Чужак (СИ)

Глава 21 «Ничего у тебя не получится!..»

— Юрасов! — принялись вспоминать гости. Вот это — ум и душа!

— Иногда придет в класс усталый, нездоровый, — он ведь вообще не шибко крепок… Но вот начнет говорить — произнес Любин. — а через четверть часа, смотришь, увлекся, — рассказ так и льется, и мы чувствуем, что у нас прямо крылья вырастают… И все понятно — чего и в учебника не разжевано! Точно живой водой покропит!

— Да, Юрасов… Что говорить! Мудрый наставник! — раздались голоса гимназистов, в выражениях лиц которых вдруг засветилось хорошее, теплое чувство.

— А вот когда мы в седьмом классе попали к «Плевако», — сказал Туранов, — нам сделалось так скучно, что мы все бросили заниматься историей.

— К Плевако? — удивилась старушка. — Это кто же? Он не родня тому московскому присяжному поверенному что защищал в семьдесят первом этого мошенника — полковника Кострубо-Корицкого?* Мой троюродный дядя князь Урусов оппонировал ему на процессе!

— Нет — это прозвище! Он наш нынешний историк, — пояснил Осинин, — прозван так потому, что вечно плюется.

Гимназисты засмеялись, а старушка испуганно заморгала.

— Вы, господа, всякого осмеете, — сказала она, качая головой не то от смущения, не то от досады. — Я ведь знаю: как попадется учитель подобрее, так вы начнете Бог знает что позволять себе с ним.

— Это правда, — отозвался попаданец обращаясь к памяти Сурова. — Мы так не привыкли к мягкому, деликатному обращению, что сейчас же норовим засмеять доброго, покладистого учителя. Еще маленькие побаиваются, старшие немножко стыдятся, а средние — начиная со второго, третьего класса и кончая пятым — настоящая чума для добрых учителей.

— Что касается меня, то я терпеть не могу преснятины, — заметил Любин употребив любимое словечко. — Нет ничего несноснее этой патоки с имбирем… Вон хоть тот же Юрасов — добряк, а гадости никому не простит! Ученики чувствуют в нем силу и уважают его не в пример прочим.

— Ах, господа, это ужас, как вы все критикуете! — воскликнула с неудовольствием старушка. — Пока вы в гимназии, вам следует, как добрым воспитанникам, старательно исполнять свои обязанности, подчиняясь тем опытным людям, которым вверено ваше воспитание.

— Но когда учитель словесности требует, чтобы мы отличали хороший слог от скверного, а когда сами учителя коверкают язык, мы не должны замечать этого⁈ — вдруг осведомился Тузиков — слегка шокировав почтенную старушка.

— Верно! — заявил Спасский. Преподаватели бранят нас, когда мы тупеем от зубрежки, требуют от нас серьезного отношения к делу, а если мы…

В передней послышался шум — пришли Кузнецов и Рихтер и речь гимназиста сама собой оборвалась.

Кузнецов, выпустил сразу целый залп извинений, объяснений и сожалений.

— Наш злокачественный хорват заставил нас с Рихтером писать у него на квартире сочинение — говорил он, брызгаясь слюнями. — Я ему говорю, что у меня двоюродная бабка мало не при смерти — вру, конечно, — а он заладил одно:

«Воть, вот, сам не умеет, а говорит, а сам не слюшаеть… Я ему говору, а он не слушает…» — спародировал он речь латиниста под смешки собравшихся. Старая дама, осуждающе покачав головой удалилась…

Рихтер, похлопал Тузикова по плечу, сыграл польку на пианино, стоявшем в гостиной, и выгрузил из карманов конфеты, купленные им по дороге.

— Вот — купил у лоточника запоздалого… За полцены отдал! А Суров уж прочитал свое? Жаль… Вы мне дайте, что написали: я дома прочту, — проговорил он, рассматривая афишу.

— Господа, можно мне прочитать кое-что сверх программы? — спросил между тем Кузнецов.

— Что именно? — полюбопытствовал Сергей.

— Я хочу прочесть сборник анекдотов — рассыпанный цензурой, — объявил Кузнецов.

— Анекдотов? — усомнился Сергей — В каком роде?

— Да как вам сказать?.. В вольном.

— То есть в фривольном?

— Нет, этого не надо-с… — бросил Тузиков.

— А я бы не возражал… — вдруг изрек попаданец.

— Суров правду говорит! — согласился Рихтер.

В итоге решили продолжать вечер по измененной программе.

— Князь Потёмкин, — начал читать Кузнецов — во время очаковского похода влюблён был в баронессу Н. Добившись свидания и находясь с нею наедине в своей ставке, он вдруг дёрнул за звонок, и пушки кругом лагеря загремели. Муж баронессы, человек остроумный хоть и безнравственный, узнав о причине пальбы, только и сказал, пожимая плечами:

«Экое кирикуку!»

— У некоего графа был арап, молодой и статный мужчина… — вещал Кузнецов. Дочь его от него родила. В городе о том узнали вот по какому случаю. У графа по субботам раздавали милостыню. В назначенный день нищие пришли по своему обыкновению, но швейцар прогнал их, говоря сердито: «Ступайте прочь, не до вас! У нас графинюшка родила чертёнка, а вы тут лезете за подаянием!»

…Некий чиновник страдал от немилости — представят его новым чином, то к денежной награде, то к кресту, и каждый раз император Александр Павлович вымарывал его из списка. Чиновник не занимал особенно значительного места, и ни по каким данным он не мог быть особенно известен государю. Удивленный начальник не мог решить свое недоумение и наконец осмелился спросить у государя о причине неблаговоления его к этому чиновнику.

— Он пьяница', — отвечал государь.

— Помилуйте, Ваше Величество, я вижу его ежедневно, а иногда и по нескольку раз в течение дня; смею удостоверить, что он совершенно трезвого и добронравного поведения и очень усерден к службе; позвольте спросить, что могло дать вам о нем такое неблагоприятное и, смею сказать, несправедливое понятие'.

— А вот что, — сказал государь. — Одним летом, в прогулках своих я почти всякий день проходил мимо дома, в котором у открытого окошка был в клетке попугай. Он беспрестанно кричал: «Пришел Гаврюшкин — подайте водки».

— Дельвиг звал однажды Пушкина в публичный дом.

— Помилуй друг — я женат! — отвечал Пушкин.

— Так что же, — отвечал Дельвиг, — разве ты не можешь отобедать в ресторации, потому только, что у тебя дома есть кухня?

— Довольно — довольно! — замахали гимназисты руками. Какая-то пустая болтовня и чушь!

Потом Любин, нарядившись в принесенные с собой халат и колпак, принялся читать «Записки сумасшедшего» — надо сказать весьма неплохо…

…Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и еще до сих пор ничего не открыли. Я читал тоже в газетах о двух коровах, которые пришли в лавку и спросили себе фунт чаю. Но, признаюсь, я гораздо более удивился, когда Меджи сказала: «Я писала к тебе, Фидель; верно, Полкан не принес письма моего!» Да чтоб я не получил жалованья! Я еще в жизни не слыхивал, чтобы собака могла писать. Правильно писать может только дворянин. Оно, конечно, некоторые и купчики-конторщики и даже крепостной народ пописывает иногда; но их писание большею частью механическое: ни запятых, ни точек, ни слога. Это меня удивило…

…Я развернул свой зонтик и отправился за двумя дамами. Перешли в Гороховую, поворотили в Мещанскую, оттуда в Столярную, наконец к Кокушкину мосту и остановились перед большим домом. «Этот дом я знаю, — сказал я сам себе. — Это дом Зверкова». Эка машина! Какого в нем народа не живет: сколько кухарок, сколько приезжих! а нашей братьи чиновников — как собак, один на другом сидит. Там есть и у меня один приятель, который хорошо играет на трубе. Дамы взошли на пятый этаж. «Хорошо, — подумал я, — теперь не пойду, а замечу место и при первом случае не премину воспользоваться».

…Был в театре. Играли русского дурака Филатку. Очень смеялся. Был еще какой-то водевиль с забавными стишками на стряпчих, особенно — на одного коллежского регистратора, весьма вольно написанные, так что я дивился, как пропустила цензура, а о купцах прямо говорят, что они обманывают народ и что сынки их дебошничают и лезут в дворяне. Про журналистов тоже очень забавный куплет: что они любят все бранить и что автор просит от публики защиты. Очень забавные пьесы пишут нынче сочинители. Я люблю бывать в театре. Как только грош заведется в кармане — никак не утерпишь не пойти. А вот из нашей братьи чиновников есть такие свиньи: решительно не пойдет, мужик, в театр; разве уже дашь ему билет даром.

…Я сегодня все утро читал газеты. Странные дела делаются в Испании. Я даже не мог хорошенько разобрать их. Пишут, что престол упразднен и что чины находятся в затруднительном положении о избрании наследника и оттого происходят возмущения. Мне кажется это чрезвычайно странным. Как же может быть престол упразднен? Говорят, какая-то донна должна взойти на престол. Не может взойти донна на престол. Никак не может. На престоле должен быть король. Да, говорят, нет короля. — Не может статься, чтобы не было короля. Государство не может быть без короля… — Любин скорчил недоуменную рожу и театрально развел руками.

Сергей не читал эту вещь Гоголя в родном времени — оттого был приятно удивлен.

«На классику мне надо налегать, — думал он про себя. От классики люди умнеют — пока Толстого с Чеховым учили и внедряли — прогресс был, наука была ого-го! А сейчас — одна Дарья Концова и Маша Слоник со всякими брехливыми солженицынами и оруэллами. Ну и всякие Снежаны Звездные, Марианны Лунные, Любови Красучие, Лены Яхонтовые, Полины Изумрудные — про секс с драконами, орками и кентаврами — тьфу! (И ведь кто-то успевал читать весь этот шлак и просить добавки!) И результат — вместо прогресса одни гаджеты — да и те китайские. А в Китае и „Как закалялась сталь“ учат и Пушкина…»

…Год 2000 апреля 43 числа… — важно продолжил Любин

(«А я ведь помню 2000й! — промелькнуло у Сергея. Тогда еще боялись конца света… А Ларисочке как раз тогда исполнился годик!»)

…Сегодняшний день — есть день величайшего торжества! — взмахнул руками Любин. В Испании есть король. Он отыскался. Этот король — я! — и торжественно ударил себя в грудь. Именно только сегодня об этом узнал я. Признаюсь, меня вдруг как будто молнией осветило. Я не понимаю, как я мог думать и воображать себе, что я титулярный советник. Как могла взойти мне в голову эта сумасбродная мысль? Хорошо, что еще не догадался никто посадить меня тогда в сумасшедший дом.…

Тут чтецу пришлось сделать паузу — зрители смеялись минуты полторы.

Любин — представляя все более сходящего с ума героя — мелкого чиновника Поприщина — пританцовывал, и кривлялся

— А знаете ли, что у алжирского бея под самым носом шишка? — изрек он напоследок и по-мефистофелевски расхохотался.

Дальше Любин прочел короткий монолог от имени бея- импровизацию

— Я бей Алжира! Нет! — нет у меня никакой шишки! Я за оскорбление продать вас всех на галера!

Снова хохот — Кузнецов еле еле не упал со стула…

…Потом Осинин предложил закусить.

И все отправились в столовую, где была сервирована разнообразная закуска и стояла целая батарея бутылок. При виде стола гимназисты оживились и что называется глаза загорелись…

— Точно два дня не ели! — проворчал Спасский, тем не менее в предвкушении садясь за стол.

Столовая в доме Осининых была ярко освещена двумя лампами, на столе блестело стекло разноцветных рюмок и бокалов, сверкала сталь ножей; на синем, широком фаянсовом блюде посреди стола, в сметане и тертом хрене лежал молочный поросенок, с трех сторон его окружали золотисто поджаренные рябчики. Тут же лежал и солидный кусок ветчины.

«Небедный дом — то… Ну да князья в родне!»

Захлопали пробки. Рихтер суетился, откупоривая, наливая и предлагая разные тосты: он был привычным тамадой на всяких вечеринках, обедах и танцевальных вечерах. Осинин одетый во фрак, усердно угощал гостей;

Любин веселился, устраивая из разных напитков невозможную смесь, именуемую в это время, как подсказала попаданцу память Сурова — «медведь». А потом с видом заправского бармена предлагал одноклассникам ее отведать. Туранов, сняв сюртук, развалился в кресле и многословно рассказывал повествовал о кордебалете городского театра, где у него как оказалось были обширные знакомства.

— Муся — знаете ли — это танцовщица старшая — это я вам скажу… — мечтательно цокнул он языком. Но без подарка — колечка там какого или сережек золотых к ней и не подходи!

— А другие? А сколько стоит домой их на вечер чтоб потанцевали! — снова смех и сальные шутки полушепотом.

— А вот я бы познакомился с тамошней примой — госпожой Бадрацкой, Елизаветой Петровной! — вдруг мечтательно произнес Кузнецов. Такая женщина!

— Да она же жирная!

— Иди ты! — обиделся Кузнецов. Вот это женщина! Обожаю полных! Помню сидел в первом ряду и видел вблизи! Груди и плечи — он мечтательно блеснул очами — молоко и мед!

Смех, звон бокалов…

— Господа, прошу слова! — провозгласил попаданец нарочито грозным тоном. Внезапная смутная мысль посетила его — начать хоть что-то делать на будущее. Надо как-то заявить о себе — может быть двое трое соучеников поймут и заинтересуются…

— Тсс!..

— Внимание!

— Суров хочет говорить!

— Тише, дьяволы!

— Заткните Кузнецову глотку!

— Суров, говори!

— Тише, тише! — послышались голоса.

— Господа! — начал попаданец преодолевая нервную дрожь. — Ведь мы собрались не для попойки, не для пошлой болтовни, не для переливания из пустого в порожнее…

— Вот так смазал! — рявкнул расходившийся Тузиков.

— Когда мы рассуждали о наших вечерах, — продолжал Сергей, вспоминая разговоры и то что нашел в памяти тела — у всех были серьезные намерения…

— Правильно! — прогудел Тузиков. — И потому долбанем по банке!

— А пусть Суров скажет — он умный!

— Мы злимся, когда с нами обращаются как с мальчишками, а сами мальчишествуем, — продолжал Сергей, бросив сердитый взгляд на Тузикова. — Как только над нами перестает висеть Дамоклов меч, в виде надзирателя, единицы или какого-нибудь наказания, так мы сейчас же распускаемся… вот как теперь, например…

— Совершенно верно! — подтвердил Спасский. Но такова жизнь! Се ля ви!

— Протестую! — крикнул Кузнецов. — Вы проповедуете Дамоклов меч, вы вооружаетесь против всякой свободы…

— Не говори чепухи! — громко перебил его попаданец. — Я восстаю против пошлости, против балагана, против дурацких куплетов и безобразных анекдотов… Я за разум и сознательную дисциплину! Не казарма, а клуб — но клуб со строгим уставом.

— В одном Сергей прав! Гимназия искалечила нас! — крикнул Любин.

— Горбатого исправит могила, — буркнул Тузиков.

— Эх, господа, мы не то говорили прежде, — сказал Сергей с горечью. — Мы не имеем права сваливать все на гимназию. Не мы ли сами твердили, что нам непременно нужно позаботиться о саморазвитии, пожить хоть раз в месяц не гимназическою, а человеческой жизнью? И вдруг после этого… За каким же чертом, спрашивается, мы устроили эти вечера?

Он всмотрелся в просветленные лица товарищей и на миг в душе потеплело.

«Пожалуй из тебя мог бы выйти неплохой коуч — там далеко во времени!»

— Позвольте — но если нам нужен клуб — то не начать ли с устава⁈ — неожиданно поддержал идею Любин.

— Обсудим! Обсудим!

И они принялись с живостью обсуждать идею — вынося предложения — а Тузиков бодро водил карандашом по четвертушке бумаги…

Все были серьезны, вдумчивы, все чувствовали одушевление, все как-то сразу изменились до неузнаваемости; это были совсем не те гимназисты, которые показывали во время уроков носы учителям, когда те отворачивались, а в перемены «делали слона», устраивали «стенку», курили в печурку и рассказывали про директора, инспектора и про их жен похабные анекдоты. Перед Сергеем сидели молодые люди, умные и понимающие что к чему.

«И как же эти замечательные умницы довели Россию до полного абзаца — ведь именно это поколение дало и чиновников правивших страной к Семнадцатому. Да и революционеров всех мастей⁈» — пробежала смутная мысль

Он вернулся к реальности, потому что работа прекратилась. Порыв, было охвативший юнцов, куда-то развеялся… Кузнецов затянул свою неизменную «Дубинушку», которую он всегда пел неукоснительно — после второй рюмки.

…Много песен слыхал я в родной стороне! — заревел он неожиданно басовито

— 'Эй, дубинушка, Ухнем! — подхватил нестройный, но зато оглушительный хор.

— Осинин, подтягивай! Где Осинин?

Оказалось, что Осинин с Сутановым под шумок уехали на бал.

— Скоты! Полотеры! — выругался Любин.

— Вот же ему за это! — проревел Тузиков. А давайте я вам спою Камаринскую!

Ах ты, сукин сын камаринский мужик,

Ты пошто не хочешь барину служить? — завел он не дожидаясь разрешения

Он бежит-бежит, попёрдывает,

Свои штаники подёргивает! — со смехом подтянула публика.

То согнется, то прискокнет в три ноги,

Истоптал свои смазные сапоги…

Все репьи собрал поддевкою,

Подпоясанной веревкою!

Картузишко нахлобучив набекрень,

У трактира ошивается весь день,

…Бороденочка козлиная,

Ни короткая, ни длинная,

Ждет в трактире, кто бы водочки поднес,

Получает же одни щелчки под нос! — грянули хором школяры.

Дальше все смешалось в полную кутерьму.

Сергей — несколько расстроенный — глядел на товарищей качая головой.

Рихтер с Турановым играли «Собачий вальс». Кузнецов один тянул свою «Дубинушку»; а потом прочел экспромт — а может чьи-то стишата случайно подслушанные.

Взлетает вверх он даже выше гордого орлана

И с высоты своей он смотрит сверху вниз

На человеков, как на наследников Онана,

Он возложил свой просвещённый гуманизм!

Спасский всё напевал «Камаринскую», а потом и вылил на скатерть бутылку пива.…

Только что вроде умницы и толковые ребята стали компанией подвыпивших клоунов…

«Прямо как на интернет-форуме! Комментаторы-чудо. Вот только был серьезный разговор — и сразу каждый тужиться как бы высрать какашку смешнее и собрать больше лайков. Чем потуги сильнее тем попытка провальнее» — посетило Сергея воспоминание. И одновременно он подумал что уже давно не скучает по сетевой виртуальной жизни. (Квазижизни? Псевдожизни? Или уж тогда — не-жизни?) И даже не вспоминает почти.

Он пожал плечами. Смутные надежды — собрать из товарищей команду — для чего-нибудь хотя бы — растаяли как апрельский снежок.

Затем они начали расходится… Попаданец, не простясь ни с кем, вышел. `

На улице его догнал Спасский… Шел мокрый снег; дул пронизывающий ветер: зима как будто вздумала вернуться.

— От великого до смешного один шаг, — заметил Спасский.

Затем они молча пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

— Пошехонцы! — сказал с неожиданной злостью попаданец. — Тоска зеленая! Ничего у тебя не получится, Сергей Игоревич! С этим народом каши не сваришь. Прогрессорства не выйдет — так и придется ждать революции.

Дело полковника Кострубо-Корицкого — достаточно скандальное уголовное дело конца девятнадцатого века — в нем в качестве защитника действительно участвовал Ф. Н. Плевако. Интересующиеся могут поискать информацию в Сети — оно достаточно показательно и многое говорит об обществе того времени.