Горелом

2

Если бы человеческая речь обладала убойной силой хотя бы мелкой шрапнели, то древние стены Замка давно бы посекли бесчисленные выбоины и трещины.

— …Замок Тысячи Башен — самое главное украшение старой части город Белополя. По мнению историков, именно замок в свое время послужил центром, вокруг которого укрепилось поселение… — бойко тараторили справа.

— …считается, что первоначально была возведена всего лишь одна башня, но каждый новый владелец Замка считал своим долгом возвести дополнительную, выше соседних, так что за прошедшие века здесь выстроено по разным подсчетам… — неудержимо вторили слева.

И за спиной стрекотали безо всякой пощады, словно из пулемета:

— …многие из башен окутаны мистическими тайнами. Особенно замурованные и недоступные. Например, Чумная, название которой говорит само за себя…

Туристы перекатывались по обширной площади вокруг Замка как стайки разноцветных конфетти, гоняемых сквозняками. Исправно ахали, разевали рты и беспорядочно взблескивали фотовспышками.

Хмурый замок брезгливо щурил глаза-бойницы.

— Ева, наверное, задерживается, — Пьетр мялся рядом, озираясь.

— Да здесь она где-нибудь, — отмахнулся Ян равнодушно. — Надо будет, появится… Продолжай.

— Да, собственно, это все, — Пьетр смахнул выступивший на лбу пот безупречно свежим и выглаженным клетчатым платком, запас коих в его карманах не иссякал

Несмотря на осень припекало изрядно. Даже камни нагрелись. Ян с Пьетром устроились на обломке внешней стены, когда-то окружавшей Замок, а сейчас рассыпавшееся до отдельных фрагментов. Когда расширяли площадь, их не тронули, оставив в качестве декоративного элемента.

Прямо напротив паренек в средневековом костюме менестреля наигрывал на гитаре. Гитара была современная, но мелодия — переливчатая, подспудно будоражащая, — хранила привкус времен. Турист бросил купюру мимо шляпы, выставленной рядом с музыкантом, но парень даже ухом не повел, склонившись к своему инструменту.

— Эта мелодия называется «Я иду к тебе», — очередной экскурсовод подвел к менестрелю выводок разномастных туристов. — Ее сочинил двенадцать веков назад знаменитый Иан-бард, казненный позже Белым герцогом. Считается, что музыку свою бард посвятил жене герцога, которую тот также наказал, замуровав в башне…

Туристы, послушные мановению руки экскурсовода, с любопытством уставились на Замок, не заметив, как мимолетно скривился парень с гитарой. Музыка стала жестче и, пожалуй, враждебней.

— Современные композиторы восстановили мелодию по сохранившимся интерпретациям. В Белополе ее считают особенной, и она пользуется огромной популярностью…

Не то слово! В Белополе она звучала буквально на каждом шагу. Даже из мобильников и рекламных проигрышей.

Гитара вдруг резко смолкла, сбившись окончательно, и через минуту зазвенела уже совсем в другом ритме.

А вот Пьетра не так легко сбить с заданной траектории. Он занудно выложит все, что на его взгляд важно, даже если рядом пристроится импровизировать сам легендарный Иан-бард.

— Они, говорят, что давно ждали чего-то подобного, поэтому сразу распознали признаки.

Ну да. Сразу распознали.

— Генетическая память? — ухмыльнулся Ян. — Как у обезьян на змей?

— Просто в архивах все подробно описано. И «тяжкий стон камней», и «душный морок», и слабость, которую испытали люди, находившиеся поблизости. Еще ощущение песка в легких и черноту в глазах. И дурные сны…

Ян с любопытством покосился на собеседника. Несмотря на то, что тот производил перманентное впечатление чудака и растяпы, Пьетр временами удивлял вот такими вот пассажами с дословным цитированием.

— К тому же самый первый «вздох» люди слышали лет десять назад, так что многие присутствовали лично.

— Погоди… Ты же говорил, что наводнение случилось сто лет назад?

— То был другой цикл. После случившейся напасти отсчет идет заново. Новый начался уже в наши времена. По местным поверьям Замок должен «вздохнуть» трижды, но сроки между «вздохами» не оговариваются. А катастрофа происходит только после третьего.

— Что за ерунда, а?

— Ты хотя бы путеводитель по Замку читал? — неловко поерзал Пьетр, явно проглотив провокационное: «не говоря уже о серьезных исторических источниках?».

— Делать мне больше нечего, — величественно отреагировал Ян.

— В общем… Всем известно, что зло в замке сдерживают три магических клейма, которые поочередно лопаются, когда количество… э-э… зла переполняет… э-э…

— Выгребную яму? — предположил Ян, разглядывая, как недовольные парни в униформе обслуги Замка вылавливают металлическими сачками мелкую дребедень из колодца на замковой площади. Чем только туристы не пытаются привлечь лунных рыб, обитающих в его глубине! А уж на дне колодца, наверное, можно открывать филиал герцогского монетного двора.

Пьетр терпеливо вздохнул и продолжил:

— Это легенды, но… Говорили, что первое клеймо лопнуло лет десять назад и оттого жизнь в городе разладилась.

Ну, что жизнь становится хуже год от года уверены во всех городах. Даже без сторожевых замков. Обычно в этом обвиняют нравы и правительство.

— Ночной «вздох» стал вторым, так что остался лишь один… В замке подрабатывает смотрителем Аван Бугг. Он доцент Белопольской Академии. С ним нужно побеседовать.

— Ты сам-то уже беседовал?

— Ну… — Пьетр запнулся. — Я… заходил туда утром… только ничего не…

— Что ты мямлишь?

Он сглотнул и с усилием признался:

— Мне показалось там так неуютно, что я…

— Сбежал.

— Там плохо, — отозвался Пьетр тихо, пряча глаза. — В Замке сейчас как-то… — он пошевелил губами, честно подыскивая подходящее слово. Вздохнул, сдаваясь. — Мне кажется, что тебе лучше посмотреть самому.

Хм-м. «Неуютно…» А когда этот странный Замок производил впечатление уютного? Ну, разве что туристы, шалым галопом проносящиеся по его галереям и лестницам под стрекот экскурсоводов, не успевали ничего толком почуять. А местные-то давно обходят достопримечательность стороной… Ян попытался рассмотреть флюгер на Длинной башне. Предания гласят, что он показывает направление, в котором нужно ждать беды — врага или бедствие. Нет, слишком высоко. Не видно.

— Мам, а правда, что вон в той башне живет принцесса? — ребенок в красном комбинезоне требовательно ткнул обмусоленным комком сахарной ваты в сторону Замка.

— Правда, — женщина, болтавшая в сторонке с товаркой, даже не повернула головы.

— А правда, что к ней забраться можно только по ее косам? Ух, длинные должны быть! Мам, а можно мне тоже такие отрастить?

— На шампуне разоримся, — отмахнулась прагматичная мамаша.

Явно заскучавший очкастый, лысоватый мужчина, вооруженный фотокамерой последней модели, лениво озирался. Вдруг оживился, приметив валявшийся поодаль кожаный кошелек, заманчиво лоснившийся тугим боком. Мужчина торопливо стрельнул глазам вокруг, высматривая возможных конкурентов, но никто на его добычу, вроде не покушался. Он поправил очки, сделал шаг, другой…

— Эй! — окликнул Ян охотника за потерянными кошельками. — Не стоит это трогать.

Очкастый к тому времени уже наклонялся, якобы невзначай. От окрика дернулся, словно ужаленный. Даже камера, висевшая на ремешке на шее, подпрыгнула.

— Я… Я не… Кто-то потерял, я хотел… — бедняга мучительно покраснел и выпучил глаза за очками. — Если это ваше, то…

— Вам разве не говорили, что в Старом городе нельзя подбирать чужие вещи?

— Я хотел всего лишь завязать шнурок! — с достоинством заявил владелец камеры, совладав с замешательством. Краснота расходилась по щекам неровными пятнами. — Не понимаю, что вы от меня хотите…

— Посмотрю, что там за астма у Замка, — Ян нехотя поднялся. — Тебе идти необязательно.

Пьетр, обреченно потянувшийся следом, оживился, и лицо его прояснилось.

— Я найду Еву, а потом мы подождем тебя в «Сломанном роге», — воодушевленно пообещал он. — Ты не против?

Безусловно, против, но что это меняет? Мимоходом оглянувшись, Ян заметил, что очкастый турист, сунув руки в карманы, уже с самодовольным видом глазеет на паяцев, устроивших представление на краю площади. А оброненного кошелька возле его ног нет.

Вот ведь болван!

В непосредственной близи Замок производил впечатление пучка сросшихся исполинских и разновеликих мухоморов с вытянутыми вверх остроконечными шляпками, обступивших приземистый пенек — главный и единственный зал Замка. Потому что самого Замка, как такового, и не было. Имелось множество самодостаточных башен разной высоты, плотно усаженных друг возле друга. Не тысяча, конечно, но несколько десятков точно. От мелкой, не крупнее беседки — Ажурной, до высоченной — Длинной.

За века существования Замка ветры вылизали кладку так, что башни казались чешуйчатыми и взъерошенными. Правая от главного входа называлась Часовой, а левая, украшенная понизу каменными щитами, Баронской. Но в народе ее звали Скрюченной, потому что башня явственно клонилась островерхой макушкой к своей соседке.

— Обратите внимания на уникальные часы работы мастера Иво Златогрея. Копию часов мастер сделал и для Белопольской ратуши, но по неизвестной причине они так и не заработали…

— А это потому, что в замковые часы мастер вложил душу, а на городские уже души не хватило, — пояснил один из туристов своей соседке.

— Заплатили мало, вот и схалтурил, — возразил в ответ некто менее романтично настроенный.

— Ой, а правда, что в этих башнях водятся призраки? — слушательница протиснулась поближе к экскурсоводу.

— Правда.

— А мы их увидим?

— Не дай Бог, — с чувством пробормотал конопатый студент, из тех, что часто подрабатывали экскурсоводами. И внушительно добавил: — Повстречать призрака — к беде. Но если кому сильно хочется, то по ночам экскурсия по отдельному тарифу…

Обиженные невниманием часы переливчато отстучали одиннадцать.

Яна настойчиво потянули за рукав. Низенькая, востроносая старушка в шляпке неприязненно смотрела снизу. Отцепилась от рукава, стоило перевести на нее взгляд, и скрипуче сообщила:

— Я знаю, кто ты!

— Мы знакомы?

— Я вижу тебя насквозь, чудовище! — настырно продолжила старушка, наставив на Яна мосластый, тонкий палец, согнутый, как Баронская башня. — Ты приносишь несчастья! Зачем ты пришел туда, где дети?

Так. А это вам не улыбчивые журналистки. Эту так просто не стряхнешь.

— Простите, я спешу… — Ян попытался вежливо уклониться от указующего пальца и обойти старушку. Не тут-то было.

Она снова прочно вцепилась в его рукав, яростно зашипев:

— Не уйдешь! Я знаю тебя, проклятый!

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — процедил Ян сквозь зубы, косясь вокруг. На них стали оборачиваться.

— Я наблюдала за тобой! Ты смотрел на солнце и не жмурился! Я видела!

М-да, прокол…

— Ты! — заголосила старушка, впившись в рукав и второй рукой. Ее плетеная сумка ощутимо въехала Яну в солнечное сплетение. Он шарахнулся, бабка поволоклась следом. Зеваки оглядывались, пока явно веселясь. Наверное, приняли за неудачливого вора, покусившегося на собственность боевой старушки.

— Люди! — старухин голос набрал силы и невыносимой пронзительности. — Это он! Он! Горелом!

Приступ паники был мгновенный и сокрушающий. Ян дернулся словно зверь, попавший в капкан. К счастью, хватка пожилой женщины все-таки разжалась, вырваться удалось. Но переполох уже пополз, пока еще дымно тлея и готовясь полыхнуть.

«Что?.. Что она несет?.. Горелом?.. Кто?.. Где?!»

Ян цеплялся за чужие взгляды, словно за крюки, оставляя на них остатки самообладания. И не сразу понял, что очаг паники внезапно и резко переместился на другую часть площади.

— А-а! — заверещали там отчаянно и совсем не в притворном ужасе.

— Бегите!

— …там василиск!

— В кустах! Смотрите!

Люди растерянно заметались, закручивая цветные хаотичные воронки. Кто-то бежал прочь, кто-то звал полицию, большинство устремилось к источнику шума. Охотно завизжали девицы и закричали испуганные дети. Над всем этим бедламом зазмеился низкий посвист вперемешку с урчанием.

И впрямь василиск?

Про Яна и старушку мигом забыли. Воспользовавшись моментом, Ян ринулся к входу в Замок, и уже со ступней наблюдал, как раздраженные стражи порядка пытаются унять суету, шевелят кустарник и тщетно стараются обнаружить всполошившего всех монстра. Свидетели с готовностью указывали им в совершенно противоположных направлениях.

— Да ладно, — нервно пробурчали слева, — да откуда на площади василиск, да еще в такой час!

— А откуда тогда вон тот, окаменелый?

— Это статуя! Век уже там стоит. Трубадур с гитарой.

— С лютней.

Возле упомянутого трубадура, как ни в чем не бывало, маячила слегка растрепанная высокая шатенка с косой, невозмутимо стряхивавшая с одежды листву. К ней торопливо пробирался Пьетр.

А вот и Ева отыскалась. Как всегда в самый острый момент. При всей противоречивости их отношений, свои обязанности она исполняет исправно. А в обязанности ее входит охранять Яна от излишнего внимания кого бы то ни было. Чтобы, например, благодарные горожане не слишком усердствовали с изъявлениями благодарности.

Внутри было заметно прохладнее. Пахло пыльным камнем, старым деревом и красками и свежей мастикой. Пропущенный через витражную вставку над входом свет расплескался по полу цветными лужицами. Унылый дракон, выточенный в мраморных плитах пола, казался потрепанным и побитым молью. Под подошвами сухо хрустнули нанесенные снаружи песчинки и каменная крошка.

Так, служебные помещения, кажется, туда… Извини, дракон, наступлю на хвост.

— Обратите внимание! — гаркнули прямо над ухом.

Посетители, послушные команде, обратили взгляды к распахнувшему крылья грифону слева от лестницы. От возгласа, кажется, даже сам уставший грифон обратил на себя внимание и вспомнил, что «подобные существа ранее населяли заповедник и наводили ужас на всю округу…», а не сторожили таблички с запретом на курение, употребление в Замке мороженого, напитков, хлебобулочных изделий и подробным планом замка.

— …обратите внимание, что башни Замка помечены разными цветами. Зеленые — безопасные, желтые — условно безопасные…

— Как это?

— Вы можете туда пойти, если пожелаете, но администрация Замка не несет ответственности за вашу жизнь. Есть еще условно недоступные, помеченные синим и полностью недоступные, помеченные черным.

— Что значит «условно недоступные»?

— Это те, в которые вы можете проникнуть при некоторой сноровке или, скажем, наличии альпинистского снаряжения. Большинство из них доступны только через другие башни, некоторые из которых, в свою очередь, могут быть блокированы, — терпению экскурсовода не было границ. Они привыкли.

— Также есть закрытые и запретные зоны. Закрытые — перечеркнуты. Это временный запрет, в связи с реставрацией или научной работой, что ведется на территории Замка. Запретные башни помечены красным. Туда доступ строжайше воспрещен.

— А что будет?

— Все что угодно, — многозначительно пообещали в ответ. — Вот в прошлом году один умник отошел от группы, так его больше и не видели… Только до сих пор слышно, как он зовет на помощь из разных окон.

— Байка поди, — неуверенно усомнился любопытный.

— А вы вечерком заходите, когда народ разойдется — сами услышите.

Притихшие туристы сбились в кучку. Один-два боязливо попятились к выходу из Замка.

— За дополнительное вознаграждение вы можете нанять личного проводника! — понеслось вслед дезертирам.

Сплошной поток туристов рассеивался, затекая на лестницы и под арки. Посетители охотно заглядывали в Стеклянную башню — солнечную, приветливую даже по ночам, собранную из секций цветных витражей. Зато почти не ходили в Змеиную, хотя название свое она получила всего лишь потому, что возвел ее некий лорд Ужеед, победитель Царя Змей.

— А это одно из знаменитый «памятных» зеркал из Серебряной башни, — отстреливалась заученной заготовкой белокурая девица, в центре изрядной толпы слушателей. — Их изготовил в давние времена по заказу Тисового герцога легендарный маг Озлот, и в них при определенных условиях можно увидеть прошлое. Поначалу зеркало было одно большое, но позже герцог повелел разрезать его на части и раздарил врагам и друзьям, чтобы потом, заполучив обратно, выведывать их секреты…

— И что за условия?

— Теперь этого уже не узнать.

Тусклый серебристый обломок зеркальца в простой раме особого почтения не внушал. Отставший от экскурсии подросток глянул с любопытством и поцарапал краешек пальцем. Удалился явно разочарованный. Хорошо хоть жевательную резинку не прилепил.

…У каменного льва с отбитым ухом переговаривались двое служителей в форме. Тот, что повыше, с пшеничными усами, сердито ворчал:

— Опять, небось, полиция заявится, будут всюду нос совать.

— Работа у них такая, — нейтрально отозвался второй служитель, пожилой и приземистый, провожая неодобрительным взглядом шумную компанию школяров.

— Да оно понятно, только спасенья ж от них нет! Открой им то, открой им се. Я уж замаялся объяснять. В последний то раз ордер мне под нос сует, мол, распоряжение господина градоправителя! А по мне хоть самого Герцога!

— Ты это… про Герцога-то потише.

— Да я и ничего. Просто не понимают они, что хоть с чьего позволения, а все равно не все им вскроешь. Ну, допустим, Чумную башню они размуруют, коли так неймется. Их проблемы, да санэпидемстанции. А Черную как вскрыть? А уж про Беглянку я вообще молчу…

— Вот и молчи. Наше дело подневольное, куда скажут, туда и отведем. А новый следователь такой въедливый, что и в норы Мышиной башни влезет, чтобы своего маньяка сыскать.

— Ну, так я ж не против. Только и они пусть поймут!

Зоркий служитель углядел мальчика с пирожком и спикировал на жертву, как достойный продолжатель традиций «наводящего ужас» грифона:

— Сказано же — нельзя! — он выдрал недоеденный пирожок из рук оторопевшего нарушителя. — Опасно для жизни!

Пацан ошалело заморгал и торопливо сбежал, вытирая замасленные ладони о штаны. Пожилой служитель перевел гневный взгляд на Яна, не усмотрев в его руках опасных для жизни печеных изделий, смягчился:

— Вы что-то хотели?

— Я ищу Авана Бугга. Он сотрудник музея.

— Вам прямо, две лестницы вверх, одна вниз, через Перепелячью башню до Гнилой, там увидите, — служитель неопределенно махнул рукой, а сам засеменил к выходу, держа пирожок с осторожностью сапера, несущего гранату без чеки.

Теперь понятно, почему Пьетр не пожелал снова соваться в Замок. Словно перейдя невидимую, но отчетливую границу, Ян вдруг ощутил, как на него обрушилась странная тревога. Все, вроде бы, то же самое. Даже посетители прежние, бестолково бродят по переходам. Ну, разве что их стало заметно меньше, все сбились в стайки, и одиночек нет совсем. Но беспокойство не отпускало. Хуже того, оно разрасталось, растекаясь, словно отравленная кровь по жилам. Стало душно, воздух сгустился и почернел…

— Вам плохо? — обернулось чье-то участливое лицо.

Ян не слишком вежливо отмахнулся, грубо оттолкнув доброхота, и устремился прочь из полутемного зала, к свету, словно ошалевший мотылек. Вверх, по ближайшей лестнице… Рассохшаяся дверь поддалась тяжело, скрипнув коваными железными петлями. Солнце ударило в глаза. Рванувший навстречу ветер нес запах реки и бензина.

Несколько минут Ян стоял, судорожно вцепившись в каменный зубец барьера, огораживающего смотровую площадку башни, и пытался отдышаться. Даже здесь, наверху ощущение катастрофы, кромешного гибельного ужаса отпускало с трудом. Смотреть за спину не хотелось. Казалось, что вместо древних, незыблемых стен там обнаружится насквозь прогоревший остов, готовый рухнуть от малейшего дуновения.

…Снова скрипнула дверь, впуская хихикающую парочку подростков. Краем уха Ян слышал, как они разочарованно шушукаются: «…Ну вот, откуда его принесло, никто ж сюда не ходит?.. Пойдем лучше на северную башню?.. Там ветер!..»

А это которая из башен? Если судить по высоте и ракурсу, то скорее всего Мышиная. Щели кладки забились землей и там белели мышьи розы — размером с ноготь, исключительно колючие цветки.

Внизу рассыпался Старый город, откатившийся от подножия замка на безопасное расстояние. Маячила пузатая Колокольня, вздымал зубчатый свод Четырехглавый Дворец, с севера на восток текла река Серебряна, перехваченная скобой большого моста. Почти сразу за большим мостом река раздваивалась, огибая длинный, вытянутый остров. К основной части Старого города его пришивали стежки четырех мостов поменьше. Правда, один из них, знаменитый Звериный, недавно лопнул… Ян вздохнул, отводя взгляд. На противоположном берегу расползалась до горизонта новая часть Белополя, пригвожденная к набережной длинным шпилем городской Ратуши.

Белополь с высоты птичьего полета напоминал знак бесконечности, в каждой петле которого главенствовали с одной стороны — Замок Тысячи башен, с другой стороны — городская Ратуша, а большой мост схватывал этот бант пряжкой.

«…Да не уйдет он никуда!» — негодовали за спиной все громче. — «Небось, турист, вон как таращится…» Дверь сердито вякнула.

Ну что? Может, тоже пора делом заняться?

Ян с опаской вернулся в стылый полумрак замковых недр… Да, неприятно. Страх ушел, но осталось ощущение болезненной напряженности, будто касаешься гнилого зуба в воспаленной десне. Так и мнится, что сейчас прошьет болью, как током, насквозь. Но какое это все имеет отношение к нему самому?! Да, горелом чувствует беду, но ее уже не отвести. Она уже случилась. И горелом здесь бессилен…

В голове тупо и тяжело пульсировало.

В округлом зале, занимавшем все поперечное сечение башни, толклось совсем немного людей. Стрельчатые окна наверху пропускали свет строго очерченными потоками, и каждый из них в определенное время суток лучше всего освещал только одну картину на стене. Сейчас это был некий герой в бронзовом шлеме. Но зрители столпились у другого холста, где на небольшом, темном полотне скорчился среди камней угрюмого вида человек. Весьма неприветливая картина. Мало кому нравится, но всегда привлекает внимание.

— А что он делает?

— Душу ищет. Ведьма его душу скрала и запрятала в камнях, а потом сверху замок возвели и тысячу башен, чтобы обмануть того, кто за душой придет.

— Говорят, завладевший душой первого горелома, сможет кого угодно заставить полюбить себя.

— Не душой, а сердцем! Стоит предъявить заколдованное сердце своей пассии, и она не сможет тебя отвергнуть.

— Да оно уж усохло за века, что там предъявлять? — среди любителей легенд всегда находятся скептики. Вот сам факт наличия магии в чьей-то душе или сердце их не беспокоит, а его сохранность — пожалуйста!

— Ой, а я слыхала, что ведьма душу горелома с собой в могилу забрала вместе с кучей сокровищ! Надо только правильно угадать самую первую башню.

— Да тут почитай в каждой что-нибудь сыщется. В одной из башен точно схоронен выкуп за Невезучего герцога.

— А еще где-то по замку скачет золотой олень и летает золотая птица. Птицу нужно ловить на икру лунной рыбы, а чем приманить оленя — не знаю…

Нарисованный человек на старом полотне не желал сокровищ. Он, опустив голову, тяжело опирался на крестовину меча, косо вонзенного между скальными обломками. Безразличный ко всему, погруженный в собственные думы.

— Где-то я такой клинок уже видел.

— У егерей. У них кинжалы похожей формы, только размер меньше. Это традиция.

— Постойте… — кого-то в очередной раз запоздало осенило провести параллели. — Значит, егеря — наследники первого горелома?

— Он был охотником на нечисть. Так что в каком-то смысле — да. Егерям — компактную версию меча, гореломам — проклятие.

— Тоже компактное?

Гурьба посетителей потихоньку переместилась в сторону, изучая остальные картины и обмениваясь новыми способами быстрого обогащения за счет мифических Замковых сокровищ. За спиной усталого владельца меча зыбко и вечно тлел горизонт, обозначая мертворожденное утро. Даже освещенное солнцем, полотно оставалось темным.

Перед картиной задержалась только коротко стриженная девушка, показавшаяся Яну поначалу подростком. Она стояла, сцепив руки за спиной, и уставилась на картину, словно в окно. Не рассматривая полотно, а глядя внутрь. С печальной серьезностью.

— Они не хотят…

— Что? — машинально отреагировал Ян, не сразу сообразив, что девушка просто думает вслух. Но теперь он привлек ее внимание.

— По преданию любой из гореломов может снять свое проклятие, если спустится вниз и вернет свою душу, — девушка посмотрела искоса. — Вы слышали, чтобы кто-нибудь из них пытался это сделать?

Сам не зная с чего, Ян поддался на провокацию:

— Если б все было так просто, то разве остались бы на земле еще гореломы?

— А вы думаете, что каждый из них действительно мечтает снять свое проклятие?

— Любой нормальный человек захотел бы избавиться от такого дара, — Ян вдруг не без удивления осознал, что уклонился от прямого и однозначного ответа.

— Вы считаете их нормальными? — собеседница повернулась, глядела теперь уже прямо и испытующе. Глаза у нее были большие, прозрачные, но темные. Как глубокая вода.

— А вы — нет?

— Думаю тем, кому приходится вести подобный образ жизни, трудно сохранить душевное равновесие.

— У них же нет души… — Ян криво усмехнулся. — И вообще, это всего лишь легенда.

— Зачем гореломам возвращать себе душу? Чтобы позволить себе любить, не опасаясь погубить? Чтобы страдать, как все? Переживать, отчаиваться, верить? Гораздо проще считать это легендой. Избавляет от необходимости что-либо менять.

— Некоторые вещи невозможно изменить или отменить. Даже у обычных людей желание сберечь своих близких часто приводит к несчастьям. Особенно для тех, кого они так берегут.

— По-моему, все равно стоит сражаться за того, кого любишь. Вопреки обстоятельствам и проклятию. И у вас получится защитить его от любых бед. И в первую очередь от себя самого.

— Скажите это родителям, чьи дети умирают в хосписе.

— Я не скажу им это, — строго возразила девушка, резко выпрямившись и окатив Яна еще больше потемневшим взглядом. — Потому что им уже не нужны слова, а еще потому, что им это известно лучше меня. Они ведь не страшатся любить тех, кто обречен.

— Вы либо слишком наивны, либо… — «идиотка» перехватил на выдохе Ян едва не соскользнувшее в раздражении слово.

— Либо? — она чуть приподняла уголок брови. Услышала?

— Вы понятия не имеете о чем говорите.

— Не обижайтесь, но про вас я могу сказать то же самое.

Ян чувствовал, что вскипает. Голова болела все сильнее, а еще эта упрямая пигалица спорит с ним о сущности гореломов. И чего он вообще ввязался в этот дурной разговор?

Светловолосый, мосластый человек в вязаном свитере с кожаными заплатами на локтях, что топтался возле соседней картины и делал в пухлой тетради короткие заметки, уже некоторое время с любопытством прислушивался к разговору и, не выдержав, вмешался:

— А я бы сказал, что это замкнутый круг. Зачем гореломам душа, если они не испытывают неудобств от ее отсутствия? А если они страдают, то значит, душа у них уже есть и ее поиски бессмысленны.

Ян с девушкой переглянулись. Сказанное сбило гневный накал с обеих сторон, ссора угасла, толком не начавшись. Человек в свитере широко улыбнулся, сунул тетрадь под мышку и приблизился:

— Простите, что влез без спросу, но уж больно тема занятая… Вы напрасно считаете, что охотников разгадать тайну башен не находилось. Желающих спускаться вниз, на поиски хватало во все времена. Большинство не душу, конечно, хотели раздобыть, а сокровища. Даже я, грешным делом, не удержался…

— А вы что искали, тайны или сокровища?

— Как историку мне и то, и другое одинаково полезно, — обезоруживающе засмеялся собеседник. — А человеку запасная душа всегда пригодится.

— И как? Успешно?

— Обнаружили много любопытных артефактов, сделали несколько археологических и исторических открытий, но никаких бесхозных душ, увы, не нашли.

— Может, плохо искали?

— Трудно сказать. Всякие были искатели, даже из полицейских… Один молодой человек, по слухам, с ума сошел от разочарования. Но когда лет десять назад произошел несчастный случай, погиб человек, власти закрыли доступ вниз.

— Башен не так уж и много. А Замку много веков. Хотели бы что-то найти — давно нашли, — проворчал Ян несколько разочарованно.

— Дело ведь не в том, что и как искать, — тихо возразила девушка. — А в том, зачем вы это ищете.

Она повернулась и направилась к выходу. Легкая и неброская, удивительно уместная в этих сумрачных покоях, несмотря на джинсы и курточку. Сошедшая со старинной гравюры. Вот-вот растворится в тенях…

— Странная девушка, — произнес блондин, глядя ей вслед. — Часто приходит сюда, постоять возле этой картины. И грустит. Будто больного навещает… Эй, простите! — он взмахнул тетрадью, окликая двинувшегося в противоположную сторону Яна. — Туда посторонним нельзя, это закрытая часть комплекса.

— Мне можно. Я ищу Авана Бугга, он сотрудник Замка.

— Тогда поздравляю, вы его нашли. Чем обязан?

— Я Себастьян Хмельн, — веско произнес Ян. Это не произвело впечатления — мосластый продолжал глазеть вопросительно, похлопывая тетрадью по свободной ладони, поэтому пришлось копаться по карманам в поисках волшебного знака, открывающего все двери. И закрывающего надежду на приятное общение.

Когда-то металлические бляшки с грубой чеканкой подобные Яну носили на шее. Сейчас позволено, и даже рекомендовано, держать их скрытыми.

— Ах, вот оно что… Хмельн! — Бугг медленно заложил выпавший из тетради карандаш на прежнее место. — Понимаю. Да, мне говорили, что вы придете, просто я как-то… Мне казалось, что вы должны быть старше.

Ян нетерпеливо пожал плечами. Бугг недоверчиво прищурился:

— Ведь это вы сломали «волчий лед»? Это же было лет десять назад. Сколько же вам было?

Тринадцать. И вот уже десять лет он пытается забыть об этом, но всегда находится кто-то более памятливый.

— Расскажите мне, что тут у вас произошло, — прервал Ян нового знакомого, может быть слишком бесцеремонно.

— Пройдемте, — Бугг не обиделся. — Здесь неудобно разговаривать…

Чем, интересно, неудобно? К этому моменту никого, кроме них двоих, в зале не осталось.

Кабинет Авана Бугга располагался не в самих башнях, а в пристройке, втиснутой между двумя соседними. Половина отведена под книжные полки, шкаф и стол, остальное занято хозяйственными стеллажами, уставленными бронзовыми фонарями, глиняными кувшинами, алхимическими ретортами и прочим барахлом.

— Хотите кофе? Нет? А я только им и живу…

Закопченная до угольной черноты турка запузырилась кремовой пенкой. Плотная, ароматная жидкость беззвучно полилась в керамическую, украшенную горгульей кружку с отбитой ручкой. Выпуклые глаза горгульи полыхнули багрянцем, почуяв тепло.

— …вы ведь давно в городе?

— Больше двух лет.

— Ну, тогда особо останавливаться на историческом моменте я не буду…

— Можете его совсем опустить, — вставил Ян, но Бугг благополучно не услышал, поглощенный таинством «первого глотка свежесваренного кофе».

Ева тоже из кофеманов. Ее тоже бесполезно окликать, пока она пару глотков из чашки не сделает.

— Так вот, — Бугг блаженно прижмурил глаза, наслаждаясь напитком. — Замок впервые, что называется, трижды «вздохнул» еще во времена герцога Мирта Ясного. С перерывом в год-два. Жители не вняли предупреждению, но сразу вслед за третьим «вздохом» грянула чума, выкосившая почти весь город. Затем «вздохи» сопровождались нашествием варваров или воинственных соседей. Летописи сохранили упоминания о гражданской резне, голоде, лютых зимах. Короче, случалось всякое…

— Что эти «вздохи» вообще такое?

— Согласно легенде, Замок поставили чародеи, чтоб сторожить зло. Но иногда зло становится неудержимым, и наложенные магами оковы лопаются. Замок предупреждает о грозящей городу беде. Это сопровождается феноменом, который люди по простоте душевной назвали «вздохами»… Ну, вам, наверное, уже объяснили, в чем это выражается.

— Не так, чтобы я понял.

— То, что «вздохи» наносят физический и психический ущерб оказавшимся рядом людям — сущие пустяки по сравнению с тем, что даже после первого «вздоха» резко и в десятки раз возрастает всякая аномальная активность вокруг замка. Верите, но лет пятнадцать назад на весь Белополь приходился один Егерский дозор и едва ли десятка два егерей. Сейчас они занимают целое здание на площади Милосердия, да еще жалуются на нехватку кадров… И не зря жалуются.

— Раньше нечисти было меньше?

— До последнего «вздоха» горожане не то, что про злючки, полумраков или падальщиков не слышали. Вымры слыли большой редкостью… — Бугг рассеянно потер пальцами мордочку горгульи на кружке. Вздохнул с искренней горечью: — Я уж не говорю про то, что нравы среди горожан за последние лет десять испортились.

— Значит, первый всплеск случился лет десять назад?

— Около того.

— А что… из-за чего это вообще происходит?

— Трудно сказать. По одним источникам, все дело в людях, живущих в городе. Мол, они виновны в том, что зло множится. По другим источникам, всегда есть критический эпизод. Вот, скажем, предыдущий «вздох» связали с убийством юной Альбины Влас прямо в Замке.

— Можно подумать, раньше в Замке никого не убивали.

Бугг неопределенно повел плечами в растянутом сером свитере. Тот висел на его скорее мосластых, чем широких плечах, как на вешалке. Крупная вязка смахивала на кольчужные кольца.

— Или рассказывают, как некий молодой человек в поисках то ли сокровищ, то ли ведьминой тайны, спустился слишком глубоко в недра Замка и разбудил там нечто ужасное… Говорят, он вернулся на свет безумцем. А по третьей версии, это случилось из-за того, что в Замке убили горелома.

— Что?

— Вашего предшественника.

— Я слышал об этом, но…

— Не стали вдаваться в подробности? Понимаю.

И что он, собственно, понимает?

— …но горелома убили не в замке, а там, в парке, — Бугг неопределенно махнул рукой. — Так что эта версия мне кажется маловероятной.

Можно подумать, что две предыдущие настолько достоверны, что сомнений не вызывают. Ян устроился поудобнее на жестком кресле. Разговор требовал терпения.

— А сейчас кого-то снова убили?

— Поговаривают, что нынешний маньяк поселился в Замке. Ну тот, про которого в газетах… Это, кстати, возможно. Еще когда погибла девушка, полицейские предполагали, что убийца мог затаиться где-то здесь. Башен много, за всеми не уследишь.

— Нашли кого-то?

— Нет. Зато потеряли бригаду детективов. Иногда мне кажется, что башни сознательно играют в прятки. Людьми.

— Не боитесь?

— Замка? Я привык к нему. А убийца предпочитает хорошеньких девиц. Зачем ему пропахший нафталином и пылью буквоед? — Бугг печально усмехнулся, нехотя поставив чашку на стол.

Помаргивает лампа, словно факел, оживляя тени на грубой кладке и самодельных полках. Сильно пахнет кофе, но еще сильнее — временем. Тем самым, что застывает в древних стенах. С привкусом камня, крови и усталости. Очень хочется наружу. А еще хочется кофе, но теперь уже как-то неудобно просить.

— Что может произойти с городом? — Хватит уже исторических экскурсов, пора переходить ко дню сегодняшнему.

— Трудно сказать. Вряд ли мор, или снова кочевники… Бывали эпизоды, когда обезумевшие горожане тысячами бросались друг на друга, вырезая соседей с чадами и домчадцами. Случались землетрясения. А последнее наводнение? Далеко не буйная река Серебряна разлилась за пару часов. Люди тонули прямо в своих постелях, не успев даже толком проснуться. Или вот, однажды лес за ночь поглотил целый пригород.

— Как лес мог завладеть городом?

— Ну, в хрониках есть упоминание, что горожане и тогдашний Герцог сильно разозлили лесной народ. Белополь, особенно его старая часть, удивительное место. Тут возможно все, даже противоречащее законам природы. Именно поэтому здесь маги построили сторожевую башню, давшую начало Замку.

— И многие в это верят?

— После первого «вздоха» цены на жилье в Старом городе упали в несколько раз.

— Чем могу помочь я? Я не чувствую пока ничего особенного… — Ян задумался, потому что сказанное было не совсем правдой. Пришлось поправиться: — Я не чувствую ничего такого, на что мог бы повлиять.

— Возможно, городские власти от отчаяния обратились к вам, потому что люди волнуются, а что с этим делать никто не знает… Невозможно точно предсказать, откуда придет беда до последнего «вздоха». Замок словно дает горожанам шанс исправить нечто, прежде чем предоставить их своей участи.

— Тогда пусть городские власти обращаются к людям. Мол, живите дружно, любите друг друга, не обижайте ближних, и город обойдет лихая доля.

Кажется, Бугг слегка смутился, покосившись на Яна, и осторожно поинтересовался:

— Э-э… а вы телевизор часто смотрите?

«Делать мне больше нечего», — захотелось Яну снова отозваться с величественно, но уж больно выражение лица у Бугга было занятное.

— Редко. А что?

— Так они обращаются. Практически, каждый день. К горожанам.

Хм… Желание глотнуть кофе стало навязчивым. Ян косился на Буггову кружку со все возрастающим интересом. Казалось, даже горгулья на ее боку забеспокоилась и поплотнее обвила хвостом ручку.

— Это обращение к горожанам может помочь? Случалось вообще хоть раз, что беда отступала?

— Да, бывало… — Бугг задумчиво и серьезно кивнул. — Нечасто… Я бы даже сказал, крайне редко, но после трех предупреждений не происходило ничего. И объяснений этому современники не сохранили. То ли за давностью лет свидетельства утеряны, то ли они сами не знали, как так получилось, что они сделали верно, или, наоборот неверно… Вот, скажем, лет семьсот назад во время правления Тэйны Белоголовой, горожане готовились, что их сметет армия «кроветочцев». Они знали, что обречены. Там, где твари являлись, не оставалось живых. И хоть горожане собирались обороняться до последнего, надежды не было… Но «кроветочцы» обошли город стороной и сгинули в лесах… Почему? Никто не знает до сих пор.

Ян побарабанил пальцами по столу, пытаясь отвлечься улетучивающегося, но все еще ощутимого аромата кофейных зерен. Обвел взглядом комнату с рассеянным любопытством. Запыленные фолианты, потемневшие от старости, забытые вещицы, паутина и скука… А он еще раздражается по поводу своей работы. А как это, дни напролет копошиться в затхлых углах, будто моль?

— Вы в Замке давно работаете? — Ян отвел глаза и заодно сменил тему.

— Пришел сюда еще студентом.

— Значит, знаете про Замок все?

— Ни в коем случае. Все про Замок неизвестно даже населяющим его призракам. Посетителям доступна едва ли пятая часть комплекса. Мы, работники Замка, знакомы примерно с половиной башен. Еще о нескольких имеем представление, но соваться туда не станем. Об оставшихся можем только гадать. Но понимаю, куда вы клоните…

— К самой первой.

— Казалось бы, проще простого найти ее, — Бугг вздохнул сокрушенно. — При современном развитии науки. Пара проб и анализов — и готова докторская… Увы. Все башни с тех пор поменяли имена, а на масштабное исследования, как всегда, нет ресурсов. Да и кому это надо, кроме вас или, скажем, меня? Впрочем, энтузиасты старались. Есть даже ряд работ, доказывающих, что первая — это Соколиная, или Веретено, или Трехоконная, которая больше всего похожа на мельницу, или Камнелазка, потому что скала под ней неспокойная… Так много версий было за века!

— Фундамент неспокойный? — машинально переспросил Ян, пытаясь переварить поток информации. Вот почти три года живет возле Замка, а знает про него постыдно мало.

— Да, есть такая легенда. Мол, земля не желала принять тело ведьмы, вот с тех пор и сотрясается. Впрочем, по другим источникам под Камнелазкой поселился каменный червь, который жрет скалу. Так что если могила ведьмы была там, то червь о ней позаботился.

— Так ее действительно похоронили?

— У всякой легенды есть свое начало. Ведьму похоронили возле родника, у заброшенной мельницы, хотя сомневаюсь, что прижимистые горожане насыпали ей полные карманы сокровищ.

— А что известно о том, кто ее убил?

— Ничего. Может, он ушел живым и невредимым. Может, его казнили, а тело, скорее всего, бросили в реку. Слишком давние события обросли домыслами.

— А то, что эта девушка говорила про проклятие… Может быть правдой?

Бугг снова понимающе посмотрел на Яна:

— Да… Вас должно это интересовать.

— С теоретической стороны, — не стал он отрицать.

— Вы не хотели бы избавиться от своей участи?

— Нет, — солгал Ян слишком быстро.

Опустив глаза, собеседник с некоторым смущением вращал кружку на столе, накрыв ее большой ладонью. Горгулья то прятала, то высовывала черный клюв между испачканными чернилами пальцами.

— Простите, наверное, мне не следовало спрашивать. Я понимаю, это бестактно, но мне никогда прежде не доводилось встречать никого, подобного вам и…

Звучит воодушевляюще.

— Вы морщитесь, — констатировал Бугг огорченно. — Наверное, подобные разговоры вам неприятны? Или вы устали от них?

— Да с чего вы взяли? Не так много людей знают о моей сущности, и они не задают вопросов. Просто не надо говорить об этом, словно о неприличной болезни.

— Извините… — повторил удрученно Бугг.

— Так это правда?

— История гореломов не описана даже в хрониках. Никому наверняка не известно, что кто-то из них… из таких, как вы, избавлялись от своего проклятия… То есть я хотел сказать дара… — Бугг окончательно смешался, живо схватившись за спасительную чашку и попытавшись отпить. Чашка оказалась пуста. Почерневшие глаза горгульи блеснули, отразив огни светильника.

— Но отсутствие свидетельств, вовсе не означает, что это невозможно. Я слышал, что прежний горелом пытался разгадать загадку Замка. Не знаю только, удалось ли ему. Правда, он плохо кончил… Вы ведь не собираетесь тоже… Нет?

«… раньше мастера в игрушки вкладывали частицу своей души. Тот, чья душа добра и жизнелюбива, и игрушки делал веселые, дети их обожали. А ворчуну удавались игрушки только мрачные. Случались и вовсе опасные, если их создатель озлобился или болел. Вот и вымры не зря предпочитают именно игрушки. Их творения нарядны, да пусты, потому что вложить нежити в них нечего. Зато у того, кто поднимет такую безделку, она душу вмиг высосет…»