Севастопольскую страду» Сергеева-Ценского…

— Была у Ирочки подруга, Лида. Писала стихи такие, что сердце замирало. Про любовь, про мечты, про красоту мира. Так она сказала что нужно всем прочесть, «Маяковского начинается» Асеева и другие произведения. Она весной сорок второго — голод…

Потом Веня… ох — талантливый был студент-биолог, он мечтал о великих открытиях, о том, как будет служить науке и своей Родине. Он про стрептоцид так смешно рассказывал. Но он страстно желал найти лекарство от рака, чтобы избавить мир от этой страшной болезни. Вместе с госпиталем разбомбили…

А Миша — он про атомные исследования… Он был таким умным, таким светлым мальчиком,' — произнесла вдруг баба Маня, и в её глазах Сергей увидел невыплаканные слезы. — Я ведь была в него влюблена немножко…

Бабушка Маня говорила невпопад. И потом уже Сергей понял — она бессознательно хотела поведать хоть кому-то — ибо она была последней кто помнил их смех, их споры, их мечты. Она рассказывала, как они вместе гуляли по Летнему саду, как обсуждали книги, как строили планы на будущее. И всё это оборвалось так внезапно, так жестоко. О своих сверстниках — совсем юных, полных жизни и надежд, которые тоже не дожили до конца войны. Она вспоминала их смех, их споры, их первые влюбленности, и все это было оборвано так жестоко, так несправедливо.

Он тогда не понимал, но смутно почувствовал — что от живого яркого мира остались только эти две старухи.

А она продолжила рассказ, и из ее слов выплывало другое время — время тьмы и огня… Бомбежки, эвакуация наспех собранными автоколоннами, нескончаемые заходы самолетов в пустом летнем небе, когда дети кричали, а они, взрослые, обмирая от страха, вжимались в грязь обочин и кюветов…

— Из всей семьи после войны остались только мы двое… — продолжала она. Миша погиб, отец его работал на «Дороге жизни» и умер в блокаду, Ириночка умерла от воспаления легких… Мы остались с Кадочкой вдвоем. И я ведь жива только потому что увозила детей сотрудников в эвакуацию… Институт не закончила — так потом в военторг пошла работать, замуж вышла да овдовела… В мирное время… А профессор Гремиславский говорил, что у меня задатки большого литературоведа…

А потом добавила с горькой улыбкой.

— Там еще на столе у Леокадии стоял торт… Хороший такой бисквитный с кремом… «Рог изобилия» вроде назывался. Мне дали кусок, а я что-то не очень… Всю войну почти нет нет да и вспоминала — почему же я тот торт не съела?

Много позже Сергей понял что она чувствовала. Трагизм бытия — это не просто слово из учебника философии. Это реальность, которая стучится в двери каждого, кто живет достаточно долго. Это осознание того, сколько всего могло бы быть, сколько открытий, сколько прекрасных моментов, сколько жизней, оборванных преждевременно.

Он так и не узнал что случилось с Леокадией Петровной — в те времена как-то было не до того, а бабушку Маню как-то не расспросил — не успел.

Наверное когда старушка умерла — сама или от рук «черных риэлторов» — эти вещи, старые книги и тетради — где может быть содержавшие великие прозрения; фотографии, портреты — выкинули как барахло (разве что-то утянул какой-нибудь ушлый антиквар-барахольщик). И ныне там — то есть тогда — в его времени — богатая квартира адвоката или трейдера…

А может дом вообще снесли ради точечной застройки и дурацкой стеклянной башни разделенной на крысятники студий?

…Он сейчас пребывал не то что даже в другом времени, а в другом эоне — как выражался его приятель Базанов: эзотерик и историк- мистик как он себя сам называл (или «шизотерик»-как хихикали за спиной коллеги). Писавший в «Веритасе» про Атлантиду, Аркаим и перевал Дятлова — время от времени тот принимались долбить в Интернете — прямо как дятлы… Но даже не в этом дело.

Сергей сейчас, конечно, не чувствовал себя тем пионером в замершей над невидимой никому пропастью стране. Но и тем побитым жизнью и траченном молью любителем альтушек — каким был два месяца назад — тоже. И дело не в гормонах что сейчас управляли его мозгом и не в новом чужом теле.

Вся жизнь снова проходила перед ним… Зачем он жил? Прошли десятилетия. Он уже давно не пионер, а в комсомол вступить не успел да и не стремился… Бессмысленная суета и тараканьи бега девяностых… Жгучая красотка Роза ставшая его женой и предметом зависти друзей и знакомых — и подарившая ему дочку — светлоглазую и умненькую Ларису. Литературные опыты… Вторая жена — уютная и теплая Лида — правда детей не вышло — и брак тихо угас. Прыжки вокруг мелких провинциальных Олимпов — рекламный бизнес, журналистика — и даже если заскочил наверх то неизбежно падал. Политика — мелкая и смешная как посмотреть — точно буря в стакане (стаканчике даже) воды…

И вот тривиальная смерть и невероятный перенос во времен и пространстве

Сергей встал, почти наощупь нашарил коробок…

Зеленой демонической искрой вспыхнула фосфорная спичка. Он затеплил огарочек в медном подсвечнике…

Потом долго стоял, вглядываясь в зеркало…

На него смотрел из глубины стекла тощий парень в нелепо выглядящей на взгляд попаданца ночной рубахе — только идиотских рюшечек и «кружавчиков» не хватает…

Он — пришелец в прошлое — пусть какого угодно параллельного мира… Может быть — первый за миллионы и миллиарды лет, невероятный случай вроде спонтанного распада протона… Может — игра какого то неведомого духа или демона — непонятная и необъяснимая… Или — как знать — инопланетяне поставили эксперимент над забавной двуногой мышкой?

«Что же ты делаешь то? — спросил он словно не у себя, а у кого-то иного. Что за планы у тебя, Сергей Батькович?» Извести заранее беспалого пропитого алкаша и дегенерата, замочить меченного комбайнера, прикончить прямо в папиных яйцах никчемного хоть и гадкого бородатого писаку, кокнуть лысого кукурузника? Дела хорошие, конечно… И всё?..Он знал будущее. Знал о двух мировых войнах, о миллионах и миллионах погибших, о Холокосте, о приходе к власти человека, чье имя стало синонимом зла — Адольфа Гитлера (Он кажется еще не родился? Или уже?). Он знал, что эти события, словно раковая опухоль, источат и искалечат двадцатый век и оставят глубокие шрамы на теле человечества.

Со всем этим как быть?

Смерти, разруха, голод! Двадцать шесть миллионов душ только в России, еще полтора десятка по оставшейся Европе, неведомо сколько в Азии… Януш Корчак — бросивший с презрением нацисту, предложившему ему спасение — «Не все люди мерзавцы!» и вошедший в газовую камеру вместе с детьми. Сгоревший огненным ангелом Гастелло… Хатынь, и еще тысячи и тысячи уничтоженных с жителями сел… Почти миллион душ Ленинграда… Юный физик Миша и его одноклассники… Несчастные девушки чьи женихи не успели стать их мужьями… Забитые трупами шахты… Пепел концлагерей… Директор сербской гимназии Пантелич презрительно бросивший гестаповцам: «Вы мешаете мне вести урок!» Расстрелянные эсесовцами учителя в крошечном Климовске и расстрелянные эсесовцами львовские профессора…

Что его страдания без зарплаты в те самые «лихие» или по лопнувшему гранту — рядом со всем этим? С тем горем в глазах Леокадии Петровны? Не только горе по сыну, но и боль за целое поколение, которое было украдено войной.

л, когда целые поколения были вырваны из жизни, оставив после себя лишь боль и пустоту.

«Вот… вот цель!!!» — лихорадочно подумал Сергей ощутив как вспотели ладони. Да — Цель!!! Если не предотвратить Вторую Мировую или хотя бы ослабить зло которое она принесла…

Вот о чем надо думать и к чему надо готовиться и стремиться!

Сломать этот жуткий и кровавый ход событий… Это — естественный ход истории? Закономерный и неизбежный, как часто кулдыкали либеральные профессора в аудиториях его универа?

«Ну будем считать что я выношу приговор истории. Сломать историю? Сломать время? Ну что ж — это время будет сломано. Эта история будет сломана — несите другую!» — с невольными интонациями юмориста со сцены бросил он неведомо кому.

И ощутив тянущий неприятный привкус и заполнившую рот слюну тихо выругался.

«Бросай же, сука, курить! А то помрешь раньше времени! А у тебя столько дел!»

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ