Горелом

8

Казалось, что уже глубокая ночь, а на самом деле — солнце едва село. Любые часы в башнях сходили с ума, свет из окон и бойниц бессовестно лгал, так что сверяться приходилось разве что с внутренним хронометром, а уж его-то Замок сбивал с толку в первую очередь.

Вечер за стенами Замка прикидывался пафосным батальным полотном. Небо пылало траурным багрянцем, низкие рваные облака налились светящейся кровью поверженных и сброшенных за горизонт демонов. Силуэты костей-башен пили из воздуха тьму, чернея все гуще. Воздух пах горячим железом и дымом.

Площадь не пустовала, по окоему особенно плотно клубясь вечерними гуляками, но в привычном вечернем оживлении чувствовалось странная ущербность. Сгинули зазывалы ночных клубов. Сиротливо маячили в стороне составленные в шалаш декоративные знамена с гербами, которые обычно используют в «рыцарских» представлениях. Возле них, подперев щеки, сидел скучающий угрюмый трубадур в цветной куртке и потрепанных джинсах. Прямо напротив служители затирали большую бесформенную черную кляксу на камнях. То ли вымра прикончили, то ли крупную «злючку» раздавили.

Ян, щурясь и приноравливаясь к другому освещению, озирался. Стоило пересечь границу башен, как силы разом истаяли. Голова разболелась так, что в глазах темнело и сумерки упрямо представлялись глубокой ночью. Вот бы сейчас лечь и завести глаза часов на двадцать…

И чтобы никто не вспоминал его имя.

— …Хмельн? — донеслось немедленно из-за спины. Кажется, это подала голос Шатенка. — Верно, он был с нами. Вон же он!

Да, Ян давно уже подметил, что его имя, произнесенное вслух в любых обстоятельствах, сильно способствует возрастанию градуса головной боли.

— Себастьян Хмельн?

В черепе словно взорвалось ядро, набитое картечью.

— Правильно, — переждав всплеск боли, подтвердил Ян пасмурно, рассматривая пару приблизившихся полицейских.

Формы на них не было, но ошибиться невозможно даже и без предъявленных обоими удостоверений. В свою очередь полицейские рассматривали Яна. А на всю троицу с любопытством уставились замешкавшиеся на лестнице Капп с коллегами, Ева с Пьетром, и сам Замок.

Вот без вранья — Яну вдруг показалось, что Замок пристально смотрит только на них. Или кто-то наблюдает из его окон.

— …пройти с нами для беседы по поводу гибели Эльзы Маурис, — губы полицейского шевелились, но слова вплывали в сознание совершенно несинхронно и с изрядным запозданием.

Кто это? — хотел было уточнить Ян, но даже через усталость знакомое имя растопырилось ледяными иглами. А ведь надо было еще достоверно изобразить хотя бы недоумение.

— Это арест? — глупый киношный вопрос скользнул с губ еще до того, как разум перехватил инициативу.

— Мы надеемся на ваше добровольное сотрудничество.

И эти туда же… Все же властям города стоит пересмотреть свои представления о сотрудничестве и разъяснить момент добровольности.

— В Департамент? — Ян с отвращением представил долгую поездку через мост в новую часть Белополя.

— Нет, господин следователь ждет вас в Караульной башне.

Острый клык Караульной, которая формально тоже включалась в комплекс Замка, но стояла отдельно, высился в самом конце площади, там, где раньше размещались южные ворота. На втором этаже узкое окно тлело красным.

Ну, хотя бы недалеко…

Мельком обернувшись, Ян вдруг заметил, что через площадь спешит знакомая, стройная фигурка рыжеволосой девушки, сбавляет шаг, замирает, провожая Яна и его эскорт внимательным взглядом.

Эх, зря он надеялся, что на сегодня с башнями покончено.

Впрочем, эта оказалась обжитой изнутри, залитой электрическим светом (а красноватый оттенок давали шторы на окне), обставленной строго, но вполне комфортно для работы. Ее давно присмотрел для своих нужд городской полицейский патруль, и частенько постовые забегали сюда греться в ненастье. Они и сейчас переговаривались внизу.

На втором этаже имелся стол, стояли стулья, одно кресло, отключенный компьютер и работающий электрический чайник, через пять минут после прибытия Яна возвестивший о распиравшем его желании поделиться вскипевшей водой.

Вот кого здесь не было, так это обещанного следователя. Сопровождающие вежливо указали Яну на стул и оставили в обществе негодующего чайника. В его металлическом боку отразилась Янова искаженная физиономия. И выражение ее было на редкость подходящим как его настроению, так и переживаниям чайника.

— Прошу прощения! — двери на второй этаж башни не было, закругленная лестница плавно вплывала прямо на перекрытие пола, поэтому человек появился неслышно и незаметно. — Непредвиденные обстоятельства задержали.

Может, Ян просто задремал под сипение чайника? И вздрогнул, услышав неизменное:

— Себастьян Хмельн, я полагаю?

А ведь этого невысокого мужчину в сильно мятом коричневом плаще он уже встречал. Там, на Ольховой улице, возле дома, где нашли убитую девушку.

— Меня зовут Максимилиан Гбор.

Чайник облегченно затих, словно пес, учуявший хозяина.

— Хотите чаю? — мятый плащ еще качался на гвозде за дверью, а следователь уже переместился к столу и ловко извлек из ящика две чашки.

Чаю Яну не хотелось, но отчего-то вспомнился Бугг с его гостеприимством и кофе, от которого визитер также опрометчиво отказался поначалу. Да и захотелось на что-нибудь отвлечься.

— Да, спасибо.

Жидкость забулькала уютно. Чашки задышали белесым парком, и сразу стало ясно, что в башне вовсе не так тепло, как казалось. И становилось, вроде, еще холоднее.

Что ж, озноб — верный признак беспокойных нервов. А нервничать есть из-за чего.

— Пейте, пейте, — посоветовал временный хозяин башни, устраиваясь напротив и баюкая ладонями свою чашку. Руки у него оказались большими, крепкими, с узловатыми, заметными суставами. — А хотите, пряников?

Только пряников еще не хватало.

— Это надолго? — сухо осведомился Ян.

— Смотря, как пойдет наша беседа.

— Мне нужен адвокат?

— А у вас есть? — бесхитростно поразился следователь и тут же смешался: — То есть, простите… Просто мне казалось, что…

— Я полноправный гражданин, — ледяным тоном напомнил Ян. — Во всяком случае, был до сих пор. Что-то изменилось?

— Да ни в малейшей степени! До суда у нас все полноправные граждане!.. — кажется, Гбор не дождался от Яна подходящей реакции, потому что смущенно кашлянул: — Еще раз простите, неудачная шутка. Вы, конечно, можете позвонить адвокату, если желаете, но пока я хотел всего лишь побеседовать с вами, так сказать, без протокола.

— И для этого вам понадобилось присылать за мной двух сотрудников?

— Вы так тщательно избегаете встреч с полицией, что иного выхода у меня не было.

— Я избегаю? — на этот раз Ян удивился вполне искренне.

— Вы ведь живете на Ольховой улице? И в курсе того, что там произошло. Но отчего-то сотрудникам Департамента до сих пор не удалось встретиться с вами для обычной формальной беседы, когда они опрашивали ваших соседей. Вас трудно застать, верно?

— Чепуха. Любой более-менее ответственный представитель городских служб знает способ со мной связаться.

— Вот мы и связались.

— Так вы хотели побеседовать по поводу той девушки на Ольховой улице?

— И об этом тоже. И о Колокольне с Вороньим гнездом. И в особенности, об Эльзе Маурис, которую обнаружили сегодня утром в парке за Замком.

— Какое несчастье, — Ян фальшиво изобразил потрясение. — Что с ней случилось?

— Как и все остальные девушки, она погибла от удара кастетом в висок. Правда, есть некоторое отличие. Если с прежними жертвами убийца обходился очень аккуратно, обстоятельно подходя к оформлению места, где они будут найдены, позы и даже складок одежды. То в последний раз он действовал, похоже, наскоро импровизируя.

Очень голова болит, будто это ее ударили кастетом. И очень спать хочется. Ян с большим трудом пытался сосредоточиться. Тоже крепко стиснул чашку обеими ладонями, надеясь, что, обжегшись о ее горячие бока, взбодрится.

— По поводу Колокольни меня уже допрашивали. Я рассказал все, что мог. По поводу девушки на Ольховой ничего не могу сказать. Я знаю не больше остальных.

— Но ведь вы, случалось, пользовались той же тропой?

— Несколько дней я там не ходил, так что мне повезло. Что касается Гнезда, то понятия не имею, о чем вы говорите, — лицемерно сообщил Ян. — Как и по поводу этой самой Эльзы. Кто она? — Попробуем отбиться, может, и прокатит.

Следователь медленно покачал головой:

— Нет. Неплохое начало, но… Нет. К сожалению, отрицать ваше знакомство с Эльзой бессмысленно.

— Почему?

— У нас есть свидетель. И, кроме того, вы сами свидетельствуете против себя.

— Какой еще свидетель?

— Брат девушки видел, как вы уводили его сестру. Он сказал, что видел вас также в «Сломанном роге», а там по описанию вас опознал хозяин заведения.

— Он мог и перепутать. И вообще, что это за брат такой, который позволяет своей сестре уходить ночью с незнакомцем?

— По его словам, Эльзу берегли змеи, так что никто не мог обидеть ее. И мы вполне допустили бы, что брат девушки обознался, но… Уже установлено, что незадолго до смерти метка змеиной невесты была снята с Эльзы. А это мог сделать только один человек. Причем незадолго до ее гибели.

Ян прикрыл глаза, делая вид, что пытается избавиться от раздражающего света ламп. На самом деле он пережидал приступ головокружения.

— Пожалуй, я все же позвоню адвокату.

— Если желаете… Но тогда потребуется соблюсти массу формальностей, а я всего лишь хотел поговорить с вами. Скорее, неофициально. Все сказанное вами сейчас все равно не будет иметь законной силы.

— Тогда, может, разойдемся?

Следователь вдруг отставил свою нетронутую чашку. Отражение лампы завораживающе закачалось в янтарном чае, как теплое миниатюрное солнце.

— Эта тварь ходит по улицам города, — Гбор свел пальцы в замок, положил руки перед собой, и говорил проникновенно, глядя прямо Яну в глаза: — Я хочу ее найти. Пока единственный крючок, которым мы можем его зацепить — это вы.

Ян чуть было не поддался на эти трогающие душу интонации. Но вовремя спохватился, что душа таким, как он, согласно легенде не полагается.

— Скажите, а вы прицепились ко мне только потому, что я заметная фигура? Ведь в указанных вами местах бывают тысячи людей. И наверняка среди них есть те, кто бывал, как и я, везде. Даже в парке, где погибла Эльза. Или у вас есть еще соображения?

— Есть.

Не иначе, как от усталости у Яна помутилось в голове, иначе с чего вдруг он брякнул:

— Вы про записки?

— Откуда вы знаете? — такой мирный с виду следователь хищно подался вперед, подтянув руки и словно готовясь опереться на них перед прыжком.

Тьфу! Это ж надо было так… Сдать Дину?

— Рассказала одна… знакомая.

— Кемень Дина, аспирантка Королевской Академии Белополя, с которой вы общались тем же вечером, когда была убита Эльза Маурис, — следователь разрешил его сомнения еще до того, как они окончательно оформились. — Ее тоже опознал хозяин «Сломанного рога». Вы расстались с ней еще до встречи с Эльзой?

— Я разве подтвердил, что встречался с Эльзой?

Следователь терпеливо вздохнул и вернулся к прерванной теме:

— Расскажу я вам лучше про записки… Раз вы уже о них наслышаны. Ибо они тоже представляют собой нечто любопытное, если здесь уместно такое определение. Они написаны от руки… И почерк не ваш, — усмехнулся Гбор мимоходом. — Скажите, кто в наш век детективных сериалов решится оставлять на месте преступления написанные собственноручно записки? Только тот, кто либо уверен в своей безнаказанности, либо придает ритуалу особое значение. Убийца оставляет записки на самом виду. Обычно в ладони жертвы.

У Эльзы были очень изящные пальцы… Ян вспомнил, как бумажка вываливается из ее сжатой испачканной ладошки.

— …в случае Эльзы Маурис записка лежала чуть в стороне, но тело явно переворачивали. Поначалу мы решили, что убийца ассоциирует себя с жертвами. Но…

— Но?

— Я думаю, что по большому счету дело не в жертвах. А в том, для чего они и кому они адресованы.

Яна передернуло. С усилием он поднес чашку ко рту и отхлебнул. Чай давно остыл, но обжег язык, словно кислотой.

— Значит, меня вы все же не обвиняете?

— Допустим, окончательно исключать и такой вариант я бы не стал. Алиби у вас не на все случаи.

Ян даже опешил в первый момент. Потом отставил чай и демонстративно скрестил руки на груди, попытавшись придать себе уверенности. Психологи говорят, это помогает.

— Вы понимаете, что убивать, кого бы то ни было, для меня просто не имеет смысла? Во всяком случае, подобным образом… — снова усталость завладела языком, опередив здравый смысл.

Следователь тоже отодвинул чашку остывшим напитком подальше, покопался в карманах и извлек сильно потрепанную пачку сигарет «Златобор». Нужно таскать ее не одну неделю, чтобы яркий золотой герб истерся до призрачной лунной желтизны.

— Сложно сказать, — Гбор слегка усмехнулся, вытягивая из прорехи сигарету. — Я мало что знаю о гореломах, но, как большинство людей уверен, что все они немного не в себе. Извините.

Ян передернул плечами, надменно промолчав. Гбор несколько мгновений изучал добытую сигарету, потом жестко произнес:

— Я знаю, что вы были с Эльзой Маурис незадолго до ее смерти. И если бы допускал мысль, что вы непосредственно виновны в ее гибели, я бы арестовал вас сию же минуту, несмотря на вас статус и заслуги перед городом.

— Так что же вас сдерживает?

— Не думаю, что вы убийца. Но я чувствую, что так или иначе вы связаны с этим безумцем. Однако, пока не могу объяснить как… Он чего-то хочет от вас, или от других, но вы для него являетесь не проходной фигурой. Поэтому не обессудьте, но с миром я вас не отпущу и в покое не оставлю. Помогите мне, если сможете. Так будет лучше для всех.

А с чего мне что-то скрывать? — раздраженно подумал Ян. — В конце концов, я действительно не «проходная» фигура. И буду рад, если урод, убивший Эльзу, понесет наказание.

— Я с удовольствием вам помогу, — соврал он. Ни малейшего удовольствия Ян не испытывал. — Тем более, что меня тоже отнюдь не радует избыток внимания к моей персоне ни с вашей стороны, ни со стороны этого… психа, кем бы он там ни был. Но было бы неплохо все же понять, что, по-вашему, я должен вам рассказать?

— Все.

Ян выразительно приподнял брови, и Гбор понятливо поправился:

— Все, что на ваш взгляд имеет хоть какое-то отношение к делу. Может, вы видели что-то странное? Замечали необычные вещи и события? Есть люди, которые хотят вам отомстить, напугать, желают вам зла?

— Да. По всем пунктам. И странное, и необычное, а уж про зло в мой адрес, кажется, говорить излишне… Вы не забыли, с кем имеете дело?

Сыщик вздохнул. Закурить он даже не пытался, бесцельно вращая сигарету в узловатых пальцах. Машинально постучал кончиком по раскрытой ладони, стряхнул высыпавшийся табак и предложил:

— Начните с девушек. Вот, возможно, вы видели фотографии в газетах, но здесь они лучше… Взгляните. Вдруг, вспомните хоть кого-то.

Фотографий было шесть. Наверное, к прежним пяти прибавилась жертва с Ольховой улицы. А Эльзиного снимка не было… Это хорошо. Эти шесть были для Яна посторонними, незнакомыми, далекими. А с Эльзой он разговаривал.

Хотя… Ян задержал взгляд на сероглазой брюнетке, улыбавшейся с глянцевого прямоугольника. Очень характерное лицо, можно запомнить, даже глянув мимолетно… Запятые наушников в ушах, белая повязка на лбу и шорох роликов.

— Она каталась на роликах у Карусели. По утрам.

— Правильно! — невесть чему обрадовался следователь. — И?..

— И ничего. Просто я видел ее там, когда бегал. Живой. Остальных — нет.

— Или не помните.

— Может быть.

Лучше бы Ян и эту сероглазую не помнил. Она была настолько жизнерадостной и любила улыбаться, что даже он иногда улыбался ей в ответ. Нет, конечно, паранойя характерна для всех гореломов, но связывать случайную симпатию с постигшим девушку несчастьем? А может, Ян и к другим проявил дружелюбие? И это обернулось для них смертью…

А он даже не уверен, что встречал их когда-то!

Постойте… Еще одно лицо из набора портретов показалось знакомым. Кажется, Ян видел ее несколько раз… Точно! Лирана, продавщица в магазине мадам Ориц, в котором он покупал продукты. Похоже, именно она — жертва с Ольховой…

— Вам нехорошо?

— День был тяжелый, — Ян усилием воли заставил себя сохранять спокойствие. — Сожалею, что не могу помочь вам, но я действительно не помню этих девушек.

Гбор поднялся со своего места, прошелся по комнате, размышляя. Затертая сигарета то показывалась в его пальцах, то исчезала. Ян невольно наблюдал за ней, как зачарованный.

— Скажите, — сыщик вдруг резко вернулся на свое место напротив гостя. Уставился внимательно и напряженно: — А если бы Департамент расследований обратился бы к вам за помощью в ином смысле… Попросил бы вас оградить от опасности будущих жертв этого безумца. Он ведь наверняка не остановится…

— Вы расписываетесь в своей беспомощности? — удивился Ян.

— Я надеюсь избежать новых убийств. Пусть даже в ущерб самолюбию некоторых… м-м… коллег.

На несколько секунд повисло многозначительное молчание. Потом Ян нехотя покачал головой.

— Слишком обширное поле воздействия. Все равно, что палить из пушки по воробьям. Персона убийцы, увы, незначительна, и зло, причиняемое им, на общем фоне просто теряется. Это для родных девушек их смерть катастрофа, и они могли бы попросить меня избавить дочерей от беды. Но заранее никто не в состоянии предсказать, на кого падет выбор безумца. И представляете, если все родители города профилактически ринутся к горелому за защитой? Причем сразу от всех потенциальных опасностей? В городе девицам угрожают не только маньяки. Хватает и пьяниц за рулем… А рикошет — слеп и всепроникающ. Вы возьмете на себя ответственность за последствия?

— Нам мог бы помочь этот ваш коллега… Пьетр?

— Вряд ли. Он специалист по серьезным неприятностям. Личные трагедии — не его профиль. Впрочем, поговорите с ним.

— А если мы сузим пространство воздействия?

— Тогда и поговорим. Хотите еще о чем-то спросить?

Сыщик колебался несколько мгновений, изучающе присматриваясь к Яну сквозь прищур воспаленных век, потом отрицательно качнул головой:

— Нет, пожалуй, не сегодня… — и даже поднялся из-за стола, обозначая конец беседы, и позволил подняться Яну, на пару минут вселив надежду на то, что ничего неприятного тот больше не услышит. А потом добавил словно невзначай:

— Да, кстати… Есть еще один момент. Вы наверняка слышали, что вас предшественник был убит здесь же, возле Замка, около десяти лет назад.

А это тут при чем? — захотелось завопить Яну, но Максимилиан Гбор снова неосознанно подался вперед, так явно дожидаясь от собеседника этой фразы, что с несказанным удовлетворением Ян не поддался искушению открыть рот.

— …Казалось бы, какое отношение имеет убийство такой давности, да еще и мужчины средних лет, к нынешнему расследованию? — вынужден был сам задаться вопросом сыщик. И соответственно самому отвечать: — Дело в том, что чуть раньше, тем же вечером, в Замке была убита девушка по имени Альбина Влас… Самый знаменитый эпизод, который связывают с феноменом Замка, с так называемым первым «вздохом». Обе жертвы были убиты разными способами, они не были знакомы и не имели друг к другу никакого отношения, и… В общем, тогда все попытки связать эти два убийства друг с другом сочли неуместными.

— А сейчас? — все же не удержался Ян.

— А сейчас… Я думаю! — веско заявил сыщик, сломав и без того истерзанную сигарету и ссыпая крошки бумаги и табак в урну за столом. — Не покидайте, пожалуйста, город.

И они разошлись.

…Выбравшись из залитой электричеством сверху донизу башни, Ян словно окунулся в банку с прохладными чернилами, густыми и горькими. Давно уже стемнело. Ветер лениво тащил по мостовой листву, обертки от мороженого и перекатывал алюминиевую банку. Качался фонарь, гоняя по земле лоскут света, попадая в который одиноко поблескивал кругляш оброненной сувенирной монетки.

— Эй! — в первый момент Яну померещилось, что со скамейки, притаившейся в зарослях недалеко от Караульной, поднялась Дина. Он даже успел обрадоваться.

Но это была Ева, а за ней замешкавшийся Пьетр.

— А вы что здесь забыли? — с досадой осведомился Ян.

— Хотели узнать, не пора ли искать нового работодателя, раз тебя посадят за решетку, — угрюмо пояснила Ева.

— Ч-что он-ни хот-тели? — продрогший Пьетр звучно лязгал зубами.

— Что хотели, то и получили, — Ян отвернулся, сунув руки в карманы. — Тебя дочки не заждались?

— Я хотел только убедиться…

Ян не дослушав, зашагал прочь. Ветер подхватил и унес остаток фразы. И звуки шагов он тоже скрадывал сразу же, поэтому Ян не сразу заметил, что идет не один. За ним по пятам следовала насупленная Ева.

— Что тебе?

Она остановилась так же резко, уставилась на Яна глазищами, которые в темноте замерцали по-кошачьи зеленым. А потом негромко произнесла:

— Я утром не только твой телефон нашла.

Ян молчал выжидающе. Она слегка улыбнулась краешком бледных губ. Глаза разгорались все ярче.

— Я пошла по твоему следу до самого Замка. Я видела ее.

— Кого? — голос предательски упал до хрипа, хотя, казалось бы, теперь-то уж скрывать нечего.

— Девочку.

— Обращалась бы в полицию.

— Пришлось потратить немало времени, чтобы убить все твои следы и замести свои… — словно и не заметив Яновой реплики, продолжала Ева. — Но как оказалось, старалась я напрасно. Как они вышли на тебя?

— Нас видел ее брат. Да я и сам подставился, — Ян не стал отпираться. Потом невольно поинтересовался: — Ты прятала следы? Зачем?

— Я привыкла к городу, — хмыкнула она. — Не хочется переезжать. А если тебя посадят, то и нам не поздоровится… — Ева помолчала, потом недовольно добавила: — К тому же я знаю, что не ты ее убил. Ты, конечно, тот еще монстр, но не убийца. Там пахло чужим… Не знаю. Собаки такой след не возьмут, а для меня он слишком странен… Изломанный какой-то. Думаю, это он разбил тебе голову.

— Запах?

— Не смешно. Там был кто-то еще, и он убил бедную девочку.

Наверное, день оказался слишком длинным и тяжелым. И привычная защита дала трещину. Слова неконтролируемо стремились наружу. Неприятные, как рвота.

— Может быть, — кивнул Ян мрачно. — Только все равно это я ее погубил.

— Как?

— Я с ней разговаривал.

Ева мельком иронично усмехнулась, обнажив заострившиеся клыки:

— Ну, вынуждена признать, что на некоторых экзальтированных особ ты производишь сильное впечатление, но я бы не стала преувеличивать его убойный эффект.

— Я сломал ее проклятие и ушел. Она осталась без защиты.

— Как это?

— Оно вернулось к ней. В другом облике.

— Чушь. Не ты ее убил, а та тварь, что шла за вами. У тебя мало своих грехов, чтобы взваливать на себя еще и чужие? Не вздумай ныть. Иди лучше выспись.

Это было что-то новое… Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Не ясно, что видела Ева, но в ее мерцающих, изумрудных без тени желтизны глазах царила спокойная уверенность.

— Ева, — произнес Ян медленно и с чувством, — если я тебе улыбнусь, то дай мне в нос.

— С радостью, — немедленно согласилась она. — Это все?

— Хотелось бы мне так думать.

Деревьев на Ольховой улице немного, а ольха и вовсе растет единственная, как раз возле дома номер восемь. Старое, кряжистое дерево подрагивало узловатыми ветвями и сыпало легкой взвесью листвы. Стоило приблизиться, как оно застыло неподвижно, внимательно уставившись на Яна.

— Привет, — произнес он, проходя мимо.

В сплетении ветвей обозначилось шевеление. Дерево дрогнуло, словно здоровенная птица, теряя еще несколько перьев-листьев.

— Добрый в-вечер, — с запинкой донеслось из гущи ветвей.

Скосив глаз, Ян разглядел Инека Пустеца, худого стриженого парнишку лет двенадцати, который угнездился на ольхе. А если он там, то значит… Все верно. Дом был полон напряжения, как перекаленного стекла. Тронь — разлетится крошевом ранящих осколков. Пока царила хрупкая тишина, но темноту словно прошивала колючая проволока отзвучавшей брани. И еще к привычному запаху сгоревшей можжевельника примешивалась вонь перегара.

— Ты! — донеслось глухо сквозь закрытые двери на хозяйскую половину. — Ты всю жизнь мне испоганила!

Ну вот. Конец перемирию…

— Гадина склизкая! Гадюка старая! Все из-за тебя! — язык пьяного хозяина дома уже заметно заплетался, так что слова не столько звучали, сколько угадывались.

Но прожившим в этом доме не один год, подсказок не требовалось. Ни Аглае, ни Инеку. Ни Яну.

Послышался звон разбитой посуды. Ян сделал было шаг к дверям, но за звоном ничего не последовало. Скорее всего пьяница сбил посуду со стола. Да и какое ему дело? И без того хлопот хватает, и голова трещит…

Словно в ответ послышался грохот и коротко вскрикнула женщина.

С другой стороны, отличный повод сорвать раздражение! Ян развернулся и с силой стукнул кулаком в дверь.

— Кого еще несет? — отозвалось хриплое и невнятное. — Н-ну? — в дверях появился пошатывающийся Рамон Пустец собственной персоной. В вытянутых на коленях спортивных штанах, с совершенно осоловевшим взглядом и в облаке клубящегося перегара такой насыщенности, что поднеси спичку — полыхнет.

Мгновение он тупо таращился на Яна, надменно выпятив губу и выкатив тощую грудь, вдруг узнал и сдулся. Глаза пьянчуги слегка прояснились, а хребет распрямился:

— А! Гос-сподин Хмельн! Шумим мы? Ну так щас потише будет, вы не серчайте…

Из-за спины мужа показалась бледная Аглая Пустец.

— У нас все хорошо, господин Хмельн. Вы уж простите, — она осторожно оттеснила супруга, впившегося в распахнутую дверь корявыми пальцами.

Рамон поддался не сразу — дверь служила ему опорой, — но все же отклеился и убрел вглубь дома.

— Вам не нужна помощь? — спросил Ян устало.

— Нет-нет, у нас все хорошо, — повторила Аглая, усердно поворачиваясь к гостю теперь уже другим боком, чтобы Ян не заметил разодранный рукав халата.

Вот так обитатели дома номер восемь на Ольховой продуктивно общаются. Боком. С самого удачного на данный момент ракурса. Потому что остальное показывать чужим не следует.

— Я постараюсь, чтобы он не шумел.

— Послушайте, если вам…

— Нет, нет, — она не позволила закончить. — Не беспокойтесь, у нас все нормально.

Что еще можно сделать? Ян всего лишь постоялец, а не служба психологической поддержки. Остается только развернуться и сделать вид, что все и впрямь хорошо.

— Господин Хмельн! — Аглая, торопливо оглянувшись, выскользнула в холл, забыв о разодранном рукаве. На предплечье, выше запястья отчетливо проступал покрасневший отпечаток руки. — Вы Инека там на улице не видели?

— Сидит на дереве.

Она с явным облегчением кивнула и скрылась на своей половине кошмара. А Ян продолжил путь к своей. Снизу донеслось приглушенное, но явственное негодование Рамона:

— Чего приперся? Думает, самый умный? Нос дерет! Да кто он такой? Поселился тут на моей шее, жизнь мою грызет и что-то о себе воображает!..

Ян зажмурился на мгновение, пережидая вспышку лютой неприязни. Почувствовал, как вновь пришли в движение незримые силы, непокорные его воле. Криво усмехнулся, принимая очередное поражение… Не можешь научиться безразличию, а значит, тот, кого ты не выносишь, завтра даже не вспомнит про похмелье. Счастливчик.

…Часы в комнате отбили семь раз. Обе стрелки смотрели в стороны, рассекая циферблат надвое. Что за часы, а? Бьют семь, показывают без пятнадцати три, а за окном часов десять. Или одиннадцать?

В углу тлел зеленью ночной светильник. Ян не помнил, чтобы включал его, но какая, в принципе, разница? Пакет с ужином, купленным по дороге, упал на пол, да там и остался. Закрыв глаза, Ян с блаженным выдохом повалился на диван. Не раздеваясь, не думая, прижавшись к шерстяному пледу щекой.

…Ступени, ступени, ступени… По спирали вверх. Туда, где горгульи, горбясь, держат на каменных спинах крышу Колокольни. Молчит, покачиваясь и тускло поблескивая желтым краем, колокол без языка. Между пестрыми камнями затекла темная, густая кровь, а рядом сжалось хрупкое тело в светлом платье. Висок рдеет глубокой раной, волосы слиплись. В широко открытых пустых глазах дрожат тени.…

«Я здес-сь… здес-сь…» — шипит тьма. Тьма резко пахнет мускусом.

Из тягучего, насыщенного сна Яна выдернули, словно из топи. Запах мускуса никуда не делся. Как и мерное, едва слышное шуршание, сводящее с ума своей непрерывной монотонностью. Словно ползла увесистая змея длиной в тысячу шагов.

Темнота выродилась в зыбкие, обманные предутренние сумерки. Сероватый свет лился во все окна, наполняя пространство туманной дымкой. В углу болотным огоньком мерцал забытый светильник. Прямо напротив дивана в кресле расположился худощавый человек и, не мигая, смотрел на Яна огромными желтыми глазами с вертикальным зрачком.

Ян рывком сел.

Человек немедленно заговорил, не размыкая длинного, почти безгубого рта:

— Приветс-с-ствую тебя, Изменяющий.

Странное чувство — перед Яном сидит человек, а все равно кажется, что вокруг дивана обвил кольца чудовищных размеров полоз. Дернешься — тяжелая спираль вмиг затянется.

— Приветствую, Змеиный царь.

— Долгая ночь с-сегодня. Долгая и холодная. С-с-скоро зима, время с-сна и с-с-смерти. Нынеш-шняя ночь должна была с-стать с-счас-стливой. Ночью с-свадьбы. Ночью обещания будущей жизни…

Ян молчал. Змей не сводил с него прозрачных, золотых глаз. Взгляд его был страшен в своем безжалостном холоде. Не за соболезнованиями он явился.

— Теперь моя невес-с-ста мертва.

— Она просила о помощи, — облизнув губы, ответил Ян. И добавил хмуро: — Я не жалею о том, что совершил. Жалею, что это так кончилось.

— Ты думаешь, она была бы нес-счастна с-с нами?

— Она так считала. Она боялась.

— Вс-се невес-сты с-страшатс-ся с-с-свадьбы.

— Не все.

Змей не шевельнулся, но по комнате потекло мерное, долгое шуршание, словно невидимые кольца начали сложный танец. Воздух сильнее запах мускусом и листвой.

Удивительно, но отвратительным сидящий напротив визитер, не казался даже Яну. Иным, пугающим, но не мерзким. Было в нем нечто чужеродное, но при этом по человеческим меркам он мог считаться привлекательным — большеглазый, с точеным аристократическим лицом, хорошо сложенный.

А если бы Эльза его увидела?

— Ей нечего было боятьс-ся. Я ис-с-сполнил бы вс-се, что она пожелает. Как и мои подданные. Она с-стала бы моей царицей. Она забыла бы, что такое жизнь человека, но узнала бы великую крас-соту Лес-с-са. А вот это позволило бы ей вс-споминать о том, что ценят только люди…

Змей вытянул руку вперед, разжал пальцы, обронив на пол нечто тускло и тяжело звякнувшее, блеснувшее в свете ночника зелеными искрами. Увесистое золотое ожерелье с камнями.

— Я хотел подарить его жене в брачную ночь… И еще тыс-сячи тыс-с-сяч украш-шений из с-своих с-сокровищ. Теперь же это холодное с-сокровище не с-согреть никому.

Ожерелье — сложная, изумительной работы плетенка с бриллиантами и изумрудами — валялась на пыльном полу рядом с нетронутым ужином в пакете.

— Она просила о помощи, — повторил Ян упрямо.

— Вы, Изменяющие, вс-сегда приходите на помощь, когда вас-с прос-с-сят, но ваш-ша помощь — это тоже проклятие.

— Я не хотел, чтобы она умерла. И не я убил ее.

— Я знаю. Именно поэтому ты вс-се еще жив. Но ты виновен и должен ис-с-скупить то, что произош-шло по твоей вине.

— Ничего я не должен, — огрызнулся Ян невольно.

Чувство, что вокруг ребер смыкается пружина влажных, гладких колец оказалось таким явственным, что Ян лишь неимоверным усилием воли остался на месте. А может, просто поддался цепенящему ледяному взгляду желтых глаз и не мог пошевелиться.

Только говорить.

— Я… ничего вам не… должен, — повторил он, с усилием вдыхая остро пахнущий воздух и с трудом выталкивая его, облекая в слова. — Но я должен… ей!

Витки ослабли, дышать стало легче. Змей, помедлив, кивнул.

— Прош-шу прощения… Я поддался эмоциям.

Откуда у рептилий эмоции? Ян незаметно повел плечами, пытаясь вернуть подвижность измятому телу. И почувствовал, что смертельные петли все еще очень близко.

— Вы знаете, кто ее убил?

— Нет. Мои с-стражи, охранявш-шие невес-с-сту, утратили с-с ней с-связь, как только обещание было наруш-шено…

— Обещание? Ах да. Проклятье!

Глаза Змея ярко сверкнули. Отраженный свет или снова эмоции?

— Они потеряли вас-с из виду с-сразу же, а пока разобралис-с-сь, что произош-шло и обыс-скали окрес-с-стности, было уже поздно.

— А они бы стали спасать ее, если бы успели вовремя?

— Нет. Она больш-ше не царс-ская невес-ста.

— Зачем же искали?

— Узнать, что с-случилось. Как она с-с-смогла наруш-шить обещание. Мы должны знать вс-се, что проис-с-сходит на наш-шей земле.

— Вот и узнайте, кто ее убил.

— Ес-сли бы мы могли это с-сделать с-с-сами, я не приш-шел бы к тебе, Изменяющий, — заявил без экивоков змеиный владыка. — Но эта тварь непрос-ста. Мои подданные не с-слыш-шат ее, она во влас-с-сти иных с-сил. Ты найдеш-шь его. Или мы найдем тебя, куда бы ты не с-скрылся.

— Снова угрозы? — почти безразлично осведомился Ян.

— Нет, — так же равнодушно возразил Змей. — Обещание. С-смерть невес-с-сты должна быть отомщена. Ес-сли нельзя найти ис-стинного виновника, ис-с-скупление пос-стигнет того, кто пос-смел изменить ход с-событий.

— Как всегда, — пробормотал Ян. Беспокойство, брезжившее где-то на уровне подсознания, внезапно оформилось внятным вопросом:

— Ты избегаешь называть мое имя. Это случайно?

— Твое человечес-ское имя неинтерес-с-сно мне, Изменяющий.

То есть, если он перестанет быть «Изменяющим», змеям до Яна не добраться… Любопытно. Призрачная, но лазейка.

Исполинские кольца — невидимые, однако ощутимые, — упруго потекли вокруг, размыкая захват. Золотоглазый поднялся с кресла — очень высокий, даже выше Яна, широкоплечий, но при этом пластичный и гибкий. Он не встал — перелился из одного положения в другое. Взгляд его завораживал, тянул, сводил с ума.

Гость протянул руку для пожатия. Кисть была сухая, не холодная, но и не теплая.

— До заморозков. До времени с-с-сна. Или твоей с-смерти.

Ответить Ян не успел. Он вообще ничего не успел, потому что предрассветные сумерки вдруг снова обратились непроглядной ночью, проколотой лишь одиноким зеленым огоньком светильника, на который Ян уставился, сонно и ошалело моргая.

Приснилось? Ничего себе! Торопливо перекатившись на край дивана, он осмотрел пол. Лежал пакет с едой, из которого выкатился апельсин, рядом — скомканный плед. Ожерелья не было.

Точно приснилось. Облегчение встрепенулось краткой вспышкой и тут же исчезло, задавленное усталой злостью. От таких снов недолго и до инфаркта. Часы громогласно возвестили наступление полуночи. Ян, пошатываясь, добрел до ванной, где долго глотал пахнущую ржавчиной воду. Часы в комнате все били и били, раздражая равномерным звоном. Да когда ж они заткнутся?! Как же все это надоело… Плевать на данное Еве слово, плевать на угрызения совести, с него хватит. Утром же собирает вещи и уезжает из этого проклятого города с его безумными чудесами.

Врешь, приятель, — злорадно усмехнулся некто внутри. — Из города уедешь, от себя не сбежишь!

Вот разве что забраться в Замок и разыскать легендарную могилу ведьмы, хранящую душу первого горелома. И тогда, если легенда не врет, можно обрести свободу…

Плеснув напоследок в лицо холодной водой, Ян поднял глаза и застыл, заметив в зеркале неясную темную фигуру за спиной, занесшую руку в замахе. А в кулаке что-то продолговатое и блестящее… Нож?! Ян невольно метнулся в сторону, рывком разворачиваясь… Никого. Только полотенца. И часы проклятые все звенят! Вот сейчас пойти и, наконец, разбить их…

Темная комната показалась огромной и гулкой, как пещера. Бой часов заполнял ее многосложными отголосками. А воздух мерцал, переливаясь от густо-черного до искристо-черного. Возле дальнего массивного шкафа с книгами стоял некто сутулый и перелистывал взятый с полки том. Тьма с незнакомца соскальзывала, как вода с масла.

— Эй!

Человек у шкафа оглянулся. Лицо размыто в белесое пятно.

…И тут заверещал телефон. Сон лопнул, как мыльная пленка. Солнце лилось во все окна. Яркий, режущий свет ударил по глазам так, что Ян завыл, закрываясь руками. И все равно красноватое сияние сочилось между пальцами, обжигая сетчатку. Вслепую нашаривая телефон, он вскочил, наступил сначала на острое и твердое, потом на круглое и откатившееся, чертыхнулся, с трудом удержавшись на ногах, и нащупал вопящий мобильник.

— Что?!

— Разбудила? — приятно удивилась Ева.

— Что тебе? — тоном ниже осведомился Ян, смиряясь с белым светом вокруг и пытаясь сообразить, который час.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? — словно прочитав мысли, осведомилась Ева.

— Потеряла часы? Ничем не могу помочь. Я не служба точного времени.

— Тогда взгляни на солнце, — свирепо посоветовала Ева.

— Очень смешно, — холодно отозвался Ян.

— Уж куда смешнее. Сколько тебя можно ждать?

Ян попытался сосредоточиться. Евин голос сверлил ухо:

— …договор, что ты участвуешь в зачистке. Битый час тебя ждали, а теперь начали без тебя.

— Вот и отлично. Пожелай им удачи. И пусть себе продолжают то, что так успешно начали без меня.

— Ты должен быть здесь, иначе будут неприятности. Ты обещал!

— Обещал… — тупо повторил Ян, почти не слушая Еву, потому что взгляд, наконец, прояснился и первое, что он заметил, так это тускло блестевшее золотое ожерелье, валявшееся на полу возле дивана. Это на него Ян наступил, вставая. И у него все еще болела пятка от колючего зубца застежки.

— Забыл? С тебя станется забыть свое обещание!

Забудешь тут, когда несколько раз по сути обещаешь одно и то же. Остаться в этом чертовом городе.

«…Твое сердце должно быть холодным. И оно станет холодным вопреки твоей воле. Даже если ты осмелишься любить — ты будешь раз за разом терять близких и однажды не заметишь, как привыкнешь к этому. Сердце твое очерствеет и остынет. Нет иной участи для тех, кто рожден гореломом…»