Чужак (СИ)

Глава 9 «Наташа!»

На лестнице затопали, и раздались голоса гимназисток, сбегавших вниз:

— Валюша, мы думали, ты не придешь! — Вот милочка за это! — Какая ты прелесть!.. Душка!

Передняя огласилась необыкновенно звонкими поцелуями.

Сергей сжимал ручку кресла и сидел, не двигаясь — в гостиную вошла — нет — вступила Валентина Ивановна Белякова в сопровождении Елены и еще нескольких гимназисток.

Сергей смотрел и чувствовал как замирает сердце… Память рецепиента хранила ее черты — но вот сейчас он ясно видел то что до того не понимал. Перед ним стояла почти точная копия Наташи… Неужели… Наташа⁈

«Наташа!»

На краткий миг безумная мысль пронеслась в его мозгу — что Наташа тоже переместилась…

Она была удивительно хороша: темно-карие, почти черные бархатные глаза, изящный овал лица и огонь жизни в каждой черте, в каждом движении. И голос! Как он похож на голос последней любви Сергея Игоревича Самохина! Он не помнил как вскочил — впрочем это никого не удивило — при появлении дам вставали еще в его детстве — по крайней мере иногда.

Валентина как гласила прежняя память везде чувствовала себя царицей и относилась ко всем с оттенком добродушного пренебрежения. Гимназистки, как можно было понять обожали ее; разве что Елена по прежнему смотрела невозмутимо.

Сергею казалось, что как только вошла она, все точно полиняли.

«Черт — а вдруг передо мной её прапрапра… сколько то бабка?» Бред, конечно… Или не бред? Он неотрывно взирал на гостью — поворачивая голову невольно вслед каждому движению.

Скворцов при появлении Беляковой засуетился, поспешно вздел пенсне; холеное лицо его сделалось каким-то приторно сладостным.

«Старый кобель!»

— Здравствуйте, Лидия Северьяновна! — сказала Белякова слишком знакомым ему грудным контральто («Голос… похож… Или кажется?») потом, отвечая на любезный поклон Скворцова, грациозно наклонила свою изящной лепки головку.

И только потом обратила внимание на Сергея…

— А, мой философ! — сказала с ласковой усмешкой Валентина, глядя на попаданца. — Вы все занимаетесь высокими материями?

Сергей даже растерялся. Да так что здороваясь с ней, наступил на ногу Скворцову.

— Этакий облом! — выругался тот, морщась от боли.

Все засмеялись.

— Все великие люди рассеянны, — сказала шутливо Белякова.

Сергей глядел на нее, и безотчетно восхищался. Нет — она не идеально походила на Наташу — скорее там могла выглядеть сестра его бывшей любви. Но глядя в ее блестящие, смеющиеся глаза, видя перед собой ее ослепительно белые зубы, он поймал себя на том что безотчетно улыбался.

Он знал, точнее помнил что она относилась к Сергею как к мальчику, и если позволяет себе с ним иногда невинное кокетство, то потому только, что он — в ее глазах — не настоящий мужчина. Смутно понимая, что Беляковой нравится не сам он, угрюмый гимназист, застенчивый и грубоватый, а его чувство, его слепое обожание. Суров прежний и никогда не рассчитывал на взаимность и только временами, слоняясь до изнеможения по коридорам гимназии, буквально одурманивал себя непристойными мечтами до того, что переставал отличать иллюзию от действительности.

А вот теперь попаданец смотрел на нее и мучительно-тревожное и сладкое чувство переполнило, опьянило до глубины души.

«Она будет моей! — вдруг сказал сам себе Сергей. Я сделаю ее женщиной!»

Сказал — и удивился — не слишком ли ты скор — братец-попаданец?

Гимназистки, из которых две — Нина Якина — дочь управляющего пароходной конторой, и Верочка Ступкина — из семьи известного в городе доктора — были знакомы Сергею, затараторили что-то быстро-быстро об учебе, поминутно слышалось: «физика», «педагогика»*, «словесность»…

Потом вспомнили еще кое о ком.

— А Степан Проклович?

— Господин Алдонин был здесь перед обедом, давал урок Кате, а вечером едва ли будет; — ответила Елена. — Завтра днем обещал.

Приходите задачи делать; а теперь пойдемте учить словесность: там страшно много. Пойдемте, пойдемте, — будет болтать!..

— Лень, голубчик! — капризно протянула Ступкина. Был бы Степан Проклович — с ним так весело заниматься!

— Глупости! — отрезала Елена. — Пойдемте: там об одном Ломоносове десяток страниц.

«Бедные девчата — столько учить!»

Гимназистки с шумом и перестуком каблучков ушли наверх. Лицо Скворцова сделалось опять высокомерно — кислым, а Лидия Северьяновна закрыла глаза с усталым видом.

— Чего ты торчишь здесь, Серёжа? — сказала она. — Пошел бы, занялся чем-нибудь… Или сходил бы постригся в самом деле. — Ведь самому же тебе наверняка скучно так сидеть, — прибавила она.

Сергей встал и машинально направился в свою прежнюю комнату, где обитал прежний Суров, когда еще его не определили в пансион.

Комната была довольно большая. Письменный стол и стол у дивана; резной шкаф с книгами; умывальник с мраморной доской и на нём — деревянный набор для мыла, порошка, воды, щёток; на стенах картины и портреты в массивных рамках, две трехлинейных керосиновых лампы — одна фарфоровая, перед диваном, другая — бронзовая, висячая; на письменном столе чугунная грубого литья чернильница; в углу, за портьерой, железная кровать, с никелированными шишками; на подушках, вышитая накидка; ковёр на стене…

Теперь эта комната, получившая название «классной», была отведена для занятий Кати с учителем, — тем самым Алдониным, с которым, по словам Ступкиной, «так весело заниматься». Цицерон и Саллюстий уступили на столе место Кирпичникову и Гилярову, Малинину и Буренину, этим грамматическим и арифметическим близнецам; рассказы о которых дошли даже до его времени. Тут же красовался исчирканный цветными карандашами глобус, висела грифельная доска. Буквально везде валялись тетрадки младшей сестры, разрисованные рожицами, кошками, деревьями, домиками, исписанные каракулями и обильно усеянные кляксами. Прямо как школьницы его времени, — вспомнил он дочкины тетрадки. Младшая неплохо рисует…

Он подошел к книжному шкафу… Майн Рид, Жюль Верн — почти целая полка: Брет Гарт — про что он писал в памяти никак не осталось — он даже не мог вспомнить — читал ли его Суров? Странно что нет Конан Дойля — и вообще кажется о нем тут не знают.* Может — снова посещавшая не раз мысль — все же параллельный мир? Зато был Диккенс — занявший полку своими монументальными томами — попаданец его не одолел в свое время (такими бы да по башке «пошехонцам»!). Еще какой-то Нарежный (ой — а кто это?); Феликс Дан, Боборыкин* —тоже не в дугу. Некрасов — да как много… Салтыков-Щедрин… Попаданец покачал головой. Кто такой — он знал, что видный сатирик, классик и даже бывший вице-губернатор при всем этом… Но вот читать — не читал.

Сверху на книжных рядах лежал затрепанный том — Жюль Верн — должно быть пребывая тут в последний раз Суров забыл его поставить на место…

Название ничего не говорило Сергею — «Найденыш с погибшей 'Цинтии». Он читал в школе «Таинственный остров», само собой смотрел фильмы про детей капитана Гранта и экранизации «Капитана Немо» — и отечественные и иностранные — и еще мультяшный сериал про Филеаса Фогга — причем два раза — и в первом классе и потом с дочкой. «Есть ли у меня план? Есть ли у меня план⁈» — чуть улыбаясь вспомнил он присловье придурковатого сыщика Фикса. Не-а — плана нет… А пора бы!

Пожав плечами он вернул книгу на место

'Мы отправляемся на поиски Жюль Верна

Там в Париже за углом была таверна

У стойки бара мы замешкались наверно

И потому валяемся под столом… *

Тихонько пропел он пародию «Нового Комеди-клаба» — на чьем концерте был с Натой в конце августа…

Да — эта встреча с копией Наташи — это знак судьбы или просто сколь угодно невероятное но совпадение⁇

— А где Катюша? — отвлекаясь от странных мыслей, спросил он, увидя в столовой через открытую дверь вездесущую тетку, суетившуюся около самовара.

— Катиш отправилась в гости к Мардановым. Теперь скоро придет: няня сейчас пошла за ней…

«Мардановы… — какие-то знакомы семьи» — промелькнуло у него — и больше в памяти ничего. А это скверно между прочим — пробежала обеспокоенная мысль — возможно он забыл вот так вот нечто важное из содержимого мозга Сурова — и рискует тогда крупно поколоться…

Она вдруг ахнула и всплеснула руками:

— Батюшки, я и забыла — тебе поесть надо! Вот шальная то! — Ты уж не сердись на меня Христа ради: совсем ошалела! То те, то. эти тормошат: бегаешь, как угорелая кошка. А пуще всего эта девичья орда: измучили донельзя!.. Я бы тоже запила по совести как Павел горькую… Ах, батюшки, брусничное варенье забыла: любит его ненаглядный-то… Сейчас, Сережа, сейчас! Сию секундочку! Одна нога здесь, другая там…

Она понеслась куда-то, похихикала с кем-то и вернулась

— Ты не хочешь ли стаканчик чайку с ромом? — таинственно спросила она, молодецки щелкая себя по горлу.

— Не откажусь… Позже…

— Да, ведь я и забыла, — что ты натощак. Вот полоумная-то!.. Сейчас, в одну минуточку! Прости Христа ради!

Она ринулась вон, но Сергей остановил ее:

— Тетушка — я что-то не хочу есть.

— Как не хочешь?

— Так не хочу.

— Да отчего же?

— Так… Аппетит пропал.

— Да уж и вправду, какой тут аппетит! — подхватила она с ироническим сочувствием. — В такую семейку попадешь — кусок в горло не пойдет! — продолжала Калерия Викентьевна, накладывая в вазу варенье. — Я понимаю тебя: и самому скверно, и за отца обидно. И что она нашла в этом Скворце? — прибавила тетка энергичным шепотом, кивая на гостиную. — Павел в миллион раз умнее его, и душа у него добрая, а этот «Скворец» — вот что! (Она с выразительным видом постучала по столу.) Скворец и есть! Друг на друга только тоску нагоняют, а расстаться не могут!..

Сергей с нетерпением отвернулся и прокрутил глобус.

— Эх, кажется, взяла бы их, да… Папиросочку?

Он хотел отказаться, но голос тетки звучал так доброжелательно, а глаза прыгали так задорно, что он невольно потянулся и взял «Дюбек». Калерия Викентьевна села на диван, закинула ногу на ногу и, попыхивая папиросой, стала сплетничать, что как гласила память реципиента составляло ее любимое занятие. Сейчас она обсуждала Скворцова.

— Придет этот… — сейчас к ручке приложится: «здравствуйте, ма шере»; потом сядет и сидит, точно лимон проглотил. (Она скривила кислую мину.) А уж важности-то сколько: на трех ломовых возах не увезешь! Фу ты, ну ты, все дураки, все — мерзавцы, один я — молодец! А и засмеется — не дай Бог: так и оскалится весь, так зубищи и выворотит! Она представила это что называется в лицах.

(«Могла бы преуспеть на сцене, пожалуй!»-подумал Сергей)

— Тьфу!.. А Лидия сидит, откинувшись, так томно, и все вздыхает. Умора! Сидят и молчат. Да я бы, кажется, на ее месте… Вот уж правду говорит пословица: «Полюбится Сатана пуще ясного сокола!».

(«Ну уж — проворчал попаданец мысленно — Скворцов конечно не Сатана — так — мелкий бес… Да и папаша — не сокол уже и не орел! Да — с -не орел родитель номер два — хе-хе — у тела!»)

— Ну, если б они еще были влюблены друг в друга, — продолжала тетка, — тогда было бы на что-нибудь похоже: ведь всякий сумасшествует по-своему, по себе знаю… А то ведь и этого нет. Придет эта «Скворец» с самого утра, сидит весь день как пень да цедит сквозь зубы. Вот только разве аккуратностью и берет: как только десять часов, уж он тут как тут! Точно на службу ходит!.. Ха-ха-ха!.. Лидия Северьяновна говорит, что он один понимает ее и умеет успокоить. Интересно знать, чем успокаивает ее этот рыцарь дурацкого образа: ведь он только и делает, что язвит всех! Нет, женское сердце глупо! Все мы — дуры, все — полоумные. Нашу сестру хоть в трех водах вари, а этой дурости из нас не вываришь! «Скворцов, говорит, предан мне больше детей родных!»… Да ведь и Жучка дворовая предана кухарке Агашке… Ха-ха-ха!

«Агаша…» — отозвалась вдруг память Сурова из-под спуда. Да — Агаша… Скверно вспомнить…

Тетушка между тем щебетала без устали и ее смех, выразительная мимика, беспрерывная жестикуляция вызывали в Сергее желание расхохотаться — уж больно все походило на старинный водевиль.

— Как оглянешься на прошлое, — продолжала неутомимая тетка, — так только руками разведешь. Чудно все делается на свете! Ведь матушка твоя вступила в брак — вышла за Павла по страстной любви, никто ее не неволил. Положим, она еще молоденькая была, только что из института, а Павлу было за тридцать сильно. Ну, все-таки он был тогда видным мужчиной, чин имел не маленький и водки не пил… разве изредка. А главное — умница был, начитанный и со всяким поговорить умел, всякого обворожить… Хоть кого обойдет! Ведь сватались тогда, за Лидочку женихи: богатая невеста, хороша собой, вдобавок сирота, — всякому лестно! Однако она всем женихам натягивала нос: «Хочу выйти за Сурова, потому что он умнее всех», — и шабаш! Ну, Павел-то'не то чтоб очень любил ее, — он очень-то никого не любит, — а так… видит, дело подходящее: невеста с состоянием и собой красива, — отчего же не жениться, благо время пришло? Я же тогда все это и устроила: то и дело, бывало, летаю от него к ней, от нее к нему… Женились они. Сначала жили хорошо, согласно: Лидия моя свет Северьяновна, помню, все хвасталась, какой у нее муж умный. А потом, году не прошло, вижу, что у них что-то неладно: Лидия все больше в возвышенность ударяется, а Павел норовит в трактир; та ему про любовь, а он ей в ответ: «Терпеть не могу нежностей!..» Дальше да больше… Пошли дети. Лидоче́к мудрит над детьми — над вами то есть — хочет воспитать по книжке, а Павел насмехается над ней. Признаться, он не любил-таки возиться с вами: «Пусть растут на воле!..» Ко всему этому прибавились разные неудачи: пустился Павел играть на бирже, — ведь он страх какой рисковый! — ну, и просадил денежки, а просадивши, стал попивать с горя. За это, конечно, на службе его не похвалили повышением обошли, а потом и вовсе уволили. Он еще пуще запил. Павел стал ревновать, скандальничать… места лишился, образ человеческий ста терять… Так и пошло под гору… тут на беду подвернулся этот «Скворец». А Лидия уж если невзлюбит кого или разлюбит, так прощай: тот человек считается для нее погибшим, как каторжник какой; хоть в лепешку перед ней расшибись, хоть ангелом сделайся, — все ты в ее глазах останешься хуже окаянного. Положим, у Павла характерец беспутный — не всякой тоже понравится, — ну, а все же он не отчаянный какой. Сколько раз хотел вернуться на путь истинный, сколько раз я всячески старалась помирить их, — не тут-то было: Лидия — уж извини за правду о матери — точно закостенела! Я вот могу двадцать раз на дню разругаться и помириться, а она… Правду говорит Павел, что у нее сердце из хрусталя!..

Теперь Сергей слушал тетку очень внимательно, ибо нужно было разобраться в семейных делах чтобы продумать дальнейшую жизнь и что ему с ней делать?

Калерия Викентьевна бурно вздохнула и произнесла, зачем-то причмокнув с самодовольным видом видом:

— Половину-то приданого Павел растранжирил — тю-тю! А другую половину Лидия намерена сберечь… не то для детей, не то'для своего Скворца, — уж не знаю. Теперь выдает Павлу помесячно, с тем условием, чтобы жить врозь.

Хлопочут они с этим Жуком Сколопендровичем («Эк она присяжного то!») о разводе, а Павел упирается: вот за это-то всего больше они и возненавидели его. А Павлу, что ни дай, хоть миллион, он все спустит. Эти широкие натуры кого угодно со свету сживут своим размахом да выкрутасами. А все-таки я никогда не променяла бы его на какую-нибудь прокислую судебную крысу…

— Тетя! — послышался сверху голос Елены.

— Иду, Леночка, иду! — крикнула Калерия Викентьевна и быстро взбежала по лестнице.

Сергей остался с мутным недоумением на душе. Монологи тетки конечно раскрыли ему разные подробности ситуации в семье — но ничего не дали по большому счету… «Зачем я так рвался из гимназии?» — с горечью твердил себе попаданец, и опять в сердце его закипала обида и злость — наверное подстегиваемые гормонами молодого растущего организма.

*В женских гимназиях до 1917 года изучали педагогику, ибо аттестат давал право на звание учительницы начальных школ, или домашней учительницы

*Попаданец видит на полке классиков того времени (читатель может поискать их в Сети) — кое что даже переиздавалось в 90е.

*Пародия сочинена автором — за основу взята песня группы «Ума Турман» — «Жюль Верн». Прочие стихи и тексты песен в основном являют собой анонимный фольклор разного времени.

*Первый перевод Артура Конан-Дойля на русский — рассказ «Пестрая лента» (названый в публикации «Пёстрая банда») напечатан в 1893 году в петербургском журнале «Звезда» (переводчик неизвестен.)