Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 4

Штуцеры мы спрятали надежно в нашей «оружейной мануфактуре». Завернули в ветошь, уложили в нишу, сверху прикрыли доской и для верности засыпали кучей стружки, которую Потап, специально копил три дня «для тепла». Если Ламздорф или его ищейки сунутся сюда с обыском, им придется перерыть кубометр мусора, прежде чем они найдут хоть что-то интересное.

Я отряхнул колени, сел на табурет и приготовился ждать. По плану у нас сегодня была теоретическая часть — разбор полетов после стрельб и обсуждение баллистических таблиц. Я даже заготовил грифель и пару чистых листов, чтобы нарисовать траекторию пули Минье.

Дверь распахнулась без стука.

Николай вошел не как обычно — стремительно, а будто к его ногам привязали пудовые гири. Лицо его напоминало гипсовую маску, губы сжаты в нитку, желваки ходят ходуном, а в глазах — ледяная крошка.

Он молча прошел к верстаку и сел на край, свесив ноги.

Никаких «здравствуй, Максим». Никаких вопросов про таблицы.

Я отложил грифель. Баллистика отменялась. Тут явно прилетело что-то потяжелее свинцовой пули.

— Михаил, — выплюнул он коротко, глядя в стену.

Я замер. Михаил Павлович. Младший брат. Двенадцать лет. Рыжий, веснушчатый пацан, которого я видел мельком пару раз во дворе. Он вечно носился с деревянной саблей и орал «Ура!», пока его гувернеры не загоняли обратно в класс.

— Что с ним? — спросил я тихо.

Николай медленно разжал кулаки, посмотрел на свои ладони, потом снова сжал.

— Ламздорф, — произнес он, и в этом имени было столько яда, что можно было отравить полк гусар. — Сегодня на уроке чистописания. Миша… он старался. Честно старался. Но у него почерк… курица лапой лучше пишет.

Знаю. Видел я эти каракули. У Романовых вообще с каллиграфией беда, генетическая, видимо.

— Он выводил твердый знак. «Ъ». Ошибся в нажиме. Клякса вышла и хвостик кривой.

Николай замолчал, набирая воздух. Ему было физически больно это говорить.

— Генерал взял линейку. Ту, тяжелую, самшитовую, с бронзовым кантом. И по пальцам. По фалангам. Три раза. Со всей силы.

У меня внутри что-то оборвалось.

— По правой? — уточнил я, уже зная ответ.

— По правой. У Миши кисть распухла, как подушка. Он перо держать не может, ложку за обедом в кулаке зажимал, как мужик, потому что пальцы не гнутся. А этот… — Николай сглотнул, — этот старый упырь стоял над ним и улыбался. Говорил, что «боль укрепляет память».

Я смотрел на будущего императора и видел, как в нем закипает та самая, знаменитая романовская ярость. Я читал про нее в мемуарах. Николай I умел смотреть на людей так, что они падали в обморок. Сейчас этот взгляд формировался прямо передо мной.

— Я хотел пойти к нему, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Прямо сейчас. Взять что-нибудь тяжелое…

Николай сделал жест рукой — резкий, хватательный, будто сжимал чье-то горло.

— … и объяснить ему. Раз и навсегда. Чтобы он больше никогда не смел трогать Мишу.

Ситуация была патовая.

Если Николай сейчас сорвется, ворвется в покои Ламздорфа и устроит мордобой, последствия будут катастрофическими. Генерал только этого и ждет. Он напишет слезную депешу Александру: «Ваше Величество, ваши братья совершенно отбились от рук, они опасны, нападают на учителей, нужен строжайший карцер и изоляция».

И Александр поверит. Или сделает вид, что поверил. И тогда прощай, мастерская. Прощай, прогрессорство. Николая запрут, меня вышлют или вздернут. И обоих будут бить еще сильнее, в назидание.

Я не мог вмешиваться напрямую. Михаил — не мой ученик. Я для него — пустое место, «Макс-истопник». Лезть к Великому Князю с советами через голову официального воспитателя — это верный способ укоротить себе жизнь.

Но я мог вооружить Николая. Не штуцером, а чем-то более убойным в дворцовых интригах.

— Сядьте, — сказал я жестко.

Николай дернулся, словно хотел возразить, но послушался. Привычка подчиняться команде наставника сработала быстрее обиды.

— Вы сейчас хотите пойти и набить ему морду. Благородно. По-гусарски. Но глупо.

Он вспыхнул:

— Ты не видел его рук, Максим!

— Тише! — я поднял ладонь. — Я верю. Я знаю, что это больно. Но подумайте: почему Ламздорф это делает? Думаете, ему так важен твердый знак? Или каллиграфия?

Николай нахмурился.

— Он садист. Ему нравится мучить.

— Именно. Ему нравится реакция. Ему нравится видеть страх в глазах ребенка. Ему нравится, когда Миша плачет, когда он сжимается в комок, когда вы, Николай Павлович, белеете от бессильной злобы. Он этим питается. Как вампир кровью, он питается вашими эмоциями. Это дает ему чувство власти.

Я подошел ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Если Михаил сейчас покажет, что ему больно, если вы устроите скандал — генерал победит. Он получит свою порцию удовольствия. И завтра он ударит снова, потому что это работает. Кот играет с мышью, пока мышь пищит и бегает.

Николай молчал. Желваки на его скулах перестали ходить ходуном, взгляд стал более осмысленным. Он начинал слушать.

— И что делать? — спросил он глухо. — Терпеть? Смотреть, как он калечит брата?

— Нет. Не терпеть. Воевать. Но не кулаками, а головой.

Я присел на корточки перед ним, чтобы наши лица были на одном уровне.

— Мы сменим тактику. Лишим его корма.

— Как?

— Сделайте из Михаила зеркало. Или камень. Научите его быть… скучным.

Николай удивленно приподнял бровь.

— Скучным?

— Идеально, тошнотворно скучным. Послушным. Безупречным. Когда Ламздорф рядом — Михаил должен превращаться в заводную куклу. «Да, генерал». «Слушаюсь, генерал». «Виноват, генерал». Никаких слез. Никаких возражений и страха в глазах. Пустота.

Я видел, как шестеренки в голове Николая начали вращаться. Он был умным парнем. Он понимал механику не только железа, но и людей.

— Если он не будет получать то, чего хочет, ему это быстро надоест, — пробормотал он.

— Точно. Представьте, что Ламздорф бьет по клавише, ожидая звука, а звука нет. Тишина. Раз ударит, два… А потом ему станет скучно. Садисту неинтересно мучить манекен. Он ищет живое.

Николай потер подбородок.

— Миша вспыльчивый. Ему трудно сдержаться.

— Объясните ему, что это игра. Военная хитрость. Скажите, что он — разведчик в тылу врага. Его задача — не выдать себя. Пусть внутри он материт генерала последними словами, пусть представляет, как тот горит в аду. Но снаружи — лед.

Я положил руку ему на колено.

— Это не трусость, Ваше Высочество. Это броня. Змею не побеждают, пытаясь перекусить её зубами. Ей просто не дают повода ужалить. Пусть он станет скользким, гладким и неуязвимым. Пусть генерал ищет зацепку и не находит её. Это взбесит Ламздорфа больше, чем любой ваш скандал.

Николай медленно кивнул. В его глазах загорелся новый огонек — не ярости, а азарта. Он увидел решение и схему.

— А когда Ламздорфа нет… — продолжил я.

— … пусть живет как хочет, — закончил за меня Николай. — Пусть орет, бегает, ломает стулья. Главное — не при нем.

— Да. Разделите мир на две части. В одной — театр для старого дурака. В другой — свобода. Вы сохраните ему психику, Николай. И руки.

Утро началось как обычно не с кофе, а с новостей от «дворового радио». Всегда молчаливый Кузьма, сегодня с самого порога излучал какую-то хитрую, почти заговорщицкую вибрацию. Он возился у верстака, протирая ветошью тиски, и то и дело косился на меня, явно ожидая вопроса.

Я не выдержал первым.

— Ну, выкладывай, — буркнул я, проверяя центровку сверла. — Чего ты мнешься, как девка на выданье?

Кузьма расплылся в улыбке, обнажив крепкие, хоть и желтые от табака зубы.

— Да так, герр Максим… Слух прошел. Говорят, Его Высочество Николай Павлович вчерась в библиотеке с младшим братом сидели. Часа два, не меньше.

Я замер, не донеся сверло до дерева. Два часа? Обычно уроки заканчиваются быстрее, а добровольно сидеть над книгами Романовы не рвутся, если это не фортификация.

— И что? — спросил я, стараясь выглядеть равнодушным. — Учатся дети. Дело богоугодное.

— Так оно… — Кузьма понизил голос, словно мы обсуждали государственную измену. — Лакеи сказывают, смех оттуда слышался. Тихий такой, но веселый. И Михаил Павлович, говорят, вышел оттуда не зареванный, как обычно после генерала, а… задумчивый. Спокойный, будто ему пряник медовый дали, а не очередной нагоняй.

Смех. В библиотеке, которая обычно служит местом пыток латынью и древнегреческим. Это было интересно.

Весь день я ходил сам не свой. Работа валилась из рук. Я гонял в голове наш вчерашний разговор. Как четырнадцатилетний пацан пересказал мою лекцию про «зеркало» и «скуку» двенадцатилетнему брату? Смог ли подобрать слова? Или, как это часто бывает с подростками, упростил все до банального «терпи, казак, атаманом будешь»?

Мне было важно знать. Это был тест не для Михаила, а для самого Николая. Тест на педагогическую зрелость. Если он сумел объяснить стратегию пассивного сопротивления ребенку, которого бьют, значит, он понял суть управления куда глубже, чем я надеялся.

Вечер опустился на Зимний дворец синей, морозной вуалью. Мастерская наполнилась тенями, пляшущими от дрожащего пламени свечей. Потап с Кузьмой ушли, оставив меня наедине с недоделанным шомполом и собственными мыслями.

Дверь скрипнула.

Николай вошел тихо. Он снял шинель, аккуратно повесил её на гвоздь и прошел к своему месту. Взял в руки деталь курка, которую мы начали вчера, повертел на свету, оценивая фронт работ.

Я молчал. Ждал. Нельзя лезть под кожу, когда там идет какой-то важный внутренний процесс.

Пять минут мы работали в полной тишине. Только шуршание напильника о сталь да треск уголька в печи. Эта тишина не была тягостной. Она была плотной, как хорошо подогнанная деталь.

— Я рассказал Мишке про шестеренки, — вдруг произнес он, не отрываясь от работы.

Я отложил инструмент. Поднял бровь, хотя он этого не видел:

— Про шестеренки? Я вроде говорил про зеркало.

Николай отложил деталь и посмотрел на меня. В его глазах, сейчас стояла какая-то странная, пыльная усталость. Мудрость, которой не должно быть в четырнадцать лет.

— Зеркало он бы не понял, Максим. Зеркало — это абстракция. А Мишка… он конкретный. Ему нужно то, что можно потрогать.

Он невесело усмехнулся уголком рта.

— Я сказал ему: Ламздорф — это шестеренка. Большая, старая и ржавая шестеренка в огромном механизме. Она скрипит, визжит, её плохо смазали при рождении. У неё кривые, острые зубцы. И если ты, дурак, суешь между ними свои пальцы — тебя зажует. Перемелет кости и не заметит. Не потому что она злая, а потому что она — железяка. Крутится и крутится.

Я слушал и чувствовал, как у меня по спине бегут мурашки. Это было гениально. Он взял мою сложную психологическую концепцию и перевел её на язык нашего сарая, на язык, который был понятен в это время.

— И что Михаил? — спросил я тихо.

— Слушал, открыв рот. Я сказал ему: стой в стороне, Миша. Смотри, как она вертится. Если надо — капни масла, скажи «слушаюсь», чтобы не скрипела так сильно. Но внутрь не лезь. Пусть она крутится впустую, мимо тебя. Ты — инженер, ты выше железки.

Мальчишка создал свою метафору. Понятную, жестокую и абсолютно точную для их реальности.

— А он спросил… — Николай замялся, теребя пуговицу на манжете, — … он спросил: «А что, если я хочу эту шестеренку сломать? Взять лом и — хрясь!».

Вполне естественное желание для пацана, которого бьют линейкой.

— И что вы ответили?

Николай выпрямился, и в его осанке промелькнуло что-то царственное.

— Я ответил: чтобы сломать механизм, нужно сначала понять, как он работает, брат. Найти уязвимое место. Шпонку выбить или вал перепилить. А для этого нужно стоять рядом и смотреть, изучать, а не лежать под ним с раздавленными пальцами и орать от боли. Мертвый инженер механизм не починит и не сломает.

Я медленно кивнул. Это были мои слова, сказанные ему месяцы назад, в самом начале нашего знакомства, когда я объяснял принципы работы парового котла. Но теперь они вернулись ко мне бумерангом, пройдя через призму его личного опыта. Он не просто запомнил. Он осознал.

— Мишка обещал, — сказал Николай, глядя мне прямо в глаза. — Обещал быть умным. Не храбрым, а умным. Это ведь правильно, Максим? Быть умным, а не героем?

— Это самое правильное, что можно придумать в нашей ситуации, Ваше Высочество, — ответил я, чувствуя, как в горле встает предательский ком.

Мне пришлось отвернуться к верстаку, якобы чтобы поправить фитиль в лампе. Глаза защипало. Черт возьми, я становлюсь сентиментальным.

Я думал о том, что в той истории, откуда я пришел, Николай и Михаил тоже были близки. Но там их объединяла казарма, муштра и общий страх перед отцом, перед ответственностью. Они были шестеренками, которые система подогнала друг к другу ударами молотка.

А здесь… Здесь, в этом пыльном сарае, пропахшем металлической стружкой, рождалось что-то иное. Братство, основанное не на крови и не на страхе, а на понимании. На тихом, осознанном инженерном сопротивлении. Они учились не прогибаться под систему, а разбирать её на части.

И я вдруг отчетливо понял: если я смогу сохранить это, если Николай вырастет человеком, который защищает слабых не кулаком и окриком, а умом и расчетом… То все оно того стоило. И тот офицер с хрустнувшей шеей в подвале, и горящий дом, и мой ночной кошмар, и риск закончить жизнь на эшафоте. Все это — допустимая цена за одного умного императора.

Николай вздохнул, стряхнул с себя оцепенение и снова взял в руки напильник.

Вжик. Вжик.

Звук металла о металл наполнил мастерскую. Мы работали плечом к плечу, не говоря больше ни слова.

Герр Карл Иванович влетел в нашу обитель как шаровая молния, которой приделали ноги и нарядили в сюртук. Вид у управляющего был такой, словно он только что лично видел всадников Апокалипсиса, и те потребовали у него отчёт по дровам за прошлый квартал. Он запер дверь, привалился к косяку и начал хватать ртом воздух, пуча глаза так, что я всерьёз испугался за его сосуды.

— Беда, герр Максим! — выпалил он, срывая с лысины парик и начиная обмахиваться им как веером. — Беда! Генерал… Ламздорф… он вызвал Михаила Павловича! Внеурочно!

Я, сидевший над чертежом затвора (чисто теоретическим пока, но мечтать не вредно), выронил грифель. Он покатился по столу и со стуком упал на пол.

— Когда? — спросил я, чувствуя, как в желудке снова начинает ворочаться холодный ком.

— Только что! — взвизгнул Карл. — Велел принести тетради по чистописанию и арифметике за всю неделю. Сказал: «Хочу проверить усердие». А лицо у него при этом было… о, майн гот, словно он собирался эти тетради жрать вместе с учеником!

Я медленно поднялся.

Это была ловушка. Подлая «ламздорфовская» ловушка. Он почувствовал, что теряет контроль. Тишина и послушание, которые мы устроили ему в последние дни, не успокоили зверя, а лишь раздразнили его. Он искал повод. Он хотел крови. И выбрал самое слабое звено — двенадцатилетнего мальчишку, у которого нервы натянуты как струны.

Если Миша сейчас сорвётся… Если он огрызнётся, если швырнёт чернильницу или просто посмотрит на генерала с той самой романовской ненавистью… Всё рухнет. Ламздорф получит свой повод, устроит показательную порку, запрёт обоих братьев, а меня, как «дурное влияние», сотрёт в порошок.

— Николай знает? — спросил я.

— Нет! Его Высочество на верховой езде. Миша один пошёл.

Один. Без старшего брата и без поддержки. Маленький мальчик против старого садиста с линейкой.

Я подошел к окну. Там, во дворе, было сыро и серо. Где-то в недрах дворца сейчас шла битва. Битва не на кулаках, а на выдержку. Я представил себе Михаила: рыжего, веснушчатого, сжимающего кулачки так, что ногти впиваются в ладони. Вспомнил слова Николая: «Мертвый инженер механизм не починит».

«Держись, пацан, — мысленно взмолился я. — Просто будь скучным. Будь серым. Будь мебелью. Не дай ему увидеть тебя настоящего».

Минуты текли, как густой мед. Карл Иванович мерил шагами мастерскую, бормоча что-то по-немецки и поминая всех святых от Лютера до папы Римского. Я сидел неподвижно, глядя на огонь в печи. Мой «педагогический эксперимент» сейчас проходил краш-тест в реальных условиях, и от этого зависела не оценка в дневнике, а очень многое.

Прошел час. Потом еще двадцать минут.

Дверь снова распахнулась. Карл Иванович, который успел выбежать на разведку, вернулся. Но теперь его лицо выражало не панику, а глубокое, почти религиозное недоумение. Он выглядел как человек, который увидел, как вода превратилась в вино, но вино оказалось кислым.

— Ну? — гаркнул я, не в силах больше терпеть.

Управляющий развел руками и плюхнулся на табурет.

— Отпустил, — выдохнул он.

— Живого?

— И невредимого. Ни единого удара. Ни карцера. Даже криков не было.

Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее плечи, начало отпускать, сменяясь злой радостью.

— Рассказывайте, — потребовал я. — В деталях.

Карл Иванович почесал лысину, водрузил парик на место (правда, задом наперёд, но я не стал его поправлять) и заговорил шёпотом:

— Лакей, что у дверей стоял, сказывал… Генерал тетради листал долго. К каждой закорючке придирался. Прямо под лупой рассматривал. И всё ждал.

— Чего ждал?

— Что Михаил Павлович вспылит. Или оправдываться начнет. Или заплачет. А мальчик стоял… как истукан. Прямо, руки по швам. На любой вопрос отвечал: «Виноват, ваше превосходительство», «Исправлюсь, ваше превосходительство», «Как прикажете». Голос ровный, глаза пустые.

Я усмехнулся. Работает. Черт возьми, работает! Зеркало отразило удар.

— Генерал даже линейку со стола взял, — продолжил Карл, округляя глаза. — Постукивал ею по ладони. Ходил вокруг мальчика кругами, как акула. Спрашивал, не болен ли он, раз такой тихий. А тот: «Здоров, ваше превосходительство. Просто осознал свои ошибки и стремлюсь к благонравию».

Представляю лицо Ламздорфа. Он, наверное, решил, что ребенка подменили инопланетяне. Или иезуиты.

— И что в итоге?

— В итоге генерал швырнул тетрадь на стол и рявкнул: «Вон!». Сказал, что ему тошно смотреть на такое лицемерие (хотя где там лицемерие, если всё чисто?), и велел убираться. Скучно ему стало, герр Максим. Понимаете? Ему стало скучно жрать того, кто не дергается.

— Браво, — тихо сказал я. — Ай да Миша.

Карл Иванович покачал головой, все еще не веря в чудо.

— Только вот… генерал теперь ходит сам не свой. Он зол, герр Максим. Он чует неладное. Раньше братья грызлись, жаловались, а теперь — как по нотам играют. Ламздорф не дурак. Он поймет, что кто-то дирижирует. — Он с прищуром посмотрел на меня.

Улыбка сползла с моего лица.

Старый немец был прав. Абсолютно прав. Я выиграл тактическую стычку, спас пальцы Михаила от линейки, но стратегически я подставился.

Ламздорф — параноик со стажем. Внезапное «исправление» обоих воспитанников, их слаженность, их одинаковая манера защиты — для него это сигнал тревоги. Он начнет искать кукловода. И искать будет не среди учителей латыни, а там, где недавно появился новый, мутный элемент.

Во флигеле. Там, где сидит «немецкий инженер» без паспорта.

Мы загнали его в угол скукой, но загнанная крыса прыгает на горло. Теперь он не будет искать поводов для наказания детей. Он будет искать способ устранить источник их «умственного разложения». Меня.

Я вскочил и прошелся по мастерской. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Сидеть и ждать следующего удара нельзя. Инициатива пока у нас, но она тает, как снег в апреле. Нужно бить. Сильно, наотмашь, так, чтобы выбить у Ламздорфа почву из-под ног раньше, чем он успеет написать донос.

Нам нужен союзник. Такой, которого генерал не сможет сожрать или запугать.

Нам нужен Император.

Но просто прийти к Александру и сказать: «Ваше Величество, ваш генерал — садист, увольте его» — это самоубийство. Александр ценит порядок и субординацию. Он решит, что братья бунтуют. Нужен весомый аргумент. Не слова, а дело.

Взгляд упал на ящик со стружкой, под которым были спрятаны штуцеры.

Вот он. Аргумент. Стальной, с нарезами.

— Карл Иванович, — я резко повернулся к управляющему. — Когда, вы говорили, открытие Дворянской роты?

— Через четыре дня, в манеже, — отозвался тот растерянно. — Сам Государь будет. Смотр, парад, потом торжественный обед. А вам зачем?

— Затем, что мы идем ва-банк.

— Что? — Карл побледнел. — Герр Максим, вы что удумали? Какой банк? У меня только казенные подотчетные!

— Фигурально выражаясь, друг мой. Мы покажем Императору товар лицом.

Вечером, когда Николай пришел в мастерскую, я не дал ему даже переодеться. Он еще сиял от гордости за брата (новости дошли и до него), но я быстро сбил с него эту эйфорию.

— Садитесь, Ваше Высочество. Разговор есть. Серьезный.

Он сел, насторожившись. Понял по тону, что шутки кончились.

— Ламздорф сейчас в замешательстве, — начал я, расхаживая перед ним. — Но это ненадолго. Скоро он поймет, откуда ветер дует. И тогда он ударит по мне. А через меня — по вам и по Михаилу. Мы не можем просто обороняться. Нам нужен ход конем.

— Какой ход?

— Штуцер. Мы должны показать его Александру. Не через месяц, не весной, а сейчас. Через четыре дня, на открытии Роты.

Николай дернулся:

— Но он еще сырой! Мы только пристреляли его! Нет наставления, нет массового производства…

— Плевать. Это прототип. Мы большего и не сделаем в этом сарае. Сейчас, это демонстратор технологий. Главное — он стреляет и попадает белке в глаз за полверсты. Это впечатлит Александра больше, чем сто докладов.

Я остановился напротив него и наклонился, уперевшись руками в колени.

— Но есть одно условие. Жесткое.

— Какое?

— Когда вы подойдете к Императору… Когда он спросит, чья это работа… Вы скажете, что это ваша идея, ваш проект и ваше исполнение.

Николай отшатнулся, словно я его ударил. Его лицо пошло красными пятнами.

— Врать? Брату? — в его голосе звенело возмущение. — Присваивать чужое? Максим, ты за кого меня принимаешь? Я не вор! Это твоя идея, твой труд! Потап с Кузьмой руки в кровь стерли! А я… я только учился!

— Про мастеров скажи как есть. Что отлили и нарезали стволы в Туле — это будет чистой воды правда. Про меня не говори.

Он вскочил, опрокинув табурет.

— Нет! Я скажу правду. Скажу, что у меня есть гениальный механик, что это ты сделал чертежи, ты придумал пулю! Пусть он наградит тебя!

— И посадит, — оборвал я его холодно.

Николай замер с открытым ртом.

— Что?

— Посадит. В Петропавловку. В лучшем случае. А в худшем — просто исчезну я, как не было.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что кто я такой, Николай? — я развел руками. — Бродяга без паспорта. Мутный тип с темным прошлым. Человек, которого нет в списках подданных. Если Император узнает, что стратегическое оружие, способное изменить баланс сил в Европе, создал какой-то сомнительный истопник… Знаешь, что подумает Тайная канцелярия?

Я подошел к нему вплотную.

— Они подумают: «А не шпион ли он? Не засланный ли? Откуда у него такие знания? Почему он вертится возле трона?». Меня запрут в каземате и будут пытать, пока я не вспомню формулу пороха, которую изобретут через сто лет. А штуцер отберут, засекретят и похоронят в архивах, потому что «неблагонадежный источник».

Николай молчал, тяжело дыша. Он был умен, он понимал логику системы, но его чувство справедливости бунтовало.

— А если это сделает Великий Князь… — продолжил я мягче. — Если это принесет брат… Это совсем другое дело. Это триумф династии. «Романов — инженер!». «Семья работает на благо Отечества!». Это безопасно. Это легитимизирует проект. Тебе дадут орден, финансирование и возможность проектировать дальше.

— А тебе? — спросил он глухо, глядя в пол. — Что будет с тобой? Ты останешься в тени? Вечным помощником?

Я усмехнулся. Горько, но честно.

— Мне не нужна слава, Николай. Мне нужна жизнь. И возможность работать. Нам нужно выиграть время. Если Александр поддержит твой проект — Ламздорф не посмеет нас тронуть. Ты станешь неприкосновенным автором «чудо-оружия», а я — твоим необходимым «техническим консультантом».

Я положил руку ему на плечо.

— Это не ложь, Николай. Это политика. Иногда, чтобы сделать великое дело, нужно наступить на горло собственному тщеславию. И моей, и твоей честности.

Он поднял глаза.

— Я… все равно расскажу ему. Потом. Когда станет можно.

— Договорились. Когда станет можно. А сейчас — заучивай легенду. Ты читал трактаты, тебя осенило на уроке баллистики, ты привлек мастеров. Я лишь подавал инструменты и точил детали. Понял?

Он кивнул, медленно и вдумчиво.

— Понял.

— Вот и отлично. У нас четыре дня, чтобы навести марафет на эту винтовку. Она должна сиять так, чтобы затмить солнце. И подготовь речь. Краткую, военную, но такую, чтобы у Александра челюсть отвисла.

Мы начали готовиться к параду.