Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 3

План выезда за Невскую заставу был простым, как интерфейс командной строки MS-DOS. Николай, с присущей Романовым безапелляционностью, заявил Карлу Ивановичу, что желает освежить навыки стрельбы из пистолета. Дело молодое, военное — никто и ухом не повел. Для Великого Князя палить по деревяшкам просто рутина. С пользой для души.

Мы грузились в сани у черного входа в конюшни. Небо над Петербургом висело низкое, и сыпало мелкой, колючей крупой, которая даже снегом зваться не имела права.

На дне саней, укутанные в грубую дерюгу, лежали они. Три наших детища. Сверху, для отвода глаз и успокоения совести охраны, мы водрузили полированный ящик с дуэльными пистолетами Лепажа. Выглядело это сооружение, как попытка спрятать атомную боеголовку под коробкой с пиццей, но кто посмеет досматривать багаж брата Императора?

Я сел напротив Николая, спиной к кучеру. Официально мой статус обозначался расплывчатым термином «помощник по учебной части», что на данном этапе означало просто подай-принеси-заряди. Неофициально же я чувствовал себя контрабандистом, везущим через границу три килограмма немаркированного плутония.

Сани дернулись и пошли. Полозья заскрипели по укатанному снегу, выбивая дробь на стыках брусчатки. Меня мотнуло. Я инстинктивно, почти судорожно, накрыл рукой холщовый сверток, прижимая его к дну саней.

«Тише, родные, тише», — пронеслось в голове. — «Не стучите. Не выдавайте».

Каждый ухаб отдавался у меня в печенках. Мне казалось, что стволы там, под дерюгой, звенят на весь Невский проспект, возвещая городу и миру о том, что мы везем революцию в оружейном деле. Я ерзал, пытаясь своим телом амортизировать толчки, и, наверное, выглядел как курица-несушка, которой подложили гранату вместо яйца. Зубы сводило от напряжения так, что ныла челюсть.

Николай же сидел напротив меня, закутанный в шинель с бобровым воротником, и являл собой образец монаршего спокойствия. Он был торжественен. Не надменен, а именно торжественен, как человек, который четыре месяца шел через тернии и сажу к этому моменту, и теперь просто наслаждается финальной сценой. Он смотрел на мелькающие дома с легкой полуулыбкой, совершенно игнорируя тряску.

Мы выехали за заставу через сорок минут. Городской шум стих, сменившись свистом ветра в ушах.

Полигон встретил нас классическим питерским пейзажем из серии «тоска и безысходность». Мерзлая земля, местами прикрытая грязно-серым снегом, редкие кусты, похожие на обглоданные скелеты, и ветер. Ветер с Невы здесь был хозяином. Он пробирался под кафтан, лез в рукава, заставлял глаза слезиться, а пальцы — деревенеть за секунды.

— Куда прикажете, Ваше Высочество? — обернулся кучер, придерживая лошадей.

Николай вопросительно глянул на меня.

Я огляделся. На основном стрельбище маячили какие-то фигуры в серых шинелях — гарнизонные отрабатывали залповую стрельбу. Слышались глухие хлопки и команды офицеров. Нам туда нельзя. Лишние глаза, лишние вопросы.

— Вон туда, — я махнул рукой в сторону пологого холма, за которым начинался пустырь, упирающийся в лес. — За горку. Там ветер тише.

Это была ложь. Ветра там было не меньше, зато случайных зевак — ноль.

Охрана — два дюжих молодца из служивых, приданных нам для статуса — спрыгнула с запяток.

Мы выгрузились. Я лично, отстранив солдата, вытащил из саней сверток со штуцерами, стараясь делать вид, что там просто запасные шомпола и мишени, а не будущее русской армии.

— Устанавливайте щиты, — скомандовал я, кивнув на деревянные ростовые мишени, которые мы прихватили с собой. Добротные, из трехсантиметровой сосновой доски.

Старший из солдат, молодой унтер с красным, обветренным лицом, лихо козырнул.

— Слушаюсь, герр. На какой дистанции прикажете? Как обычно, на тридцать шагов? Или на пятьдесят, для пистолету-то?

Он уже подхватил щит и готовился бодро прошагать положенные метры.

Я глубоко вздохнул. Момент истины. Сейчас я скажу это, и пути назад не будет.

— Полверсты, — произнес я.

Голос прозвучал глухо, ветер тут же унес слова в сторону залива. Я надеялся, что это прозвучит обыденно, как просьба передать соль, но…

Унтер замер. Он моргнул раз, другой. Медленно повернул голову к своему напарнику. Тот стоял с открытым ртом, из которого вырывались клубы пара.

— Сколько? — переспросил унтер, решив, что ослышался из-за шапки. — Пятьдесят саженей?

— Полверсты, — повторил я тверже, глядя ему в глаза. — Вон, видишь, там одинокая береза стоит, кривая такая? Вот под ней и ставь.

Унтер посмотрел на березу. Она виднелась вдали серой закорючкой, крошечной, как запятая в конце страницы. Это было примерно пятьсот метров. Дистанция, на которой из гладкоствольного мушкета попасть можно разве что в строй слонов, и то, если слоны будут стоять плотно и подыгрывать.

Солдаты переглянулись. Унтер хрюкнул, пытаясь задавить смешок. Напарник спрятал улыбку в воротник шинели. Для них это был даже не анекдот. Это была блажь. Господская придурь. Немец рехнулся, а князь ему потакает. Из пистолета на полверсты? Да хоть из пушки — и то надо постараться.

— Ну, чего застыли? — рявкнул я, включая режим «злобный фельдфебель». — Выполнять! Бегом марш!

Николай кивнул в знак согласия.

— Слушаюсь! — гаркнул унтер, давясь смехом, и они потрусили по снежной каше вдаль, таща щиты. Я видел, как трясутся их плечи. Пусть смеются. Смех продлевает жизнь. А вот незнание баллистики ее укорачивает.

Пока они месили грязь, превращаясь в маленькие точки на опушке, я положил сверток на плоский камень, служивший нам импровизированным столом.

Развязал узлы. Холстина упала.

Вот они. Три черных змеи. Воронение тускло блеснуло под свинцовым небом, словно впитав в себя всю мрачность погоды.

Я взял первый штуцер. Холод металла обжег пальцы.

— Номер один, — прошептал я.

Николай подошел ближе. Он стоял на шаг позади, заложив руки за спину и смотрел на винтовку не отрываясь.

Я оттянул курок на предохранительный взвод. Щелк. Тульский механизм, перебранный нашими руками, работал как швейцарские часы. Открыл полку, проверил затравку. Чисто.

Заглянул в ствол, повернув его к свету. Нарезы. Семь спиральных дорожек, уходящих в темноту. Чистые, без пылинки.

Пора.

Ветер рвал полы кафтана, но мне было жарко. Жарко от адреналина и того липкого, животного страха, который накрывает любого инженера в момент первого пуска системы. Особенно если эта система — трубка с порохом, которую сейчас предстоит проверить на разрыв.

Я достал из подсумка мерку. Сегодня мы не экономили. Двойная навеска.

Николай, стоявший рядом, нахмурился, увидев, сколько «черного песка» я сыплю в ствол. Вернувшиеся унтер-офицеры, которые до этого давились смехом, перестали улыбаться. Они, может, и не знали баллистики, но понимали, что такое передоз пороха в казенной части. Это гарантированная смерть ствола. Или стрелка.

Я загнал пулю. С нажимом, чтобы села плотно, врезавшись юбкой в нарезы еще до выстрела. Газы должны работать на давление, а не свистеть в зазоры.

— Отойдите, — скомандовал я, не оборачиваясь.

Мы соорудили импровизированный станок. Две рогатины, вбитые в мерзлую землю, держали ложе. Приклад упирался в мешок с песком, чтобы отдача не швырнула винтовку в грязь.

Я привязал к спусковому крючку длинную бечевку. Грубая пенька, которой обычно перевязывают тюки с сеном, сейчас казалась мне нитью судьбы.

— Ваше Высочество, за бруствер, — мой голос лязгнул металлом. — Живо.

Николай не спорил. Он видел мое лицо. Он спрятался за нашими мешками с песком, выглядывая оттуда одним глазом. Бледный, губа закушена до белизны. Он понимал: сейчас решается, кто мы — гении или самоубийцы. Если ствол разорвет, осколки станут шрапнелью. Тульская сталь полетит во все стороны, и никакие молитвы не спасут.

Я отошел на десять шагов. Взял конец веревки в руку. Намотал на кулак.

Тишина на полигоне стала звенящей. Даже ветер, кажется, стих, чтобы не мешать.

— С Богом, — прошептал я.

И дернул.

БА-БАХ!

Звук был не хлесткий, как у обычного мушкета, а утробный и раскатистый. Облако грязно-белого дыма окутало рогатины. Винтовка дернулась в своем ложе, как припадочная, взрыла прикладом песок, подпрыгнула и замерла, окутанная гарью.

Секунда тишины.

Я бросил веревку и побежал. Ноги скользили по жиже, но я не замечал. Мне нужно было увидеть металл.

Дым рассеивался неохотно, цепляясь за кусты. Я подлетел к станку, хватая ствол голой рукой, плевать на ожог.

Горячий.

Я провел пальцем по казенной части. Гладко. Ни трещинки. Ни вздутия, похожего на грыжу. Металл выдержал чудовищное давление двойного заряда, распределив энергию по всей длине, выплюнув свинец в сторону залива.

— Цела! — заорал я, оборачиваясь к брустверу. — Цела, Ваше Высочество!

Николай выскочил из укрытия. Он бежал ко мне, забыв про этикет и грязь.

Следом мы погнали второй ствол. Двойная навеска. Выстрел. Цел. Третий. Выстрел. Цел.

Тульские мастера не подвели. Архип, или как там звали кума Потапа, знал свое дело. Эта сталь могла выдержать хоть ядерный удар.

Когда дым от третьего выстрела унесло ветром, я почувствовал, как стальной обруч, сжимавший мою грудную клетку последние двое суток, со звоном лопнул. Я дышал и жил. Моя авантюра не убила нас.

— Теперь самое интересное, — сказал я, вытирая копоть со лба. — Будем учить их смотреть прямо.

Пристрелка. Тот самый процесс, который превращает трубу в инструмент высокоточной хирургии.

Целик и мушку я паял сам, в мастерской, на глазок. Геометрия геометрией, но реальность всегда вносит коррективы: ветер, деривация, микроскопические неровности фаски дульного среза. Это нельзя просчитать на бумаге. Это нужно править напильником и свинцом.

Я взял первый штуцер. Теперь — никаких станков. Только плечо, глаз и цель.

— Дистанция — сто шагов для начала, — бросил я унтеру. — А ну, поставь один щит поближе!

Солдат, уже переставший ухмыляться после канонады, потрусил переставлять мишень.

Я вскинул винтовку. Приклад мягко лег в ямку плеча. Орех, согретый моими руками, стал продолжением тела.

Первый выстрел — «по стволу». Я даже не смотрел на мушку, просто направил вектор силы в сторону белого пятна щита.

Выстрел. Толчок в плечо — мягкий, упругий и слегка растянутый во времени.

— Куда? — крикнул я.

— Левее на аршин! И выше! — донеслось от щита, к которому тут же подбежал унтер.

Ожидаемо. Деривация закручивает пулю вправо, но мой кривой глаз и неидеальная пайка увели ее влево.

Я достал из кармана бархатный надфиль. Маленький инструмент.

— Иди сюда, милая, — прошептал я мушке. — Сейчас будем делать тебе пластику.

Вжик-вжик. Пару движений. Сдвинуть точку прицеливания. Чуть подпилить высоту, чтобы компенсировать подброс ствола.

Снова заряжаю. Порох, пуля, капсюль… стоп, капсюлей нет, кремень. Щелк — полка закрыта.

Выстрел.

— Ближе! Пол-аршина!

Снова напильник. Металлическая пыль сыпется на мой рукав. Это кропотливая, нудная работа. Выстрел — правка. Выстрел — правка. Плечо начинало ныть, в ушах звенело, но я вошел в тот самый транс, знакомый каждому программисту при отладке кода. Есть баг — отклонение. Есть фикс — напильник. Итерация за итерацией мы приближаемся к релизу.

Десятый выстрел. Двенадцатый. Пятнадцатый.

Мои руки были черными от нагара. Лицо, наверное, напоминало маску шахтера. Но с каждым разом фонтанчик щепок на мишени подбирался все ближе к нарисованному углем кресту.

Шестнадцатый раз.

Я выдохнул, поймал момент между ударами сердца. Плавный нажим. Спуск здесь был тугой, военный, но предсказуемый. Сухой щелчок, вспышка на полке, толчок.

Секунда ожидания, пока звук долетит до мишени.

Щит дернулся.

— В яблочко! — заорал унтер, махая шапкой. — Почитай, в самый центр!

Я опустил ствол. Отклонение в ладонь на сотне шагов. Для гладкоствола — чудо. Для нас — рабочий результат. Но мне нужно было зафиксировать успех.

Я достал из кармана маленький походный тигель и спиртовку, которую мы прятали от ветра за камнем. Олово расплавилось быстро. Я капнул расплавленный металл прямо на основание мушки, прихватывая ее в том положении, которое мы выстрадали потом и свинцом. Остынет — будет сидеть мертво.

— Готово, — сказал я, дуя на пайку.

Я повернулся к Николаю. Он стоял рядом, не шелохнувшись все это время, впитывая каждое мое движение. Он видел, что чудес не бывает. Бывает только упорство и точный расчет.

Я протянул ему штуцер.

— Ваш выход, Ваше Высочество.

Николай с замиранием принял винтовку. Он взял оружие обеими руками — уверенно и по-хозяйски.

Я посмотрел на его пальцы. Они лежали на ложе спокойно. Никакой дрожи. Никакого мандража. В нем включилась какая-то особая тишина, которая бывает у снайперов перед выстрелом, когда весь мир сужается до перекрестия.

— Смотрите, — я встал у него за левым плечом, почти касаясь губами уха, чтобы перекричать ветер. — Здесь все иначе. Гладкоствол прощает ошибки, этот — нет. Мушка должна стоять в прорези целика… вот так. Ровно.

Я показал на пальцах «рогатку».

— Вершина мушки — вровень с краями прорези. И этот «бутерброд» наводите под обрез цели. Дышите животом. Вдох… выдох. Пауза. И пока легкие пустые — плавно давите на спуск. Не дергайте, как за веревочку, а тяните, будто хотите вдавить крючок в рукоятку. Плавно. Чтобы выстрел удивил вас самого.

Николай кивнул. Он вскинул штуцер, вжался щекой в приклад и замер.

Первый выстрел прозвучал как приговор. Только не мишени, а нашей самооценке.

Сухой щелчок замка, затем грохот, и облако дыма тут же сдуло порывом ветра в сторону залива. Я, прищурившись, смотрел вдаль, туда, где сиротливо белел наш щит. Ничего. Ни щепки, ни дырки.

Только спустя секунду, далеко справа, взметнулся крошечный фонтанчик снега. Метров на двести за мишенью и метров на пять правее в сторону.

Николай опустил штуцер. На его лице проступила гримаса досады. Он закусил губу. Для него, привыкшего быть лучшим везде, промах — это личное оскорбление.

— Мимо, — констатировал он глухо. — Ствол кривой?

— Ствол прямой, Ваше Высочество, — отозвался я спокойно, подходя ближе. — А вот геометрия вашего тела — нет.

Я встал сбоку и чуть сзади, как делал сотни раз во время наших «сухих» тренировок в сарае.

— Вы завалили винтовку вправо в самый момент спуска. Рефлекс. Организм ждет удара и пытается сгруппироваться заранее.

Я положил ладонь на его правый локоть, который торчал в сторону, как крыло подбитой курицы.

— Прижмите. Плотнее к ребрам. Локоть — это ваша опора, а не флюгер. И приклад…

Я надавил на затыльник, смещая его ниже.

— Вы уперли его в ключицу. Будет больно, и синяк останется такой, что Агрофена Петровна решит, будто вас били поленом. В ямку плеча, в мясо. Вот сюда. Пусть отдача уйдет в корпус, а не в кость.

Николай послушно переставил оружие. Вздохнул. Плечи расслабились.

— Понял. Давай еще раз.

Перезарядка. Порох, пуля с легким нажимом, капсюля нет — полка. Без суеты.

Второй выстрел.

Грохот ударил по ушам. На этот раз фонтанчик снега взметнулся гораздо ближе к щиту, буквально в полушаге от левого края.

Николай не опустил ствол сразу. Он замер, прислушиваясь к ощущениям. Я видел, как он анализирует отдачу, совсем не похожую на резкий пинок обычного армейского мушкета. Баланс, который мы так долго ловили, выстругивая лишние граммы ореха, теперь работал на него. Винтовка не клевала носом, она стала продолжением его рук.

— Лучше, — сказал он, и в голосе уже не было злости, только рабочий азарт. — Я чувствую ее. Она… хочет попасть, Максим.

— Так позвольте ей это сделать. Палец на спуск не кладите глубоко. Только подушечкой. Тяните плавно, пока выстрел сам не произойдет.

Третий заход.

Тишина на полигоне стала плотной, как войлок. Даже ветер, кажется, решил взять паузу. Николай замер. Вдох. Выдох. Пауза.

БАХ!

Я вскинул трофейную подзорную трубу, которую Карл Иванович «одолжил» у кого-то из флотских.

Даже без оптики было видно. Щит дернулся, словно его пнули невидимым сапогом. С правого края полетело облако белой щепы, хорошо заметное на фоне серого неба.

— Еще, Ваше Величество! Только уже в дальнюю, — подбодрил я Николая. Мы быстро зарядили, он приложился к прикладу. Вдох, выдох…

БАХ!

Было едва видно как от щита полетели щепки. Звук попадания прилетел к нам спустя две секунды.

Унтер, стоявший чуть поодаль повернулся к нам. Он смотрел на мишень, под которой стоял щит. Потом на нас. Потом снова на березу. Полверсты. В его голове, сейчас происходило короткое замыкание. Мушкет бьет на двести шагов. Штуцер — на триста, и то если стреляет Бог. А тут…

— Попадание! — заорал издали другой унтер с диким голосом, забыв про субординацию и свое место. Сорвал шапку и махнул ей. — Есть! В правый край, но в доске дырка! Ваше Высочество! Попали!

Николай выдохнул, и облако пара вырвалось из его рта вместе с напряжением. Но он не стал прыгать от радости.

Его руки заработали как автомат.

Приклад на землю. Бумажный патрон — зубами хрусть. Порох в ствол. Пулю — в дуло. Шомполом — вжик. Полка. Взвод.

Десять секунд. Может, двенадцать.

Это была не перезарядка, это был танец. Те самые движения, которые мы отрабатывали в мастерской до мозолей, до автоматизма и состояния «могу сделать во сне с завязанными глазами».

Четвертый выстрел прогремел едва ли не раньше, чем унтер успел надеть шапку обратно и отбежать от мишени.

Щит снова дернулся. На этот раз щепки не полетели — пуля прошла чисто.

— Центр! — завопил солдат, глядя в трубу. — Господи помилуй, аккурат в пузо!

Пятый выстрел. Снова быстрая перезарядка, снова мягкий толчок в плечо.

— Рядом! — донеслось от унтера. — С ладонь от предыдущей!

Николай опустил штуцер. От ствола шел сизый дымок, пахнущий сгоревшим порохом и триумфом.

Я стоял и смотрел на него. Четырнадцатилетний пацан. На дистанции в пятьсот метров. Из оружия, собранного в сарае на коленке. Он положил две пули подряд в круг диаметром тридцать сантиметров.

Генералы, которые до сих пор спорили о пользе штыка, увидев это, поседели бы на месте. Вся тактика плотных колонн, все эти красивые построения, где солдаты идут умирать под барабанную дробь, только что превратились в тыкву. Один такой стрелок может выбить офицеров целой роты еще до того, как те поймут, что бой начался.

Мы подошли к мишени, которую солдаты уже подтащили ближе, пыхтя и скользя сапогами по грязи.

Я провел пальцем по отверстию.

Сосновая доска в три пальца толщиной. Вход — аккуратный, круглый, словно сверлом прошлись. А выход…

Сзади доску вырвало кусками. Щепа торчала во все стороны. Пустота в «юбке» пули Минье сработала не только как обтюратор, но и как механизм разрушения. Попадая в цель, мягкий свинец деформировался, превращаясь в гриб, который рвал волокна и крушил все на своем пути. Если бы это был человек… Бр-р-р. Лучше не думать. Хирургия тут была бы бессильна.

Поворачиваюсь к унтеру. Тот вертел щит в руках, трогал пробоины грубым пальцем и бормотал что-то непечатное, смешанное с молитвами.

— Ваше благородие… — он поднял на меня взгляд, в котором плескался суеверный ужас. — Это ж… Это ж как? Она ж… Это ж пол версты почитай! И насквозь! Да ни одно ружье…

Он не мог подобрать слов. Его мир рухнул.

Я посмотрел на Николая.

Он стоял, опираясь на штуцер, как на посох. Ветер трепал полы его шинели, но он, кажется, даже не чувствовал холода. В его глазах горел такой восторг, что у меня самого защипало в носу.

В этот момент я готов был простить себе все: подвал, бессонные ночи и даже страх. Ради этого взгляда стоило рискнуть шкурой.

Но мальчишка исчез так же быстро, как появился.

Николай выпрямился. Черты лица заострились, взгляд стал колючим. Он медленно повернул голову к солдатам.

— Слушайте сюда, — произнес он негромко, но так, что унтер и второй солдат мгновенно вытянулись в струнку, забыв про дырявую доску. — Оба.

Голос.

Это был не ломкий голос подростка, который мы слышали в мастерской, когда он радовался удачной пайке. Это был голос Романова.

— То, что вы сейчас видели, — чеканил он, глядя им прямо в глаза, — является государственной тайной высшего приоритета. И личным подарком для Его Величества Императора.

Солдаты замерли, боясь дышать.

— Если хоть одно слово, хоть намек покинет ваши рты раньше времени… Если вы проболтаетесь в кабаке, бабе своей нашепчете или спьяну похвалитесь… Я буду считать это изменой.

Слово «измена» повисло в холодном воздухе, как могильная плита.

— А вы знаете, что бывает за измену, — закончил он почти ласково, и от этой ласковости у меня самого мурашки побежали по спине.

— Так точно, Ваше Высочество! — рявкнул унтер, бледнея. — Могила! Ни гу-гу! Крест целуем!

Я смотрел на них и верил. Не потому что они боялись шпицрутенов — русского солдата поркой не удивишь. Они боялись и боготворили то, что увидели. Чудо-оружие. В их глазах сейчас стояло то самое древнее уважение воина к силе, которая может защитить, а может и покарать.

Николай кивнул, принимая их клятву. Потом повернулся ко мне и подмигнул. Едва заметно, одним глазом.

Мол, видел, Макс? Я учусь. Не только стрелять.