Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 7

Сопротивляться было глупо. Я понимал это с той же кристальной ясностью, с которой осознавал законы термодинамики. Любое резкое движение, любой окрик или попытка забаррикадироваться дверным проемом сейчас, когда на меня смотрят две пары внимательных глаз, превратили бы меня из «подозреваемого» в «труп при попытке к бегству».

Поэтому я просто медленно поднял руки. Смотрите, господа, никаких пистолетов, никакого яда в перстне (у меня и перстня-то нет), никакой угрозы Империи.

В голове, на фоне бешено колотящегося пульса, билась одна-единственная мысль. Не о свободе, не о Николае и даже не о собственной шкуре.

Тайник.

Третья половица от стены. Там лежали чертежи штуцера, там были расчеты нарезов, там же и покоилась моя «страховка» в виде запасных схем. Если они начнут ломать пол… Если они перевернут здесь всё вверх дном… Но пока они смотрели только на меня.

— Одевайтесь, — бросил один из «гостей». Тот, что пожиже, с лицом, похожим на сушеную воблу.

Я натянул штаны, стараясь не делать резких движений. Руки подрагивали, и я злился на это предательское тело, которое никак не хотело играть в героя-разведчика. Сапоги. Кафтан.

— Руки за спину.

Грубая веревка врезалась в запястья.

Мы вышли из флигеля. Я ожидал карету с решетками, ожидал конвой через парадный двор, чтобы все видели позор «прусского инженера». Но система работала тоньше.

Меня повели не к воротам. Меня толкнули в узкую, неприметную дверь в стене конюшенного корпуса, о существовании которой я даже не догадывался.

Лестница вела вниз. Ступени были стерты миллионами ног до состояния покатых горок. Чем ниже мы спускались, тем холоднее становился воздух. Исчез запах навоза и сена, его сменил тяжелый, влажный дух каменного мешка. Плесень, крысиный помет и могильная тоска.

Это была изнанка Зимнего дворца. Тот самый фундамент, на котором держалось всё золото, бархат и французские духи верхних этажей. Лабиринт коридоров, освещенный редкими, чадящими факелами. Здесь не ходили императоры. Здесь ходили те, кто обеспечивал их безопасность, и те, кто этой безопасности угрожал.

Мы шли долго. Мои конвоиры молчали. Только эхо шагов отскакивало от низких сводов. Я считал повороты, пытаясь составить в голове карту, но быстро сбился.

Наконец, мы остановились перед тяжелой, окованной железом дверью. В ней было крошечное окошко — «кормушка». Лязгнул засов. Звук был таким плотным и окончательным, что у меня засосало под ложечкой.

Меня втолкнули внутрь.

Камера. Каменный мешок три на четыре шага. Стены блестели от влаги. В углу — охапка соломы, заменявшая кровать. И больше ничего. Ни стола, ни стула, и даже ни капельки надежды.

— К стене! — рявкнул «вобла».

Начался обыск.

Они работали споро, без брезгливости, но с дотошностью портовых таможенников. Мои карманы вывернули наизнанку.

На пол полетел перочинный нож, которым я точил карандаши. Стук.

Связка ключей от мастерской и моей каморки. Звяк.

А потом чья-то рука нырнула в потайной карман на поясе. Я дернулся, но получил тычок в ребра.

На ладони жандарма блеснули несколько медных монет.

— Не плохо, — только и сказал обыскивающий, подбрасывая одну из них.

Следом из внутреннего кармана выудили мою записную книжку. Тетрадь в кожаном переплете, куда я заносил «попаданческие» заметки: формулы, схемы узлов, напоминания самому себе на немецком (спасибо легенде). Я провожал ее взглядом, как провожают любимую женщину к другому. Там было слишком много. Если они найдут переводчика…

— Всё, — буркнул жандарм.

Дверь захлопнулась. Я остался один в темноте и тишине, нарушаемой только капелью где-то в углу. Кап. Кап. Кап. Идеальный метроном для того, чтобы сойти с ума, ожидая своей участи.

Ждать пришлось недолго. Видимо, машина правосудия сегодня работала на повышенных оборотах. Часа через два — или через вечность, здесь время текло иначе — дверь снова с лязгом отворилась.

— На выход.

Меня повели в другую комнату. Чуть побольше, чуть посуше, и там был стол. За столом сидели двое.

Один — гражданский чиновник в вицмундире. Бледная моль с водянистыми глазами и пальцами, испачканными чернилами. Типичная канцелярская крыса, которая перегрызет вам горло бумагой.

Второй — военный. Офицер с жестким, рубленым лицом и взглядом человека, который точно видел, как кишки наматывают на штык, и при этом даже не морщился.

Меня поставили перед столом. Стула не предложили. Руки за спиной уже ныли, затекшие от веревки, но я держал спину прямо. Герр фон Шталь не должен выглядеть как побитая собака.

— Итак, — начал чиновник, шурша бумагами. Голос у него был тихий и неприятный. — Максим фон Шталь. Механик. Без подданства. Без документов…

Он поднял на меня глаза.

— Где вы были в ночь с третьего на четвертое число сего месяца?

Вопрос прозвучал буднично, как «почем нынче овес». Но я знал, что это капкан. Та самая ночь. Ночь пожара.

— Спал, — ответил я хрипло. — У себя во флигеле.

Военный хмыкнул. Коротко и зло.

— Ложь, — сказал он. — Привратник Егор показал, что вы покидали территорию дворца примерно в одиннадцать часов вечера. Вернулись под утро. Пьяным.

Егор. Старый дурак Егор. Он не со зла, конечно. Просто когда тебя спрашивают такие люди, ты вспомнишь даже то, чего не было, лишь бы отстали.

— Я выходил подышать, — быстро поправился я. — Плохо спалось.

— Подышать? — чиновник склонил голову набок. — В одиннадцать ночи? В такую погоду? И дышать вы пошли не в сад, а за ворота?

— Захотелось… к людям. В город.

— С кем вы встречались? — военный подался вперед, уперев локти в столешницу. — Кто был тот человек в сером армяке, что ждал вас у калитки?

— Никого не было. Я шел один.

— Егор видел, — отрезал офицер. — Видел, как вы говорили. Как о чем-то спорили. И вы ушли вместе. Имя!

Он гаркнул так, что пламя свечи на столе метнулось в сторону.

— Я не помню, — я старался смотреть ему в переносицу, не отводя глаз. — Может, и был кто-то. Попросил огня. Или денег. Я был… не в себе. Выпил лишнего еще днем.

— Вы знакомы с господином Бестужевым? — вдруг спросил чиновник, назвав фамилию, которую я слышал впервые в жизни (или слышал в учебниках истории, но сейчас она мне ничего не говорила).

— Кем? — я искренне удивился. — Нет. Впервые слышу.

— А с поручиком Щербатовым?

— Нет.

Вопросы посыпались градом. Фамилии, звания, даты. Они кружили вокруг одной темы, как коршуны. Они пытались нащупать связь. Связь между мной, безродным механиком, и кем-то еще. С подпольем. С заговором.

— Зачем вы ходили в дом на Охте? — вдруг выстрелил военный. — Тот, что сгорел дотла?

Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной ручеек пота.

Они знают про дом. Знают, что он сгорел.

— Я не был ни на какой Охте, — твердо сказал я. — Я был в трактире.

— В каком?

— Не помню названия. Грязная дыра где-то у рынка.

— Где именно? Кто вас видел? Половой? Хозяин?

— Я же говорю — был пьян! — я добавил в голос нотки истерического раздражения. — Нажрался, как свинья! Память отшибло! Очнулся в канаве, пришел домой. Какая Охта? Какие поручики? Я печи чиню, господа! Я винтовки делаю!

Чиновник что-то пометил в листе. Перо скрипело противно, как ноготь по стеклу.

— Винтовки… — протянул он задумчиво. — Интересные винтовки.

Он достал из папки какой-то обгоревший клочок бумаги. Маленький, черный по краям. Положил на стол.

Я присмотрелся. Это был кусок карты. Там были видны линии, которые я выводил на карте. Видимо, той самой, для заговорщиков, когда пытался отвлечь внимание и которую потом якобы сжег. Она не сгорела до конца. Огонь пощадил именно этот кусок. И там, среди линий коридоров дворца, угадывался мой почерк. Характерные угловатые стрелки.

— Это нашли на пепелище, — тихо сказал чиновник. — Странно, правда? Обгорелый план Зимнего дворца. В доме, где нашли два трупа. Один со сломанной шеей, другой — задохнувшийся. И почерк… удивительно похож на те записи, что мы изъяли у вас сегодня.

Я молчал. Крыть было нечем. Это был шах. Не мат, но очень близко к нему.

— Вы убили их? — спросил военный. В его глазах не было осуждения, только интерес.

— Я никого не убивал, — повторил я свою мантру. — Я не знаю, о чем вы. Я механик. Пью, бывает. Но не убиваю.

— А деньги? — чиновник подбросил медную монету на ладони. — Крови на них нет, мы проверили. Но вот незадача… Убитый офицер обязательно расплачивался с информаторами.

— Это мое жалование! У меня таких монет полный тай… — я прикусил язык. Едва не сдал тайник. — Полный кошель был. Эти вот последние остались.

Они переглянулись. В их взглядах читалось: «Врет. Нагло и глупо врет».

Но доказательств не было. Прямых. Никто не видел что именно я был в том здании, что именно я поджигал. Никто не видел, как я ломал шею. Егор подтвердил только выход. Обгорелая бумажка — косвенная улика, почерк можно подделать, да и мало ли кто рисует планы дворца «по памяти».

Им нужно было признание. Чистосердечное. Связь с цареубийцами.

— Послушайте, фон Шталь, — голос чиновника стал вкрадчивым, почти ласковым. — Мы ведь все равно узнаем. Дыба развязывает языки лучше вина. Испанский сапог делает память удивительно ясной. Зачем вам это? Признайтесь, что вы были связным. Что вас заставили. Что вы случайно оказались там. Мы учтем.

Я посмотрел на него и вдруг успокоился.

Если бы у них было что-то, кроме догадок и обгорелой бумажки, я бы уже точно висел на дыбе. Они блефуют. Они пытаются взять меня на испуг.

— Я механик, — сказал я устало. — Служу Его Высочеству Николаю Павловичу. В ту ночь я напился. Заметьте, уже после занятий! Жутко, по-русски напился. Стыдно, но факт. Больше мне сказать нечего. Хоть режьте.

Военный зло сплюнул на пол.

— Упрямый немец, — прорычал он. — Ничего. Посидишь в каменном мешке недельку на воде — вспомнишь и название трактира, и имя друга. Уведите!

Меня снова поволокли по коридорам. Обратно в сырость, в темноту. Дверь захлопнулась.

Я сполз по стене на солому. Сердце все еще колотилось, но разум оставался холодным.

Они не знают главного. Они думают, я пешка в чужой игре. Шпион или связной. Они не знают, что я играю свою партию. И пока они ищут заговорщиков, мои штуцеры лежат в кабинете у Императора.

Это была гонка. Кто успеет первым? Тайная канцелярия, чтобы сломать меня? Или Александр, чтобы понять ценность того, что я ему дал?

Я закрыл глаза и представил себе прицельную планку. Мушка в прорези. Вдох. Выдох.

Надо просто перетерпеть.

Третьи сутки в каменном мешке научили меня одной простой истине: время — понятие относительное. Когда ты пишешь код под дедлайн, час пролетает как минута. Когда ты сидишь в сыром подвале Зимнего, слушая, как где-то капает вода, минута растягивается в век.

Мой организм перешел в режим энергосбережения. Я лежал на соломе, смотрел в потолок, покрытый плесенью, похожей на карту неизвестного материка, и пытался не думать о еде. Желудок уже перестал урчать и просто тихо ныл, сворачиваясь в узел.

Я ждал. Ждал скрипа засова, за которым последуют либо очередные вопросы про «дом на Охте», либо что-то похуже. Дыба, кнут, испанский сапог — фантазия у местных заплечных дел мастеров была богатая, а анатомию они знали лучше иных хирургов.

Лязг железа прозвучал неожиданно громко.

Я дернулся, сел, спиной упираясь в холодную кладку. Дверь со стоном отворилась внутрь. Желтый свет факела из коридора резанул по глазам, привыкшим к полумраку. Его воткнули в стену с моей стороны.

На пороге стоял человек.

Я прищурился, пытаясь разглядеть лицо, и почувствовал, как сердце пропускает удар.

Не палач в кожаном фартуке. Не следователь с крысиным лицом.

В камеру вошел Александр I.

Он был один. Ни свиты, ни охраны, ни даже верного Аракчеева за плечом. Одет просто, почти по-граждански: темный сюртук отличного сукна, светлые панталоны, в руках — лайковые перчатки. Если бы не осанка и тот неуловимый ореол власти, который не спрячешь ни под какой одеждой, его можно было бы принять за богатого помещика, решившего осмотреть свои винные погреба.

Император шагнул внутрь. Дверь за ним мягко прикрыли снаружи, оставив нас наедине.

Он огляделся. На его лице промелькнула брезгливая гримаса — ноздри чуть дрогнули, втягивая спертый воздух подземелья. Взгляд скользнул по мокрым стенам, по гнилой соломе и остановился на мне.

Я вскочил. Отряхнул колени, выпрямился, стараясь придать своему мятому, грязному виду хоть какое-то подобие достоинства.

Александр медленно стягивал перчатки. Палец за пальцем. Это движение завораживало. Так хирург готовится к сложной операции или дуэлянт проверяет, не дрогнет ли рука перед выстрелом.

Он молчал. Смотрел на меня своими светлыми, ледяными глазами, и от этого взгляда мне стало холоднее, чем от сырости в камере.

— От твоего ответа, — произнес он наконец, — зависит твое будущее, Максим. Будет оно вообще или нет.

Голос звучал ровно. В нем не было угрозы, не было гнева. Только спокойная констатация факта, как прогноз погоды: завтра ожидается дождь, а у тебя — эшафот. И от этого спокойствия мороз по коже драл сильнее, чем от крика любого фельдфебеля.

Я понял: игры кончились.

Допросы ведут чиновники. Император спускается в подвал лично только в одном случае — когда дело касается его шкуры. Его жизни. Его безопасности.

Значит, Тайная канцелярия раскопала не просто труп. Они нашли нить. Они связали обгорелый план дворца, мое исчезновение и найденные тела в единый узел. И этот узел теперь лежал на столе у Александра с пометкой «покушение на Царя».

Дышать стало трудно. Воздух в камере сгустился.

Александр ждал. Он не торопил меня, не задавал наводящих вопросов. Он просто стоял и смотрел, позволяя тишине давить мне на плечи бетонной плитой.

Я сделал глубокий вдох. Медленный и тягучий, загоняя кислород в самые дальние уголки легких. Как перед прыжком в прорубь. Врать сейчас — самоубийство. Сказать всю правду — про попаданчество, про 2026 год — значит отправиться в сумасшедший дом.

Оставался третий путь. Правда, но дозированная. Отфильтрованная. Правда, которая спасет мне жизнь, если я сумею ее правильно подать.

— Ваше Величество, — начал я, и голос мой хрипнул. Пришлось кашлянуть. — Меня спутали.

Александр чуть склонил голову набок. Едва заметно. Продолжай.

— Тот человек у ворот. В ту ночь. Он позвал меня через караульного, как «мужика с псарни». Я не знал, кто он. Не знал, чего он хочет. Но во время разговора — почуял неладное. Против Вас. И я пошел за ним.

Я говорил, глядя ему прямо в переносицу. Не отводил взгляд. Сейчас я был сапером, который перерезает провода на бомбе. Одно неверное слово — и взрыв.

— Он привел меня в подвал. Там был другой… их главный. Офицер. Бывший, судя по выправке.

Александр не шелохнулся. Лицо его оставалось маской, но в глазах появился неподдельный интерес.

— Они приняли меня за своего. За «спящего» агента, которого внедрили во дворец. И этот офицер… он потребовал отчета. Не о дровах. Не о винтовках. Он хотел знать ваш график, Ваше Величество.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Посты охраны. Время выездов. Где расположены ваши личные покои. Кто дежурит у дверей.

Тишина в камере стала звенящей.

— Я мгновенно понял, что это заговор против вас, — я понизил голос. — Не просто болтовня недовольных в салоне. Это была подготовка к удару. Прямому и быстрому. У меня не было времени бежать за караулом. Если бы я вышел из того подвала, они бы почуяли неладное. Исчезли бы, сменили нору. И продолжили бы свою подготовку.

Александр медленно кивнул. Его пальцы перестали теребить перчатку. Он все понял. Он был умным человеком и понимал логику.

— Поэтому ты решил вопрос на месте, — произнес он.

Это был не вопрос. Утверждение.

— Да, — выдохнул я.

Слово упало с губ тяжелым камнем.

— Я совершил убийство.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями. Руки инженера, ставшие руками убийцы.

— Я сломал ему шею. Я не горжусь этим, Ваше Величество. Я не прошу за это медаль и не жду прощения грехов. Но я сделал это ради вас. Ради Империи. И ради вашего брата, Николая Павловича. Потому что эти люди… они бы использовали его. Или убили бы следом, чтобы посеять хаос.

Я замолчал. Сказано было все. Карты на столе. Теперь либо он поверит, либо позовет стражу.

Александр молчал. Он начал тихонько барабанить пальцами по колену. Тук-тук-тук. Ритм звучал в унисон с далёкой капелью.

Он взвешивал. Взвешивал мою жизнь на весах государственной пользы.

Убийца? Да. Но убил заговорщика. Лжец? Да, скрывал факт преступления. Но скрывал, чтобы не попасть под жернова тупого следствия, которое сначала вешает, а потом разбирается.

Полезен ли я? Безусловно. Штуцер, который лежит у него в кабинете, тому доказательство.

Опасен ли я? Вот главный вопрос. Человек, способный голыми руками убить офицера и сжечь дом, чтобы замести следы… Такой человек — это оружие. А оружие нужно либо держать в руках, либо ломать, пока оно не выстрелило в хозяина.

— А почему не доложил сразу? — спросил он вдруг.

Вопрос был тихим, почти интимным. И от этой ласковости у меня внутри все сжалось в ледяной комок. Это был самый опасный вопрос, ловушка. Попытка поймать на неискренности.

Я сглотнул. Врать сейчас нельзя.

— Страх, государь, — сказал я честно. — Банальный животный страх. Кто бы мне поверил? Тайная канцелярия? Они бы вздернули меня на дыбу раньше, чем я успел открыть рот. Я боялся, что меня устранят как удобного козла отпущения, и я не успею закончить то, что начал с Николаем. Штуцер… он был тогда еще не готов.

— Ваше Величество, даже не признавшись, я сейчас сижу в темнице, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — А теперь представьте на секунду другую картину. Представьте, что было бы, если бы генерал Ламздорф — или кто-то из его доброжелателей — узнал, что «мутный немец», отирающийся возле вашего брата, замешан в темной истории с трупами и пожарами на Охте.

Александр чуть сузил глаза. Он слушал внимательно, не перебивая. Это был хороший знак. Когда император молчит, у тебя есть шанс выжить.

— В лучшем случае я бы уже трясся в кибитке по Владимирскому тракту, звеня кандалами на пути в Сибирь, — продолжил я, понизив голос. — В худшем — мое тело выловили бы из Невы где-нибудь у Кронштадта с камнем на шее. И поверьте, ваша Тайная канцелярия даже пальцем бы не пошевелила, чтобы найти концы. Наоборот, все бы вздохнули с облегчением: проблема решилась сама собой, нет человека — нет головной боли.

На лице Александра промелькнуло что-то странное. Тень улыбки? Нет, скорее узнавание. Он услышал знакомую логику. Циничную, жестокую логику государственной машины, которой он управлял и от которой сам порой зависел. Ему понравилась моя наглость. Понравилось, что я не лепечу о милосердии, а говорю как есть.

— Я не мог рисковать, — твердо сказал я. — Не собой. Черт с ней, с моей шкурой, она не так дорого стоит. Я не мог рисковать проектом. Штуцер, который вы видели на полигоне, стоит больше, чем моя жизнь. Он может спасти тысячи русских солдат, переломить ход будущих войн. А моя жизнь… она может спасти только одну. Мою собственную.

Я замолчал, давая словам повиснуть в воздухе подземелья.

Александр медленно сделал пару шагов к стене, провел рукой по влажной кладке, словно проверяя ее прочность. Потом резко развернулся ко мне.

Свет факела выхватил его лицо — спокойное, непроницаемое, но в глубине ледяных глаз горел холодный огонек интереса.

— Ты убил человека голыми руками, — произнес он.

Это не звучало как обвинение. В его тоне не было ни капли морализаторства или судейского гнева. Просто констатация факта. Так говорят о погоде или о том, что мост выдержит проход артиллерии.

— Это не умение инженера, Максим. И не навык прусского механика. Откуда оно у тебя?

Вопрос-капкан. Он снова проверял мою легенду на прочность. Обычный чертежник не ломает шейные позвонки военным. Обычный бюргер при виде ножа зовет полицию, а не устраивает пожар.

Я выдержал паузу. Ровно столько, чтобы подобрать правильные слова, которые объяснят всё и не объяснят ничего.

— Ваше Величество, иногда руки действуют быстрее головы. Рефлексы. Мышечная память. Называйте как угодно. Я просто хотел выжить. — сказал я тихо.

Он смотрел на меня еще несколько секунд. Это был взгляд-рентген, тот самый знаменитый сканер Александра Павловича, который, как говорили при дворе, видел человека насквозь. Он искал фальшь. Искал двойное дно.

И, видимо, не нашел ничего, кроме усталости и решимости.

Император кивнул. Коротко, один раз. Решение принято.

Я почувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная до предела за эти три дня. Воздух со свистом вырвался из легких.

— Ты останешься здесь ещё два дня, — бросил он, уже направляясь к двери.

— Два дня? — вырвалось у меня.

Он даже не обернулся.

— Для протокола. Чтобы никто в канцелярии не сказал, что Государь покрывает убийц и бродяг. Посидишь, подумаешь. Потом тебя выпустят. Тихо. Без объяснений. Дело закроют за недостатком улик.

Он одел перчатки. Сжал кулак и стукнул в окованную железом дверь.

Снаружи лязгнул засов. Конвоир распахнул дверь мгновенно, словно стоял там, прижавшись ухом к замочной скважине.

Александр шагнул на порог. Я думал, он уйдет молча, оставив меня переваривать свое чудесное спасение, но он остановился.

— И, фон Шталь…

Он не повернул головы, говорил в темноту коридора, но я знал, что слова адресованы мне.

— Штуцер. Я хочу доклад. Подробный. С цифрами, чертежами и предложениями по производству. Где брать сталь, сколько будет стоить, кого привлечь. Завтра утром он должен лежать на моём столе.

— Но у меня… — я обвел взглядом пустую камеру.

— Караульный выдаст тебе бумагу, — отрезал он. — И карандаш.

Караульный выдернул из крепления факел. Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул замок, отсекая полосу света и надежду на мягкую перину.

Я остался один в темноте. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах глухим набатом.

Живой.

Я сполз по стене на пол, чувствуя холод камня сквозь тонкую ткань штанов. Но это был уже не могильный холод. Это была просто физика.

Свободен. Почти. Еще сорок восемь часов в этом каменном мешке — ничто по сравнению с перспективой виселицы.

И у меня есть работа.

Я усмехнулся в темноту. Император дал мне задачу, которую нужно выполнить на грязном полу, огрызком карандаша. Написать стратегический план перевооружения армии в тюремной камере.

Что ж, Ваше Величество. Вызов принят.

Я подтянул к себе колени и закрыл глаза, уже начиная выстраивать в голове структуру доклада. Цифры, схемы, логистика… Мозг, получив привычную пищу, заработал ясно и четко, отодвигая страх на задворки сознания.