Чужак (СИ)

Глава 5 Альма матер и прочее

…За прошедшие дни и недели он относительно недурно изучил гимназию — тем более помогала память реципиента — хоть работала она и так себе и пропусков в ней хватало.

Альма матер его располагалась неподалеку от центра города, через дорогу от торговых рядов и Вознесенского собора; в трехэтажном здании на углу улиц Казанской и Большой. Здание желать лучшего не оставляло — со светлыми и просторными классными комнатами, лабораториями и актовым залом. Его без преувеличения в газетах и разговорах называли храмом науки. Правда в основе здания гимназии был двухэтажный большой усадебный дом тридцатых годов этого века конца — построенный на еще более старом фундаменте (Дима Спасский говорил что там сводчатые подвалы времен Екатерины и на кирпиче он видел клеймо 1780 года). Дом, несколько раз перестраивался — пока не стал частью главного корпуса.

Гимназия занимала большое здание строго облика — полуколонны по фасаду — типично «николаевский» дизайн, говоря языком будущего — желтая окраска стен, суровый, подтянутый, как старый солдат образ.

Вторая городская существовала не так долго — с 1871 года (почти столько же лет сколько было Сурову — отмечал попаданец). В том же здании был открыт и пансион. И создана была не как-то — а по именному указу государя Александра Николаевича — отца ныне царствующего Александра III.

…А ведь он помнит день его убийства! — что-то толкнуло Сергея прямо в душу.

На миг вернулась память прежнего обитателя тела увиденная как будто на экране монитора… Он — первоклассник вот этой гимназии… Колокольный звон, звуки заупокойных, убранный черным крепом портрет немолодого мужчины с бакенбардами в актовом зале… И строки из Иловайского «царь-мученик, ставший жертвой злоумышленников, боровшихся с высшей государственной властью… Смерть сразила государя кроткого, облагодетельствовавшего своими реформами горячо любимую им Россию и пользовавшегося безграничной преданностью своего народа». И разговоры — таимые от детей, но слышанные краем уха — мол довел царь до ручки не только мужиков — реформой шестьдесят первого года ободранных как липка, но и образованное сословие — которое поманил конституцией и парламентом, а дать не посмел… Еще шепотки совсем тихие — слышанные пару раз — что царь слишком не угодил большим людям и всей царственной семье — а бомбисты стали лишь слепым орудием. И еще — как напротив его дома пьяный в дым офицер-инвалид на костылях — в кое-как зашитом старом грязном мундире крыл покойника последними словами — мол даром уложил в Болгарии сто тысяч русских солдат, а братушки к австриякам да немцам переметнулись… И и что-то еще было — уже в памяти попаданца — со второй женой монарха — Долгорукой — связанное… Ну да то прошлый царь и прошлые дела… С нынешним как раз было всё в порядке.

Вечером того же дня как вышел из лазарета Сергей первым делом направился в актовый зал — где увидел другой портрет- мощного грузного еще не старого мужчины с бородой-лопатой. Память подсказала тогда что недолго тому царствовать — хотя обстоятельств конца в голове попаданца не нашлось. Вроде была какая-то авария на железной дороге? Убили? Или просто рано умер от пьянства — говорили-точнее писали в желтой прессе его времени — пил сверх нормы…

Но до царя далеко, а гимназия — близко — вот она — вокруг. Создана по указу и по по прошению земства — мол одной гимназии в городе мало. А старый бездетный хлеботорговец Луковкин выделил сто тысяч ассигнациями — другие еще добавили. Так что царь и не потратился. Купили особняк помершего губернского предводителя дворянства и перестроили — вот и гимназия.

…Трёхэтажное здание на высоком цоколе, с его глубокими подвалами и полуподвалами, несколькими корпусами, антресолями выходящими на задний двор этажами, с его странными углами и коридорчиками оставляло впечатление какой-то особой солидности и легкой тайны.

На фасаде альма матер — солидные чугунные фонари и потемневшие от непогоды и времени львиные морды.

На первом этаже были гардеробная, учительская, зал совета, библиотека, кухня, разные хозяйственные помещения — кладовки, библиотека с книгохранилищем — и учебные кабинеты.

На втором располагалась квартира Паровоза — как он про себя уже привык называть директора, основные классы, рекреационный зал с мраморными колоннами, гимнастический зал — по сути длинный коридор — в котором стояли разные спортивные снаряды и еще — учительская. (Кстати, а ведь толковая мысль — что начальник живет прямо на работе!) На третьем этаже были камеры (хм) — старших, столовая для пансионеров и рекреации, где занимались ученики выпускных классов.

В западной части здания была устроена парадная лестница, освещенная сверху стеклянным куполом. Актовый зал был красиво отделан мрамором, лестницы были сделаны из белого камня или дуба, «приборы — медные, паркет дубовый, парадные залы имели лепной декор».

На первом этаже кроме гардеробной расположены были разные служебно-хозяйственные помещения, учебные кабинеты и кухня. На втором — находились: квартира директора; основные классы; громадный двухсветный рекреационный зал с мраморными колоннами, за которыми помещались различные снаряды для гимнастических упражнений, и — мозг школы! — учительская. Другое крыло было занято второй гардеробной, лазаретом — по сути мини больницей- лично знакомой попаданцу — и квартирами инспекторов. А в нижнем, цокольном этаже размещались прачечная, служительская, склады и квартира эконома. Там же была еще одна маленькая столовая и разные хозяйственные службы — комнатка полотеров например (у них иногда здешние школотроны — ну и Суров — клянчили табак). А еще был флигель где жили служители и пара холостых учителей.

…Гимназия была не из худших.

К нынешнему 1888 — му году число гимназистов увеличилось до трехсот с лишним человек, а пансионеров — до восьмидесяти трех.

Пару лет назад по всей губернии гремел гимназический шекспировский кружок, руководителем и главным режиссером которого преподаватель живых языков Зиновий Зиновьевич Костров. Кружок занимался изучением творчества Шекспира и постановками отрывков из его трагедий силами гимназистов — но как-то все заглохло когда.

…Физический кабинет был оборудован на деньги купца Первой Гильдии Петра Степаныча Иноядова — о чем восторженно писали газеты. Хотели даже дополнить его астрономической обсерваторией, с вращающимся куполом — но тут щедроты его степенства Иноядова иссякли — остатков хватило на приобретение в Германии двух телескопов.

Двор образовывали два полукруглых двухэтажных строения с деревянными верхними этажами на аркаде белокаменных колонн. Между домами в аляповатом здании — гимназическая домовая церковь соединенная переходом с цокольным этажом.

На этом общие сведения закончились — больше ничего не приходило в голову — но может потом память бывшего хозяина еще что-то подскажет

…Он вспомнил со смутной тоской про солидную стопку тетрадей в своей тумбочке и табель с парой книг уложенный в ранец — по казенному образцу как и положено. И чернильница — плотно закрытая — увесистый стеклянный граненый шар…

…Когда он обдумывал свое попаданство в самом начале — то весьма боялся что выдаст себя неумением писать. Мало того что «яти» и «еры» — так еще писать надо было чернилами из чернильниц и перьевыми ручками.

Но как оказалось — и грамотность и умение водить пером у него сохранились от бывшего хозяина тела — видать всякая мелкая моторика и прочее хранится там же где основные инстинкты — позволяющие человеку дышать и правильно ставить ногу — чему всякие хитрые роботы-шагоходы так толком и не научились. Правда стоило ему задуматься о правописании — тут тебе и пропущенные «ижицы», и кляксы. Но старый навык автоматического письма по большей части выручал.

На каждой парте было специальное углубление для чернильниц. Не простых, а чернильниц-непроливаек. Сергей только читал о них и слышал, а теперь увидел воочию это простое, но толковое изобретение.

Чернильницы-непроливайки имели хитро устроенное горлышко, которое не позволяло чернилам вытекать наружу при опрокидывании и наклоне. Содержимое не проливалось на стол, а уходило в резервуар, в углубление загиба.

Мама — печаль кольнула его душу — рассказывала что у нее в школе были почти такие же — и шкодливые мальчишки обожали приносить утащенный на стройке карбид на занятия и кидать в чернила — с хихиканьем наблюдая извержение мини-гейзера. (Чернила портились, становясь бурыми) А еще так и норовили сунуть девочкам сидящим впереди косичку в чернильницу. Впрочем и девочки случалось шалили — мама однажды поведала как две ее подружки принесли в класс кошку и выпустили на уроке — и что из этого вышло…

Само собой промокашка — она же клякс-папир — была необходимым предметом, настоящей палочкой-выручалочкой — ее осторожно клали на свеженаписанное — чтобы не дай Бог не размазать чернила. Они дожили до его школьных лет — когда писали уже шариковыми ручками. Вроде и нужды в них нет, но лист рыхлой белой бумаги вкладывался уже и в тетрадки российского производства какое-то время…

Полагалось писать исключительно в тетрадях в косую линейку, чтобы выработать правильный наклон букв. А орудием труда гимназёров (как и прочих реалистов-лицеистов) были тонкие, деревянные, выкрашенные бежевой масляной краской палочки с жестяным наконечником-трубочкой, куда вставлялось перо. (А ведь он помнит такие — на почте — уже и Союз рухнул и «реформы», рвали то что от него осталось — а чернильницы с такими вот перышками были в ходу!)

… Кстати говоря, именно благодаря тому, что в детстве мы писали стальными перьями, у детей выработался хороший почерк. А еще терпение и усидчивость… — говорили на его памяти старые учителя.

Стальные перья были разной формы и даже размера. Перья подразделялись по номерам, писать полагалось строго пером № 11 (эти цифры были выбиты на пере). А еще были перья «лягушки», «пружинки» и другие. Были перья в честь Пушкина — с мини-барельефом. Были тонкие «рондо», широкие «номер семьдесят шесть» и даже отчего то «Скобелев» — в честь знаменитого генерала (С ним тоже была какая-то темная история). Писать таким пером было не просто. Острый кончик царапал бумагу, поскрипывая. Если нажимать на перо слишком слабо — оставляет на бумаге невнятный след, чересчур сильно — может порвать лист или сломаться. И как бы аккуратно не писал ученик, кляксы в тетради будут всегда.

Но он справлялся — справится и со всем прочим. В конце концов это последний гимназический год.

Он невольно вернулся памятью в недавнее прошлое — в первые дни тут.

…Из палаты его выпустили на следующий день после визита Бурачека и Локомотова — сперва Ардальон принес его китель, нижнюю сорочку, короткие подштанники и башмаки, а потом явился гимназический надзиратель — высокомерно-наглый, бесшумно ступающий (Барбович — подсказала память) и сухо предложил одеваться — указав на ширму.

…Шагая за Барбовичем бывший пациент попутно рассматривал гимназию — натертый дубовый паркет, побелка и темно бежевая краска — на стенах.

Пара длинных коридоров, и вот они поднимаются по широкой лестнице…

Белая дверь с начищенным медным номером — три

— Надеюсь вы не забыли что это ваше место? — ткнул Барбович в кровать в углу.

— Как будто… — произнес он про себя и уселся на кровать.

Он думал о товарищах Сурова, с которыми проводил долгие вечера в беседах, обсуждая книги и мечтая о будущем. Но как они его встретят? Не почуют ли чего неладного… Оно конечно многое можно будет списать на последствия невротического припадка — так вроде в этом временем называют то что случилось с ним…

«Не с тобой, а с Суровым! — кто-то ехидно поправил его мысли. Но ты то не истеричный мальчишка — тебе то что до страданий глупого слабонервного щенка? Перед тобой мир — старый мир — косный и беззащитный против человека знающего науку, политтехнологию и грядущее…» Он даже встряхнул головой, отгоняя эту странную и несвоевременную мысль.

Комната хоть и была просторна, но была заставлена кроватями — более менее аккуратно застеленными. Вот его кровать… Рядом его тумбочка, облезлый чуть покосившийся стул. У входа громоздится весьма немаленький и облупившийся шкаф — возможно помнящий еще времена нашествия Бонапарта. Он все это как будто узнавал и не узнавал…

Ну — все же уточним.

Осмотр имущества начал с тумбочки — на ней — стопки тетрадей и конспектов с упражнениями и задачами. Надзиратель и память не обманули — на первой же странице тетради обернутой темно синей бумагой значилось «Тетрадь» — а чуть ниже — «Ученика 8 — го класса Самарской 2й гимназии Сергея Сурова». Книжки тоже были тоже аккуратно обернуты да еще бумага была подклеена белыми и красными облатками — все по стандарту. «Математика». «Русская словесность для старших классов гимназий»… Латинский (божечки-кошечки!) Белицкого. Нидерле — «Грамматика греческого языка» с датой издания −1879 год. «Римские классики. Тексты с комментариями». Мда. «Лингва латина — нон пенис канина!»* — всплыл в его голове плосковатый юмор — только не припоминалось — из его времени или уже из этого? Аж две книги по Закону Божию — а вроде не помнит за бывшим обитателем тушки особой религиозности! Учебники по русскому языку — грамматика и хрестоматия Поливанова. Учебник географии Янчина и атлас Российской империи к нему. «Курс физики для классических гимназий» какого то Брунова… Сверху этого бумажного богатства лежали грубовато очиненный простой карандаш, деревянная потертая линейка размеченная в дюймах, вершках и «линиях» и вполне знакомого вида резинка-стирашка…

…Также в тумбочке на нижней полке имелась старая уже деревянная зубная щетка с изрядно вылезшей щетиной, почти пустая картонная коробочка с зубным порошком, роговая расческа и — тут он удивился от души — темно коричневый шматок — родное хозяйственное мыло! — в треснувшем блюдечке. Прямо таки вечные ценности — вспомнил он какую-то рекламу из своего времени

Заметив зеркало у двери, он подошел.

В стекле отразился изящный тонколицый высокий юноша, выглядевший моложе своих восемнадцати… Черт — ему точно восемнадцать⁈ Он прислушался к себе. Вроде да…

Высокий и довольно широкоплечий, с нежной кожей лица, которого еще не касалась бритва…

Кем бы ни был его предшественник, — не урод, не туберкулезник и не испещренный угрями хиляк. И мозги работают.

А что истерил из-за двоек и обид и в пролет кинуться хотел — так тут время такое — как правильно констатировал лекарь. Он вернулся к тумбочке — задумчиво повертел в руках карандаш. Надпись на ребре гласила — «В. Ф. Карнацъ № 3.» Вроде в России карандашей до революции и не делали? Вытащил зачем-то учебник по физике, листнул его… «Атом — мельчайшая неделимая частица вещества — для каждого химического элемента, отличающаяся от атомов других элементов своей массой. Атомы — частицы, которые нельзя создать заново, разделить на более мелкие частицы, уничтожить путём каких-либо химических превращений. Любая химическая реакция просто изменяет порядок группировки атомов…»… Улыбнулся невесело — уже учащиеся по этим учебникам успеют увидеть наглядное и яркое во всех смыслах опровержение этой школьной премудрости над двумя японскими городами.

…По коридорам прозвенели, громко дребезжа колокольчики в руках педелей — заканчивались уроки, а вскоре хлопнула дверь…

— Серж! — вскрикнул Полинецкий, бросившись навстречу. — Ты вернулся!

Словно разом проснувшись, остальные набежали, окружив попаданца. Восклицания где радость смешалась с удивлением заполнили комнату.

— Как ты? Мы так волновались! — спрашивал Тузиков, его глаза светились искренней радостью за друга

— Я за тебя свечку поставил в нашей церкви

— А мы уж боялись…

— Ты точно совсем здоров?

— Я в порядке, друзья… Спасибо, что ждали! — осторожно произнес он.

Товарищи начали делиться новостями — кто-то успел получить двойку, а кто-то — пятерку, у кого-то кузина выходит замуж и по этому случаю он идет в короткий отпуск.

— Я тут прочитал Спенсера! — воскликнул Сутанов смахивая пылинку с идеально пошитого мундира. — Обязательно прочти — он куда лучше этого древнего Бокля!

— Да ладно тебе с твоими философами — человек нервный припадок пережил! — это Тузиков. Вот — протянул он толстый том. Роман «Камчадалка»! Классическая же вещь! Не хуже Фенимора Купера! Сам Некрасов ее хвалил!

Сергей благодарно закивав — взял аккуратно обернутую в лист газеты книгу… Да — с газетами надо будет познакомиться — ну и с книгами. Про эту «Камчадалку» он и не слыхал в будущем!

В этот момент Сергей почувствовал себя как-то по особому легко — забыв о страданиях и опасениях. Его словно приняли в состав этого мира — не видя в нем ни безумца какого он в себе в начале подозревал ни невероятный феномен — каким он был. И уж точно — жертву бесовских козней как могли бы еще подумать в эту эпоху люди попроще!

…Слава Богу они не знают и не узнают — и никто не узнает! Улыбаясь и что-то произнося в ответ однокашникам Сергей зачем-то поклялся себе что никогда не раскроет эту тайну — не доверит ни дневнику ни самому близкому другу…

С каждой минутой он все больше раскрепощался, обращаясь к памяти Сурова и подстраиваясь под нее

— Теперь надо будет заняться латынью други мои! — заявил он. Особо заняться!

— Ох — латынь! — загалдели приятели. Несчастье наше…

— Знаете, — сказал он первое, что пришло на ум, — во время болезни я понял, как важно ценить каждый момент. Не надо бездельничать — время уходит безвозвратно!

Его слова вызвали одобрительные кивки и улыбки.

Разговоры вновь заполнили воздух смехом и дружескими поддразниваниями.

Но тут торжественную встречу нарушил педель Шпонка — именно так подумал попаданец об упитанном седом человеке в мундире не по росту — уже освоивший видать базовую память тела

— Прошения просим, Сергей Павлович, — сообщил он стоя в дверях — к вам матушка!

С тревогой Сергей заспешил за служителем

Вот нежданчик! На такое он не рассчитывал! Как ему себя вести черт побери? Не заметят ли чего? Говорят же что материнское сердце-вещун!

В швейцарской он увидел моложавую женщину как говорится со следами былой красоты, со светлыми волосами в перманенте и плоской шляпке.

В руке она держала черный ридикюль, заставивший вспомнить отчего то мультяшную старуху Шапокляк из детства, а в другой — корзинку накрытую ветхим полотенцем. Худощавая и довольно высокая, с бледным как мел лицом, она чем-то напоминала ему важную мышь

— Сережа — какое счастье! — воскликнула она обнимая и целуя попаданца в щеку. Мне сообщили что ты выздоровел!

Я уже хотела забирать тебя домой!

Как сообщила память — Лидия Северьяновна Сурова — в девичестве Карузина была женщиной как будто незлой, но упрямой и со строгими взглядами… А еще — что матушке нет и сорока…

— Мой дорогой, как же я переживала за тебя! — изрекла она, садясь в солидное кресло для посетителей. — Я привезла твои любимые пирожки с капустой и мясом и немного варенья. Надеюсь, это поднимет тебе настроение и поспособствует полному выздоровлению!

Сергей слабо кивнул, пытаясь изобразить на лице радость от встречи с матерью и гостинцев. (Черт — пирожки с мясом он ненавидел с тех пор как в юности жутко отравился уличным беляшом!)

— Большое спасибо, матушка! — выдавил он из себя.

— Ох — вижу ты еще не вполне оправился! — покачала она головой! Ваш доктор говорит что ты сможешь продолжать учебу! Но если ты не чувствуешь себя в силах — я могу потребовать отпуск для тебя.

— Нет, матушка, — бросил Сергей чуть испугавшись. Он пока не адаптировался к этому времени — и мало ли что заметят домашние? Я вполне здоров и мне и в самом деле нужно учиться! Я запустил себя и занятия!

— Ты знаешь, сын мой даже в самые трудные времена нужно помнить, что впереди всегда есть свет, — произнесла она, глядя на него с видом проповедницы. — Я верю, что ты сможешь преодолеть все трудности, которые встретятся на твоем пути.

Поговорив еще десять минут в таком духе она оставила его, поцеловав напоследок, и Сергей потащился обратно в камеру.

Пирожки и варенье он пожертвовал товарищам — вызвав неподдельный энтузиазм. А сам сперва почитал «Камчадалку» — не ради даже интереса, а скорее чтоб привыкнуть к орфографии. Затем — снова пролистал учебники и тетради…

А потом — когда все начали укладываться, он быстро лег и накрылся одеялом с головой, не обращая внимание на шепот товарищей.

Мыслей внятных не было никаких. Он не знал что делать. А что ему было делать? В книгах попаданцу полагалось удивляться, паниковать, плакать — ну или строить планы порабощения мира с использованием знаний из будущего. Но он мир порабощать не хочет… Предки его с поработителями в фельдграу боролись…

«Поживем-увидим».

Или как в неплохой книге американской писательницы будущих времен — «Я подумаю об этом завтра!»

И с этой фразой он и уснул на жесткой простыне…

Перед Сергеем отвлекая его от размышлений и воспоминаний появился Быков. «Брызгун» стал перед ним, важно моргая, и, наконец, изрек — явно смеясь над подопечным.

— Похоже пгидется вам помолитця у нас! Пгидется! — прокартавил он язвительно, повернувшись на каблуках, заковылял по коридору своей торопливой, семенящей походкой.

«Помолитця!.. — подумалось зло, так что стиснул зубы. — Погонят в церковь; а после молебна ни в каком случае не отпустят… Не положено! Да-сс — не положено-с! — по старомодному зачем-то повторил он с 'ерсом»

«Господи, воззвах к тебе, услыши мя…» — доносилось из отдаленного класса, где происходила спевка местного церковного хора.

«Вот принесли бы сейчас билет: теперь то можно уйти, можно вырваться!»

«Свете тихий, святыя славы…» — слышалось пение, И острая, щемящая грусть заползала в душу попаданца. Под стройные, протяжные звуки хора что-то подступило к горлу. Он конечно был крещен — крестился в начале девяностых повинуясь общему настроению — но там бывал в церкви раз в год да и вообще скорее был агностиком. Но вот сейчас… Может не без воли Небес он тут? Но что это в таком случае — испытание или искушение? Или от него чего-то хотят?

— Суров, почему за вами не пришли? — спросил, заставив вздрогнуть Барбович с традиционной гаденькой улыбочкой неслышно подходя на своих толстых пробковых подошвах.

Гимназисты терпеть не могли этого типа из мелких малороссийских дворян — с дубоватым лицом, иезуитским выражением глаз, скверной усмешечкой на тонких губах и кошачьей походкой. Сюда его перевели из полтавской гимназии — вроде из-за какой-то истории. Он был по натуре не педагогом, а скорее фискалом — обожавшим вынюхивать и высматривать и отдавался этому делу с каким-то извращенным сладострастием: подглядывал, подслушивал, шарил потихоньку в тумбочках и партах и вечно нашептывал что-то директору. Какая ему была в том корысть, впрочем было непонятно.

Курилов почтил его следующим куплетом в своей поэме «Гимназиада»:

Кури теперь оглядкой,

Иначе не моги:

Завел Барбович гадкий

На пробках сапоги!..

Барбович был грозой для своих учеников. Он учил во втором классе латыни и, по выражению Курилова, буквально «заколачивал мелюзгу колами». Вместе с Волынским и еще двумя-тремя учителями он принадлежал к разряду «мучителей», которые ставят пятерки скрепя сердце, а единицы и двойки — воистину как будут говорить сильно потом — «с чувством глубокого удовлетворения». Приходя из класса, Барбович показывал обыкновенно старшим гимназистам свой журнал, испещренный единицами, и хвастался перед ними строгостью, как подвигом на поле брани.

— Почему не пришли, а? — повторил Барбович. — Что-то странное — не находите?.. Отчего вас не хотят забирать домой?

— Почем же я знаю, Анатолий Проклович? — сумрачно буркнул попаданец, отворачиваясь от Барбовича.

— Хе-хе! Да уж вы не скрывайте, — продолжал Барбович, вонзая в Сергея прямо-таки полыхающий злорадством взгляд. — Что у вас дома делается, а? Здоровы ли ваши родители, а?

Барбович стремился отслеживать не только гимназистов, но даже их родственников чуть до седьмого колена. До гимназии дошли темные слухи о неурядице в семье Суровых, из-за которой он два года назад был отдан в пансион. Раньше он был обычным гимназистом и жил дома — но вот полтора года назад все переменилось. Помещение его в пансион возбудило в гимназии разные толки и сплетни, порядком измучившие Сурова — задолго до того как Сергей им стал. Одни говорили, что мать Сурова развелась с отцом, который пьет горькую и под пьяную руку хочет всех перерезать; другие шептали, что отец Сурова застал жену с любовником и избил ее до полусмерти, а любовника ранил из пистолета; третьи высказывали предположение, что Суров — незаконнорожденный и что поэтому ему неудобно жить в семье, ибо у него есть взрослая сестра, к которой де сватаются приличные молодые люди…

Все эти сплетни оскорбляли Сурова и заставляли его вечно держаться настороже. В нем развилось недоверие к товарищам, болезненное самолюбие, стремление уйти в себя и отгородиться от окружающих — в итоге приведшее к суицидальным мыслям и моральному упадку.

Попаданец вроде бы должен был относиться ко всей этой дребедени философски — но отчего то это его безотчетно раздражало и злило.

Как не особо чистые простыни пахнущие дрянным мылом и меняемое раз в неделю белье. Как грубый жирный суп в столовой и каша с салом. Как молитвы, напоминающие в устах законоучителя положенный на музыку устав караульной службы. Он встрепенулся — откуда ему знать про устав? Он слава Богу в армии в свое время не служил, откосив благодаря институту. Он учился старательно чтоб не вылететь — ибо срок его призыва пал на девяностые — да ни приведи Бог! — когда солдаты-дистрофики умирали с голоду прямо на постах, а головами их играли в футбол бородачи в южных горах! Да и в здешнюю армию, разумеется, не стремится.

— У меня дома ничего не делается, — глухо сказал он.

— Зачем же вас отдали в пансион? — молвил Барбович тоном следователя, который ловит преступника неожиданным вопросом.

— А зачем вам это знать? — не остался Сергей в долгу. Странно все же — отчего то копание в его жизни раздражало донельзя. Хотя какое ему вроде бы дело — человеку из будущего? Пусть думают что хотят!

— Хе-хе! — ехидно усмехнулся Барбович, наслаждаясь его недовольством и властью — пусть эфемерной над учеником. Попаданец молча повернулся к нему спиной и вышел в коридор.

* «Латинский язык — не хрен собачий!»(вульгарная латынь). Шутка, вполне возможно восходящая к средневековым студентам.