Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 10

Эйфория от успешного выстрела и молчаливого одобрения Императора выветрилась из моей головы ровно в тот момент, когда я попытался начертить схему гальванической ванны для меднения. Рука замерла над бумагой. Я знал принцип — анод, катод, электролит. Я помнил формулы из университетского курса. Но я понятия не имел, какие именно реактивы доступны аптекарю Виллие прямо сейчас, в 1810 году, а какие появятся в каталогах только лет через тридцать.

Прогрессорство вслепую — это как разминирование бомбы в тёмной комнате. Можно угадать с проводом, а можно устроить большой ба-бах, просто потому что ты решил использовать материал, который местные химики считают философским камнем или ядом.

Я отложил карандаш.

Мне нужен был аудит. Полный, тотальный срез технологического дерева этой эпохи. Я должен знать не то, что будет, а то, что уже есть, но пылится на полках, забытое и недооценённое. Изобретать велосипед — глупо. Изобретать велосипед, который уже изобрели, но назвали «самокатной машиной» и спрятали в чулан — глупо вдвойне.

Ситуация усложнялась тем, что моя «библиотека» ограничивалась парой растрёпанных календарей и молитвенником, который забыл здесь Николай после воскресной службы. Мне нужен был доступ к знаниям. К настоящим, академическим фолиантам.

Но была одна маленькая проблема. Я — никто. Бродяга без паспорта, живущий во флигеле на птичьих правах. Приди я в библиотеку Академии наук на Васильевском острове и попроси подшивку «Основы химии» за прошлый год, меня бы сдали в полицию раньше, чем я успел бы упомянуть Лавуазье.

Оставался только один путь. Через верх.

Николай заглянул в мастерскую после обеда, как обычно после урока французского. Вид у него был заговорщицкий — видимо, всё ещё переживал наш триумф с письмом матушке.

— Ваше Высочество, — начал я, не давая ему переключиться на железки. — У нас проблема. Стратегическая.

Он тут же подобрался, сел на табурет.

— Ламздорф? Опять?

— Нет. Хуже. Моё невежество.

Николай удивлённо моргнул. Услышать такое от человека, который учит его баллистике и механике, было для него разрывом шаблона.

— Я не всеведущ, Николай, — пояснил я, прохаживаясь между верстаками. — Я знаю принципы. Я знаю, как должно работать. Но я не знаю, до чего додумались ваши учёные мужи. Чтобы двигаться дальше — с электричеством, с химией, с металлом — мне нужно прочитать всё, что издано в Европе и России за последние двадцать лет. Иначе я рискую выглядеть идиотом, предлагая государю то, что уже описано в каком-нибудь богом забытом альманахе 1795 года.

Николай задумчиво потёр подбородок, испачканный грифелем.

— Понимаю, — кивнул он. — Нам на физике рассказывают про рычаги Архимеда, а про гальванизм учитель говорит шёпотом, будто это чернокнижие. Журналы приходят, я видел их в кабинете у брата, но они так и остаются лежать у него или сразу оседают в архивах библиотеки.

— Вот именно. Знания гниют в шкафах. Мне нужно туда попасть. В библиотеку Эрмитажа или в личное книгохранилище Александра.

— Тебя не пустят, — сразу отрезал он. — Туда даже флигель-адъютантов пускают по особому списку. А ты… официально ты числишься «механиком при учебной части». Твой потолок — инструкции к станку.

— Значит, нужно повысить мой потолок. Или сменить вывеску.

Я положил перед ним лист бумаги и перо.

— Пишите распоряжение. На имя управляющего. Вам, для углублённого изучения фортификации и инженерного дела, требуется подобрать материалы по химии взрывчатых веществ и свойствам металлов. Срочно. Для составления учебных пособий. А поскольку сами вы заняты учёбой, вы поручаете эту работу своему техническому ассистенту фон Шталю.

Николай хмыкнул, оценив изящество манёвра.

— Фортификация… Под этот предлог можно хоть слона во дворец протащить.

Он быстро набросал текст.

— Держи. Только Карл Иванович будет ворчать. Он ненавидит, когда нарушают порядок выдачи пропусков.

— Переживёт, — усмехнулся я, дуя на чернила. — Порядок — это хорошо, но прогресс, как мы выяснили, важнее.

Герр Карл Иванович встретил меня так, словно я пришёл просить руки его дочери, не имея ни гроша за душой. Он долго вертел в пухлых пальцах бумагу с вензелем Великого Князя, подносил её к свече, проверяя качество гербовой бумаги и сокрушённо качал головой.

— Ох, майн гот, — бормотал он, поправляя парик. — Сначала дрова без очереди, потом выезд без подорожной, теперь допуск в святая святых… Куда мы катимся, герр Максим? Это же Императорская библиотека! Там манускрипты, которые помнят руки Екатерины Великой!

— А теперь они запомнят мои руки, Карл Иванович, — я улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой. — Не волнуйтесь, я буду листать их в перчатках, которые вы мне выдадите, — глаз управляющего дернулся, но я продолжил, — и дышать через раз. Наука требует жертв, а в данном случае жертва — всего лишь ваша подпись на пропуске.

Он вздохнул так тяжко, что пламя свечи задрожало, но всё-таки макнул перо в чернильницу.

— Если вы порвёте хоть страницу… Если посадите пятно… Меня сошлют в Вятку. А вас… вас просто четвертуют.

— Договорились. В Вятке, говорят, грибы хорошие.

Получив заветный квиток с гербовой печатью, я почувствовал себя шпионом, который только что украл коды запуска ракет. Путь был открыт.

Зал библиотеки был огромным. Высокие потолки терялись в полумраке, вдоль стен тянулись бесконечные ряды шкафов красного дерева, за стеклянными дверцами которых спали тысячи томов. Здесь было тихо, как в склепе, и только скрип моих сапог по паркету нарушал это величественное безмолвие.

В углу сидел хранитель — сухонький старичок, больше похожий на мумию в сюртуке. Его нос, украшенный пенсне, уткнулся в какой-то каталог.

Я подошёл и молча положил перед ним пропуск.

Старик поднял глаза. Взгляд был мутным и полным подозрения библиотекаря к любому живому существу. Он взял бумагу, поднёс к самому носу, долго изучал, шевеля губами. Потом посмотрел на меня. На мой простой кафтан, на мозолистые руки, на лицо, не обезображенное дворянской бледностью.

— Механик? — проскрипел он. Голос звучал как шорох сухих листьев. — В научный отдел?

— Так точно. По личному распоряжению Его Императорского Высочества.

Он ещё раз глянул на подпись Николая, вздохнул (видимо, это было профессиональное у всех здешних служащих) и указал костлявым пальцем вглубь зала.

— Третий проход, шкафы с литерой «S» и «C». Химия, физика, натуральная история. На полки с философией не лезть. Гравюры руками не трогать. С собой ничего не выносить.

— Слушаюсь.

Я нырнул в этот океан бумаги.

Первые полчаса я просто ходил вдоль стеллажей, читая корешки. Голова кружилась. Здесь было всё. Философские труды Лондонского королевского общества. Мемуары Парижской академии. Немецкие вестники горного дела.

Это была не библиотека. Это была машина времени. В этих книгах содержался весь опыт человечества на текущий момент. И я должен был проглотить его, переварить и использовать.

Я начал с отечественного.

«Опыты с электричеством и светом» Василия Петрова. 1802 год.

Я нашёл этот том на нижней полке, задвинутый за какие-то трактаты по ботанике. Сдул пыль. Открыл.

Вот оно. Чертежи огромной гальванической батареи из 4200 кружков. Описание электрической дуги — того самого «света», который через семьдесят лет назовут «свечой Яблочкова». Петров описал всё: как плавится металл, как горит уголь и как восстанавливаются оксиды.

1802 год!

Я сжал книгу так, что та заскрипела. Восемь лет назад русский учёный уже сделал то, что я собираюсь «продавать» Николаю как чудо. И что? Ничего. Книга стоит здесь, спрятанная от всех. Никто не использовал дугу для сварки. Никто не подумал о прожекторе. Для всех это «забавный флюид».

— Теория есть, — прошептал я в тишину. — Практики нет. Отлично. Значит, я не вор. Я — внедренец.

Я листал дальше. Ломоносов. Его работы по химии стекла и смальты. Гениально, но забыто потомками, которые предпочитают заказывать стекло в Венеции.

Я нашёл ранние работы Якоби. Нет, стоп, Борис Семёнович Якоби приедет в Россию только в 30-х. Здесь его ещё нет. Но я нашёл то, на чём он будет строить свои опыты. Статьи о восстановлении меди из растворов под действием тока. Итальянцы, французы. Они пишут об этом как о курьёзе: «Смотрите, электрод покраснел!». Они не видят в этом гальванопластики. Они не видят копирования форм.

А я вижу.

Я достал свою записную книжку (новую, ту, что выдал Карл вместе с пропуском) и начал писать.

Это был не конспект. Это был реестр активов.

1. Гальванизм. Источники тока мощные есть (Петров доказал). Применение: гальванопластика (медь), электролиз (водород/кислород для сварки или шоу), электрический поджиг мин (для саперов — бесценно).

2. Химия. Бертолетова соль уже известна. Фульминаты (гремучая ртуть) — описаны Говардом в 1800-м. Применить для создания капсюлей! Хватит возиться с кремнем.

3. Оптика. Ахроматические линзы уже делают. Значит, можно собрать нормальный прицел, а не просто трубку.

Я работал как одержимый. Часы пролетали незаметно. Старик-библиотекарь пару раз проходил мимо, шурша туфлями, подозрительно косился на мои записи, но не вмешивался. Видимо, вид человека, который с горящими глазами переписывает формулы сульфата меди, вызывал у него нечто вроде уважения.

К вечеру, когда свет из высоких окон стал серым и тусклым, у меня болела спина и ныла шея. Но в голове, вместо хаоса, начала выстраиваться чёткая, звенящая структура.

Я понял главный секрет этого времени.

Здесь нет дефицита идей. Здесь дефицит внедрения. Учёные открывают законы природы, пишут трактаты и ставят тома на полки, довольные собой. А инженеры и военные продолжают лить пушки по технологиям прадедов, потому что «так принято». Между наукой и цехом — пропасть.

И я стану мостом через эту пропасть.

Я захлопнул тяжёлый том Анализа химии. Пыль взметнулась небольшим облачком в луче заходящего солнца.

Теперь я знал, что просить у аптекаря. Знал, какие металлы искать на складах. И главное — я знал, на кого ссылаться, когда буду объяснять Николаю и, возможно потом, Александру, откуда взялось очередное чудо.

«Как писал академик Петров…» — звучит гораздо солиднее, чем «Я тут придумал на досуге».

Я вышел из библиотеки, щурясь от полумрака коридоров. Голова гудела, но это была приятная тяжесть. В кармане лежал список ингредиентов для нашей маленькой революции.

Теперь начинается настоящий хардкор. Теория закончилась. Пора пачкать руки.

Подготовка заняла неделю, и эта неделя стоила мне нескольких пучков седых волос, которые наверняка появятся раньше времени. Химия девятнадцатого века — это не поход в супермаркет за готовым набором «Юный физик». Это квест, где каждый ингредиент нужно добывать с боем, хитростью или взяткой.

Карл Иванович совершил очередной подвиг. Наш героический управляющий раздобыл медный купорос — «синий камень», как его называли аптекари. Принес он его завернутым в тряпицу, озираясь так, словно тащил казенное золото, а не средство для выведения грибка. С цинком вышло сложнее. Пришлось идти на поклон к мастеру из дворцовой типографии и долго объяснять, зачем мне обрезки старых печатных форм. Мастер смотрел на меня как на умалишенного, но за бутылку доброй наливки согласился пожертвовать «ненужным хламом».

Серную кислоту — «купоросное масло» — я разводил сам, дрожащими руками, на заднем дворе, подальше от любопытных глаз. Одно неверное движение, одна лишняя капля воды в концентрат вместо наоборот — и я бы остался без глаз или без кожи. Но инженерная техника безопасности, вбитая в подкорку в двадцать первом веке, сработала.

Теперь все было готово.

На моем верстаке стояло неказистое сооружение, достойное музея примитивного искусства. Глиняный горшок из-под сметаны, залитый мутным раствором кислоты. В него были погружены две пластины — медная и цинковая, разделенные деревянной щепкой, чтобы не замкнуло. От пластин тянулись медные проволоки, замотанные промасленной ветошью вместо изоленты.

Выглядело это убого. Пахло кисловато и резко. Но когда я замкнул провода на язык — совсем чуть-чуть, самым кончиком, — меня ощутимо дернуло кислым металлическим вкусом.

Работает. Моя карманная электростанция, мой личный Зевс в горшке.

Дверь скрипнула после обеда.

Николай вошел тяжело, шаркающей походкой, совсем не похожей на его обычный стремительный шаг. Он плюхнулся на табурет и стянул кивер, бросив его на стол. Вид у Великого Князя был измученный. Мундир пропылился, на лбу блестела испарина, а в глазах читалась вселенская тоска человека, которого четыре часа гоняли строевым шагом по плацу.

— Левой, правой, держи ранжир, тяни носок… — пробормотал он, массируя виски. — Иногда мне кажется, что Ламздорф хочет сделать из меня не командира, а механическую куклу для парадов. Чтобы я мог маршировать даже во сне.

Я усмехнулся, не отрываясь от проводов.

— Муштра полезна для дисциплины, но вредна для воображения. А нам сейчас понадобится именно оно.

Николай поднял на меня мутный взгляд, но тут же зацепился глазами за странную конструкцию на столе.

— Что это? — спросил он без особого интереса. — Очередной твой суп варится? Пахнет так, будто кто-то умер.

— Это не суп, Ваше Высочество. Это сердце будущего.

Я взял стеклянную банку с обычной водой, капнул туда немного кислоты для проводимости и опустил в нее два оголенных конца проводов, идущих от глиняного горшка. Подвинул банку поближе к Николаю.

— Смотрите.

Он лениво наклонился, опершись локтями о столешницу. Секунда, другая. Ничего не происходило. Он уже открыл рот, чтобы отпустить едкую шутку, как вдруг его глаза расширились.

В воде, вокруг медных усиков, начали собираться крошечные, серебристые пузырьки. Они росли, отрывались и цепочками устремлялись вверх, к поверхности.

— Кипит? — спросил Николай, недоверчиво протягивая руку к стеклу. — Но ведь огня нет. Банка холодная?

Он коснулся стекла и отдернул палец, словно ожидая ожога.

— Холодная.

— Это не кипение, — пояснил я, наслаждаясь моментом. — Это разложение.

— Чего?

— Воды.

Николай посмотрел на меня как на сумасшедшего. В его мире вода была стихией, первоосновой, чем-то неделимым.

— Ты хочешь сказать, что из воды выходит воздух? — спросил он, наблюдая за танцем пузырьков. — Так вот чем рыбы дышат…

— Не воздух. Вода — это не простой элемент. Это тюрьма для двух газов. И сила, которая живет в этом глиняном горшке, сейчас ломает решетки этой тюрьмы.

Я достал заранее подготовленную узкую пробирку. Аккуратно, зажав пальцем горлышко, опустил ее в воду и накрыл ею тот провод, где пузырьков было больше. Газ начал вытеснять воду, скапливаясь в верхней части пробирки.

Николай перестал моргать. Усталость слетела с него, как шелуха. Он подался вперед, почти касаясь носом стекла. Любопытство хищника, почуявшего добычу.

— И что это за газы? — шепотом спросил он.

— Один из них помогает огню гореть яростнее. А второй… второй сам по себе — огонь.

Когда пробирка наполнилась газом, я ловко вытащил ее из воды, держа горлышком вниз.

— Внимание, фокус, — сказал я. — Отойдите немного.

Я взял горящую лучину и поднес ее к пробирке.

ХЛОП!

Звук был резким, похожим на выстрел из игрушечного пистолета, только звонче. Внутри пробирки вспыхнуло крошечное голубоватое пламя и тут же погасло, оставив на стенках капельки влаги.

Николай отшатнулся, едва не свалившись с табурета. Его брови поползли вверх, а рот растянулся в широкой, детской улыбке. Потом он расхохотался. Громко, заливисто, сбрасывая напряжение плаца.

— Ты видел⁈ — он ткнул пальцем в пробирку. — Она бахнула! Вода взорвалась! Макс, ты чернокнижник!

— Я инженер, — поправил я его с довольной ухмылкой. — Это был водород. Самое легкое вещество во Вселенной. И самое горючее.

Николай схватил пробирку (она была теплой, но не горячей), понюхал ее.

— Пахнет грозой, — констатировал он. — И немного жженым порохом. Невероятно… Значит, мы можем добывать огонь из воды?

— Можем. Но это только фейерверк — это для души. А теперь давайте займемся делом.

Я убрал банку с «кипящей» водой и придвинул другую ёмкость. В ней плескалась густая, ярко-синяя жидкость — раствор медного купороса.

— Дайте мне что-нибудь железное, — попросил я. — И желательно ненужное.

Николай похлопал по карманам и выудил длинный, кривой гвоздь, который он, похоже, подобрал где-то по дороге просто от скуки. Гвоздь был старый, покрытый рыжими пятнами ржавчины. Идеальный пациент.

— Держи. Этим можно разве что подковы ковырять.

— Подойдет.

Я обмотал шляпку гвоздя проводом, идущим от цинковой пластины батареи (минус, катод). К другому проводу (плюс, анод) прицепил кусок медной пластины. И опустил все это в синий раствор так, чтобы они не касались друг друга.

— А теперь ждем, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Химия не любит суеты.

— И что будет? — Николай нетерпеливо постукивал пальцами по столу. — Опять взорвется?

— Нет. Сейчас невидимые солдаты переносят медь с пластины на твой гвоздь. Молекула за молекулой. Они строят броню.

Мы сидели молча. Тишина мастерской нарушалась только тихим шорохом углей в печи. Николай смотрел на синюю жидкость как загипонотизированный. Двадцать минут тянулись долго. Он порывался вытащить гвоздь раньше, но я бил его по руке (фигурально выражаясь, конечно, бить Великого Князя — чревато).

— Пора, — наконец скомандовал я.

Я потянул за провод. Из синей глубины показался гвоздь.

Николай выхватил его у меня, не дожидаясь, пока я его оботру.

— Горячий? Нет…

Он поднес его к свету окна.

Ржавого, уродливого гвоздя больше не было. На его месте лежал предмет, покрытый ровным, матовым слоем розово-красного металла. Это была чистая медь. Она укрыла ржавчину, заполнила каверны, превратив мусор в подобие ювелирного изделия.

Николай тер гвоздь пальцем. Потом попробовал поскрести ногтем. Потом, осмелев, чиркнул им по краю верстака. Медь блеснула, но не отслоилась. Она сидела намертво, словно гвоздь родился медным.

Он поднял на меня глаза.

— Ты хочешь сказать… — начал он медленно, взвешивая каждое слово. — Что мы можем сделать это с любой сталью?

— С любой, которая проводит ток.

— Замки? — он подался вперед. — Боевые пружины? Спусковые крючки? Петли на лафетах?

— Да, верно.

Он вскочил с табурета и начал мерить шагами мастерскую, сжимая в кулаке медный гвоздь.

— Ржавчина — это чума армии, Макс! Ты не представляешь! После каждого дождя, после каждого перехода — чистить, смазывать, тереть кирпичом! Замки клинит, пружины лопаются от коррозии. А если мы покроем их медью… Они станут вечными!

Он остановился передо мной, дыша тяжело и возбужденно.

— А золото? Можно также покрыть золотом?

— Можно, — кивнул я. — Принцип тот же. Золото сложнее, серебро проще, никель — тоже сложно. Гальваностегия. Мы можем покрыть дешевку слоем благородного металла, и она будет сиять, как корона. Или защитить рабочую деталь так, что ее не возьмет ни болото, ни соль.

Николай посмотрел на гвоздь в своей руке с благоговением.

— Давай покроем замки штуцеров, — выпалил он. — Прямо сейчас. Все три. Чтобы ни одна капля дождя не посмела их тронуть.

Я покачал головой, остужая его пыл.

— Не так быстро, Ваше Высочество. Гвоздь — это просто. Замок — сложный механизм. Там допуски в волос толщиной. Их мастера как-то на глаз делают, что я до сих пор не понимаю как. И если слой меди будет слишком толстым — замок заклинит. Если слишком тонким — он слезет. Нужно подобрать силу тока. Нужно рассчитать время. Раствор капризный, он истощается.

Я показал на глиняный горшок.

— И батарея слабая. Она сдохнет через час работы. Нам нужно больше банок, больше кислоты, больше опыта.

Николай на секунду сник, но тут же расправил плечи. Препятствия его больше не пугали. Они его злили и мотивировали.

— Хорошо, — твердо сказал он. — Мы научимся. Я буду приходить каждый день после службы. Мы подберем этот… ток. Мы сделаем ванну больше. Но мы заставим эту магию работать на нас.

Он спрятал омедненный гвоздь в карман мундира. Бережно, как святыню.

— Я оставлю его себе, — сказал он серьезно, глядя мне в глаза, хлопнув себя по карману.

Он развернулся и вышел из мастерской.