Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 20

Нева встала, превратившись в широкую белую дорогу, по которой уже тянулись первые санные обозы, а ветер с залива перестал быть просто холодным — он стал осязаемым и плотным, словно набитым ледяной крошкой. Город замер, скукожился под свинцовым небом, ожидая настоящих крещенских морозов.

Я сидел в нашей мастерской, подкидывая в печь сухие поленья. Огонь гудел, пытаясь спорить с выстывающими стенами. На столе передо мной лежал чистый лист бумаги и перо, с которого вот-вот должна была сорваться чернильная капля.

Подведение итогов.

В моей прошлой жизни это называлось «квартальный отчет».

Я макнул перо в чернильницу.

Позиции удержаны. Мы выстояли. Ламздорф бросил на нас всё: административный ресурс, церковное влияние, изоляцию, изматывающий график. Но крепость, которую мы строили всё лето, оказалась крепче, чем он думал. Стены покрылись копотью, в брустверах зияют дыры, но флаг всё ещё на башне.

Единственная серьезная потеря — Михаил. Генерал сумел отсечь младшего брата. Вход в мастерскую для него теперь закрыт наглухо, под предлогом «недостаточной успеваемости». Я видел, как Михаил провожал Николая взглядом по коридору — взглядом щенка, которого оставили за забором. Это было больно, но на войне пешками жертвуют, чтобы спасти офицеров.

Я подвинул к себе письмо от Потапа, пришедшее с последней почтой.

«Ещё сто стволов, герр Максим. К Рождеству уложим в ящики. Архипка божится, что сталь звонкая, как колокол».

Рядом лежал «второй пакет». Плотная папка, перевязанная бечевкой. Там были чистовые схемы гальванических ванн, рецепты растворов и образцы — идеально скопированная медаль и тот самый омедненный замок. Мы назвали это «Проект по сохранению казенного имущества». Скучное название, от которого у любого чиновника должна потечь слюна, предвкушающая экономию бюджета. Пакет ждал своего часа.

Но главной победой стала не сталь и не медь. Главной победой стал латинский язык.

Я вспомнил лицо Николая вчерашним утром. Он вышел с экзамена, бледный, с темными кругами под глазами, но с осанкой триумфатора.

Сдача прошла блестяще. Ламздорф сидел в углу комиссии, похожий на нахохлившегося ворона, готовый каркнуть при первой же ошибке в склонении. Но ошибок не было. Николай разбирал тексты Цицерона не как поэт, а как аналитик, вскрывая структуру предложений, как мы вскрывали механизмы часов.

Аделунг, наш педантичный немец-учитель, расщедрился на отзыв, который стоил дороже золота. Я выписал эту фразу в свой журнал:

«Великий Князь демонстрирует исключительную системность мышления, каковая редко встречается у столь юных особ. Его ум ищет не только форму, но и конструкцию языка».

Шах и мат, господин генерал. Вы хотели доказать, что механика отупляет? Вы получили ученика, который применяет инженерную логику к гуманитарным наукам и побеждает.

Ламздорф поздравил Николая. Формально и холодно, едва разлепив губы. Улыбка генерала напоминала оскал старого волка, который промахнулся в прыжке, но не собирается уходить в лес. Он понял, что проигрывает стратегически. Мальчик вырос. И поводок, который генерал сжимал в руках всё это время, вдруг стал слишком коротким.

Я отложил перо и достал из кармана маленькую черную тетрадь.

Запись была короткой.

«Декабрь 1811 года. Оборона выдержала. Скоро — консолидация. Весной — наступление. Если Наполеон не внесёт коррективы раньше».

Я закрыл тетрадь. Подошел к углу, где под половицей был устроен мой тайник. Доска скрипнула, открывая темное нутро подполья.

Там, в пыли, лежали чертежи, которые пока рано показывать миру. И серебряный рубль. Тот самый, «рубль мертвеца», который я забрал у убитого мною офицера-заговорщика. Я коснулся холодного металла пальцами. Он был напоминанием о том, что моя жизнь здесь куплена дорогой ценой. Кровью и огнем. И платить по счетам придется снова.

Впереди была зима 1811–1812 года.

Где-то там, на западе, Великая Армия уже начинала собирать обозы. Механизм войны раскручивался, и никакие наши штуцеры не могли остановить эту лавину. Но мы могли встретить ее не с пустыми руками.

Интерлюдия

Кабинет Императора в Зимнем дворце тонул в полумраке. Свечи в бронзовых канделябрах выхватывали из темноты тяжелые портьеры, массивный стол, заваленный бумагами, и суровый лик Петра Великого, взирающий с портрета с немым укором.

Александр Павлович сидел в кресле. Он устал. День был долгим: доклады министров, депеши из Вены и бесконечные прошения. Голова гудела.

Его взгляд скользнул по стене и замер.

Там, между портретом Петра и старой гравюрой Полтавской баталии, висел предмет, который казался здесь чужеродным. Штуцер. Тот самый, номер один. Дерево приклада потемнело от масла, сталь ствола тускло поблескивала в свете свечей. Рядом висел огромный кусок сосновой доски с тремя аккуратными отверстиями, расположенными пугающе кучно.

Александр смотрел на оружие и уголки его губ едва заметно дрогнули вверх. Игрушка. Опасная и смертоносная игрушка, которую его младший брат превратил в аргумент.

На столе перед ним лежал второй пакет, доставленный от фон Шталя. Чертёж какой-то ванны с проводами и тяжелый замок от мушкета, покрытый странным красноватым слоем меди.

Рядом пестрел сухими цифрами отчет из Тулы: «Триста стволов новой системы приняты приемной комиссией. Отклонений от эталонного образца не выявлено. Мастер Потап Свиридов за рвение и точность рекомендован к денежному поощрению…»

Император протянул руку, взял со стола омедненный замок. Металл холодил ладонь. Александр повертел деталь, поднес к канделябру, рассматривая ровное, словно влитое, покрытие.

— Что скажете, Алексей Андреевич? — спросил он, не оборачиваясь.

Из густой тени в углу кабинета выступила фигура. Граф Аракчеев в своем неизменном вицмундире двигался бесшумно. Он подошел к столу, бросил короткий, колючий взгляд на чертежи и замок.

— Человек опасен, Ваше Величество, — произнес он своим ровным, скрипучим голосом, в котором не было подобострастия и дерзости, только голая констатация факта. — У него нет прошлого. Его знания не вяжутся с его легендой. Он влияет на Великого Князя сильнее, чем Ламздорф со всеми его розгами.

Аракчеев замолчал, давая словам время набрать вес.

— Но он полезен, — закончил граф. — Пока второе перевешивает первое — я бы не стал его трогать. Тула работает. Замок… — он кивнул на деталь в руке царя, — … если это позволит сберечь железо в походах, казна сэкономит миллионы.

Александр медленно кивнул, соглашаясь.

— А Николай?

Аракчеев позволил себе ту самую тень улыбки, которую видели лишь избранные — улыбку человека, знающего цену власти.

— Мальчик растёт. Быстро. Слишком быстро для своего возраста. Он перестал быть ребенком. Если так пойдёт дальше — через пять лет у вас будет не запасной наследник, а готовый соправитель. Инженер на троне.

Александр положил замок на сукно стола.

— Пусть растёт, — произнес он тихо, глядя на пламя свечи. — И пусть его немец продолжает. На время. Мне нужны эти штуцеры, Алексей Андреевич. Гроза идет. И мне нужен брат, который умеет думать, а не только маршировать.

Он взял перо и размашисто начертал на докладе из Тулы: «Одобрить. Средств не жалеть».