Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 19

А потом наступил конец ноября, и наука временно отступила перед более страшным зверем — этикетом.

Мария Фёдоровна давала большой осенний бал. Событие, которое нельзя пропустить, если у тебя фамилия Романов, даже если ты третий брат и мечтаешь сбежать в мастерскую.

Николай был в ужасе. Он ходил по комнате, пиная ножки стульев, и называл предстоящее действо «ярмаркой тщеславия» и «парадом бездельников».

— Я не пойду, — упрямо твердил он, глядя в окно на серую Неву. — У меня горло болит. Скажусь больным. Ламздорф всё равно будет рад, меньше позора.

— Отставить, Ваше Высочество, — я сидел на стуле, чистя пуговицы на его парадном мундире. — Болезнь — это дезертирство. А вы не дезертир.

— Но там скучно! Танцевать, улыбаться этим куклам… Зачем?

— Затем, что бал — это не танцы. Это разведка боем.

Я отложил мундир и посмотрел на него.

— Вы думаете, я вас туда веселиться отправляю? Нет. У вас есть боевая задача. Три цели.

Николай заинтересованно повернулся. Военная терминология всегда действовала на него отрезвляюще.

— Какие цели?

— Первая: княгиня, супруга командира лейб-гвардии. Она имеет огромное влияние на мужа. Если вы ей понравитесь, отношение офицеров к вам потеплеет. Сделайте ей комплимент. Не про платье, это банально. Скажите что-то про то, как её супруг держит полк в образцовом порядке. Ей будет приятно, что вы цените его службу.

Я загнул палец.

— Вторая: молодой граф Алексей Орлов. Будущая звезда. Он умён, храбр и амбициозен. Подойдите к нему, спросите про кавалерийскую атаку под Аустерлицем. Дайте ему понять, что вы уважаете боевой опыт. Нам нужны союзники в армии. В будущем пригодится.

Николай кивнул, запоминая.

— И третья: прусский посланник. Поговорите с ним по-немецки. Вверните пару фраз про новинки артиллерии в Берлине. Это укрепит легенду о вашей «инженерной осведомлённости». Пусть в Европе знают, что русский князь разбирается в пушках.

— И всё?

— Всё. Остальные — фон. Улыбайтесь, кивайте, танцуйте только обязательные танцы. И держите спину. Вы ведь кавалергард, а не мешок с мукой.

Этим вечером я, разумеется, остался во флигеле. Мой статус «придворного механика» не предусматривал вальсов с фрейлинами. Я сидел у печи, листал Петрова и ждал.

Сводка с фронта поступила утром.

Аграфена Петровна, наш бессменный начальник штаба разведки, принесла мне горячие пирожки и ещё более горячие новости. Она семенила по кухне, расставляя тарелки, и тараторила, захлёбываясь от восторга.

— Ох, Максимка, ну и бал был! Наш-то, наш-то! Орлом ходил!

Я откусил пирожок.

— Докладывайте, Аграфена Петровна. По существу.

— Да что докладывать то… Танцевал справно. Не как французский танцмейстер, конечно, но ноги никому не отдавил. А уж как с Орловым-то молодым беседовал! Граф потом приятелю своему сказал, сама слышала, как лакей передавал: «Занятный, мол, юноша. Кабы не титул, из него бы толковый офицер вышел. Голова на месте».

Я довольно хмыкнул. «Голова на месте» — от Орлова это высшая похвала.

— А Ламздорф?

Старушка скривилась, будто лимон проглотила.

— А что ему станется… Стоял у колонны, зеленый весь. Смотрел на Князеньку так, словно тот ему в суп плюнул. Ждал, небось, что тот осрамится, а Николай Павлович с прусским послом по-ихнему лопочет, да так бойко! Посол уважительно кивает, ручкой этак делает… Генерал наш потом только фыркнул и ушел пунш пить.

Победа. Ещё одна тактическая победа на чужом поле. Николай учился играть на нескольких досках одновременно — утром чертежи, днём латынь, а вечером дипломатия.

Но когда я увидел его днём, радость поутихла.

Николай сидел в классе, тупо глядя в учебник истории. Под глазами залегли темные круги, кожа стала какой-то прозрачной и пергаментной. Он даже не огрызнулся, когда я вошёл, просто вяло махнул рукой.

Он устал. Чудовищно, смертельно устал от этого бесконечного марафона. Постоянный контроль, постоянная игра на публику, постоянное ожидание подвоха от Ламздорфа. Мальчишка сжигал себя, пытаясь быть идеальным для всех.

Ему нужна была разрядка. Не сон, не еда, а чистая и беспримесная радость. Тот самый детский восторг, который когда-то заставил его поверить мне в заснеженном парке.

Я подошёл к столу и закрыл учебник.

— Хватит на сегодня Карла Великого, — сказал я. — В субботу у генерала приём в клубе, он уедет в шесть. У нас будет два часа свободы.

Николай поднял на меня мутный взгляд.

— Будем опять учить спряжения?

— Нет. Будем жечь, — я подмигнул ему. — Помнишь, я обещал тебе магию химии? Настоящую, цветную. Не для пользы, а для души.

В его глазах на секунду мелькнула искорка интереса.

— Фейерверк? В комнате?

— Лучше. Управляемое пламя. Я достал хлорид стронция и борную кислоту. Устроим вечер огненной живописи.

Я не стал говорить ему, что ради этих порошков мне пришлось пожертвовать Виллие своей лучшей настойкой на кедровых орешках. Это того стоило. Мне нужно было вернуть блеск в его глаза, иначе мы потеряем его ещё до первого выстрела из серийного штуцера.

Суббота приближалась, и я, как заправский алхимик, готовил тигли и спиртовки, предвкушая момент, когда наука снова станет для него чудом, а не обязанностью.

Потап явился, когда мы уже собирались гасить горн. Дверь распахнулась, впуская в натопленное помещение клуб морозного пара.

На пороге стоял медведь. По крайней мере, именно так он выглядел в первые секунды: огромный и заросший бородой почти до самых глаз, в дорожном тулупе, который, казалось, впитал в себя всю копоть тульских кузниц и пыль бесконечных верст Московского тракта.

В мастерской повисла тишина. Ефим выронил клещи.

Потап шагнул внутрь, стянул шапку, и волосы его, сбившиеся и сальные, рассыпались по плечам.

— Доехали, — хрипло выдохнул он, и голос его прозвучал как скрежет несмазанной телеги.

Кузьма, оказался рядом с ним в одно мгновение. Он не сказал ни слова. Просто сгреб великана в охапку, прижав к себе. Я увидел, как с тулупа Потапа полетели мелкие клочья овечьей шерсти и дорожная грязь. Они стояли так секунды три — два бородатых мужика, понимающих друг друга без лишних сантиментов, и в этом молчаливом объятии было больше правды, чем во всех придворных одах.

Я шагнул вперед, протягивая руку.

— С возвращением, мастер.

Потап высвободился из медвежьих объятий Кузьмы, вытер ладонь о штанину и крепко пожал мою руку.

— Докладываю, герр Максим, — он выпрямился, пытаясь придать себе вид служивый, хотя борода мешала. — Триста стволов. Готовы, проверены и упакованы. Сургучом залиты, как вы велели. Еще сотня — в чистовой обработке, нарезку проходят. К февралю, даст Бог, всю партию закроем под ноль.

У меня отлегло от сердца. Триста штук. Это уже батальон. Это реальная сила.

— Качество? — коротко спросил я.

Потап усмехнулся, и глаза его хитро блеснули.

— А вы сами гляньте. Я пару штук прихватил, с самого верха. Тех, что лично через ваши кольца прогонял.

Он кивнул на увесистый сверток, который Ефим уже затащил с крыльца.

Мы развернули промасленную мешковину. Внутри, тускло поблескивая металлом, лежали два ствола. Я взял один. Холодная сталь обожгла пальцы, но это было приятное жжение.

Я поднес ствол к свету лампы. Заглянул внутрь. Спирали нарезов уходили в темноту ровными линиями. Ни задиров, ни сколов. Поверхность была отполирована не до зеркального блеска, который вреден в бою, а до того благородного матового состояния, которое говорит о правильной обработке.

— Ваши калибры — просто чудо, — с уважением загудел Потап, разминая замерзшие пальцы. — Заводские поначалу ругались, мол, «немецкую муштру развел». А потом поняли. Разброса-то почти нет! Пулю берешь из кучи наугад — а она в ствол идет как к себе домой. Плотно и главное без молотка.

Я провел подушечкой большого пальца по казенной части. Геометрия была идеальной. Никакой «ручной подгонки напильником», когда каждая деталь уникальна и не подходит к другому ружью. Это был стандарт.

— А как станок? — спросил я, не отрывая взгляда от металла. — Дерево не дробит?

— Обижаете! — Потап махнул рукой. — Выкинули мы дерево. Сделали, как вы в письме чертили. Чугунная станина. Тяжеленная, зараза, четыре мужика еле ворочают, зато стоит мертво. Сверло идет — как по маслу. Быстрее делать стали втрое, Архипка только успевает заготовки подносить.

Я кивнул. Инженерное решение победило традицию. Масса гасит вибрацию — закон физики, который работает и в Туле, и в Берлине.

— А вот еще гостинец, — Потап порылся в недрах своего необъятного тулупа и вытащил небольшую деревянную шкатулку.

Внутри лежала пулелейка.

Она была отлита из бронзы по нашей гальванической матрице. Поверхности смыкания были подогнаны так плотно, что шов едва угадывался.

— Отлили пробную сотню, — доложил Потап. — Вот.

Он высыпал на верстак горсть свинцовых пуль.

Я взял одну. Потом достал из ящика стола нашу, «первую», отлитую еще летом в старую форму. Положил рядом.

Разница била по глазам. Старая пуля была немного кривоватой, с заметным швом от стыка половинок, с легкими наплывами. Новая выглядела как заводское изделие двадцать первого века. Симметричный конус, с идеально ровными поясками и гладкое донце.

Аэродинамика не прощает микроскопических огрехов. Кривая пуля на дистанции в пятьсот метров уйдет в сторону на сажень. Эта полетит туда, куда смотрит стрелок.

Николай появился через час. Видимо, новость о приезде Потапа долетела до его покоев быстрее, чем я успел послать записку. Он влетел в мастерскую, забыв про уставную сдержанность.

— Ну⁈ — только и выдохнул он, глядя на нас горящими глазами.

Потап снова поклонился, но Николай уже не смотрел на поклоны. Он схватил ствол. Его руки, мгновенно заняли правильное положение. Он взвесил его, проверил баланс, заглянул в канал ствола. На лице его, поверх мальчишеского восторга, проступило выражение серьезной, взрослой ответственности. Он держал в руках не игрушку, а аргумент Империи.

— Хорошо… — прошептал он. — Очень хорошо.

Он взял пулю из новой партии, покатал ее на ладони.

— Они одинаковые, Макс. Совсем одинаковые.

— Это и есть наша цель, Ваше Высочество. Однообразие боя. Командир должен знать: если он приказал взять прицел «три», то все триста ружей ударят в одну точку, а не рассыплют горох по всему полю.

Потап, откашлявшись, подал голос:

— Только вот, Ваше Высочество… Болтают в Туле.

Мы с Николаем переглянулись.

— Что болтают?

— Завод — он же как деревня, слухи сквозь стены ходят. Офицеры гарнизонные, что приемку ведут, глазами так и рыщут. Несколько раз подходили, спрашивали: «Что за заказ такой тихий? Почему калибр пехотный, а нарезка?» Я-то молчу, Архипку припугнул, мастера, что с нами работают тоже язык за зубами держат, но шила в мешке не утаишь. Они чуют, что дело большое.

Я нахмурился. Утечка была неизбежна. Триста стволов — это не иголка в сене. К весне слухи дойдут до посольств. Французы, англичане… Они начнут задавать вопросы.

— Паника нам не нужна, — сказал я, барабаня пальцами по столешнице. — Но и молчать глупо. Молчание рождает самые дикие фантазии.

Николай повернулся ко мне, откладывая пулю.

— Что предлагаешь? Врать?

— Предлагаю управлять правдой. Если нельзя скрыть наличие новых ружей, нужно скрыть их назначение. Подготовим записку для Александра. Пусть официально объявят, что идет «плановая модернизация» или «эксперименты с уменьшенным зарядом пороха для экономии казны». Пустим слух, что мы просто ищем способ сберечь порох, а нарезы — так, баловство, побочный эффект.

— Туман войны? — усмехнулся Николай.

— Информационная завеса. Пусть думают, что мы скупердяи, а не новаторы. В Европе любят верить в русскую жадность и бестолковость. Подыграем им.

Вечер выдался ветреным. За окнами мастерской выла вьюга, швыряя горсти снега в стекло, словно пытаясь пробиться к теплу. В печи уютно потрескивали поленья.

Кузьма и Потап давно ушли спать. Мы остались вдвоем.

Николай сидел на высоком табурете, вертя в пальцах свой «талисман» — тот самый первый омедненный гвоздь, с которого началась наша гальваника. Он молчал уже минут десять, глядя на огонь, и я не мешал ему. В такие моменты в голове укладываются самые важные мысли.

— Максим, — наконец произнес он, не поворачивая головы. — А что будет дальше?

Вопрос прозвучал тихо, но в тишине мастерской он показался громче выстрела.

— В каком смысле?

— Штуцеры готовы. Весной они пойдут в войска. Гальваника работает, Потап наладил процесс. Мы победили Ламздорфа, убедили брата, сделали пули… А потом? Мы просто будем делать больше ружей?

Я отложил напильник.

— Нет, Ваше Высочество. Ружья — это… это проба пера.

— А что тогда книга?

Я подошел к окну, глядя в темноту, где кружилась метель.

— Энергия. Сейчас мы живем в мире мускулов. Лошадь тянет плуг, бурлак тянет баржу, кузнец машет молотом. Это мир, где сила ограничена выносливостью живого существа.

Я повернулся к нему.

— Дальше будут паровые машины. Огромные котлы, которые крутят колеса, не зная усталости. Железные дороги, которые свяжут Петербург с Москвой, а потом и с Китаем. Поезда, летящие быстрее ветра. Связь, которая передает голос по проводам мгновенно, как мысль.

Глаза Николая расширились. Он слушал, затаив дыхание.

— Заводы, — продолжал я, чувствуя, как меня самого захватывает эта картина. — Не такие, как в Туле, где мастер на глазок точит ствол. А огромные цеха, где машины делают машины. Где электричество освещает города, превращая ночь в день. Где крепостной мужик перестанет быть тягловым скотом, потому что тяжелую работу за него сделает пар.

Николай опустил взгляд на гвоздь в своей руке.

— Это… десятилетия работы.

— Да, Ваше Высочество! И поэтому вам нужно не просто научиться точить детали, а научиться строить систему, которая строит все остальное. Нельзя построить паровоз, если нет инженеров, способных его рассчитать, если нет школ, где этих инженеров учат и если нет законов, которые позволяют заводам расти.

— Строить людей… — пробормотал он.

— Да. Выковывать кадры, как мы куем сталь. Это куда сложнее, чем сделать штуцер.

В мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь гудением огня. Николай смотрел на меня странным, пугающе-проницательным взглядом.

— Знаешь, — сказал он вдруг очень тихо. — Иногда мне кажется, что ты видишь то, чего еще нет. Не просто мечтаешь, а… помнишь. Как будто ты там уже побывал. В этом будущем.

У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар.

Мальчик оказался проницательнее всех жандармов Аракчеева. Он подошел к самой опасной черте. Он почувствовал мою чужеродность не через отсутствие документов, а через масштаб идей.

Нужно было отвечать. Немедленно и естественно.

Я заставил себя улыбнуться, хотя губы одеревенели.

— У меня просто хорошее воображение, Ваше Высочество. Инженерная болезнь. Когда понимаешь, как работает рычаг, легко представить два рычага. А потом десять. Это не пророчество, это экстраполяция.

Слово «экстраполяция» прозвучало весомо и научно.

Николай не стал настаивать. Он кивнул, принимая объяснение, но в глубине его глаз остался тот же немой вопрос. Он не поверил до конца, но решил не копать. Пока.

Мы снова замолчали, слушая вой ветра.

Каждый думал о своем. Николай — о колоссальной стройке, которая ему предстоит, о грузе ответственности, который только что стал еще тяжелее. Я — о будущем, которое я пытаюсь изменить.

Мы на верном пути. Штуцеры — первый кирпич. Гальваника — второй. Но здание Империи огромно, и оно стоит на зыбком песке. А горизонт уже затянут тучами. Двенадцатый год приближается. Если Наполеон перейдет Неман раньше, чем мы успеем запустить маховик реформ… Все эти чертежи станут пеплом.

Николай вдруг встал. Он подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

— Спасибо, Максим.

— За что, Ваше Высочество? За сказки о железных дорогах?

— Нет. За всё.

Он произнес эти два коротких слова просто, без пафоса, без великокняжеской интонации. Но я почувствовал их вес.

Я кивнул ему в ответ, чувствуя комок в горле.

— Работаем, Ваше Высочество. У нас еще очень много дел.

Суббота подкралась незаметно, как дедлайн в пятницу вечером. Весь декабрь мы жили в режиме осажденной крепости, отбиваясь от учебников и рапортов Ламздорфа, и этот вечер должен был стать нашей маленькой передышкой. Глотком чистого, нефильтрованного воздуха свободы.

Я готовил мастерскую с тщательностью, достойной мишленовского ресторана. Только вместо фуа-гра и трюфелей в моем меню были сульфаты, хлориды и чистый восторг.

На длинном верстаке, там, где обычно лежали чертежи и напильники, выстроился ряд глиняных чаш. В каждой — свой секрет. Медный купорос — синий, как летнее небо. Хлорид стронция — белый, невзрачный порошок. Борная кислота. Железные опилки, которые мы с Ефимом напилили утром из старого обруча.

— Красиво, — оценил Кузьма, заглядывая через плечо. — Как у аптекаря. Только бы не рвануло, а, герр Максим?

— Не рванет, — успокоил я его, расставляя спиртовки. — Это химия мирная.

Дверь скрипнула ровно в семь. Я ожидал увидеть одного Николая, уставшего и мрачного, как обычно по субботам. Но он пришел не один.

За его спиной, стараясь ступать неслышно, проскользнул Михаил. Младший брат, вечный хвостик, чьи глаза сейчас были круглыми от предвкушения запретного плода.

— Я взял его, — просто сказал Николай, снимая шинель. — Ему тоже тошно. Ламздорф сегодня заставил его три часа стоять в углу за то, что Миша нарисовал карикатуру на учителя французского.

Я посмотрел на мальчишку. В двенадцать лет стоять в углу три часа — это пытка, способная убить любовь к чему угодно, кроме мести.

— Правильно сделали, Ваше Высочество, — кивнул я. — Проходите, Михаил Павлович. У нас тут сегодня не урок, а… скажем так, демонстрация возможностей материи.

Я подошел к окнам и плотно закрыл ставни. Мастерская погрузилась в густую темноту.

— Смотрите, — тихо сказал я.

Я поднес лучину к первой спиртовке. Пламя занялось ровным, почти невидимым голубым светом.

— Медь, — объявил я, бросая щепотку купороса в огонь.

Вспышка была мгновенной. Огонь окрасился в глубокий, насыщенный изумрудно-зеленый цвет. Он не просто горел — он гудел, выбрасывая языки, похожие на северное сияние, запертое в банке. Тени на стенах стали зелеными, словно мы оказались в пещере горного короля.

Михаил ахнул так громко, что эхо отскочило от сводов. Он вцепился в рукав брата обеими руками, не в силах оторвать взгляд.

— Это что? — прошептал он. — Колдовство?

— Нет, Миша, — ответил Николай, не отрываясь от огня. — Это частицы меди. Они очень мелкие и так отдают свет. Макс объяснял.

Я улыбнулся в темноте. Запомнил.

— А теперь — стронций, — я зажег вторую чашу.

Зелень сменилась багрянцем. Густым, кроваво-красным пламенем. Огонь бился в чаше, как живое сердце.

— Бор, — скомандовал я, переходя к третьей чаше.

Мастерскую залило призрачно-зеленым, мертвенным светом, от которого кожа у всех стала казаться восковой, а предметы потеряли объем.

— Жутко… — прошептал Михаил, но не отвернулся.

— А теперь — самое вкусное. Звезды.

Я взял длинным пинцетом моток тонкой стальной проволоки — той самой, что мы использовали для обмотки формы при гальванике. Рядом стояла колба, в которую мы накануне с Ефимом загнали чистый кислород, полученный электролизом.

Я раскалил кончик проволоки на спиртовке докрасна и быстро опустил его в колбу.

Эффект превзошел все ожидания. Сталь вспыхнула. Ослепительно белые искры, ярче солнца, брызнули во все стороны, ударяясь о стекло колбы и осыпаясь на дно раскаленными каплями. Это был карманный метеоритный дождь, рождение сверхновой на столе верстака.

Михаил захохотал и захлопал в ладоши, подпрыгивая на месте.

— Еще! Макс, еще!

Николай улыбался. Я смотрел на него и понимал: к черту баллистику. К черту логистику и экономию овса. Вот это — эти пять минут чистого восторга — были нужнее ему, чем все мои лекции. Чтобы строить великую империю, нужно уметь удивляться. Нужно помнить, что мир не серый.

— И финал, — я отставил колбу. — Дыхание дракона.

В последней чаше лежала медная стружка. Я взял склянку с концентрированной азотной кислотой.

— Не вдыхать, — предупредил я строго. — Это не духи.

Капля упала на металл. Жидкость зашипела, забурлила, мгновенно меняя цвет на ядовито-зеленый. А вверх, клубясь и расширяясь, пополз густой, тяжелый буро-рыжий дым. «Лисий хвост», как его назовут потом химики. Он поднимался кольцами, зловещий и красивый своей хищной красотой.

— Как дракон дышит… — прошептал Михаил, провожая взглядом рыжее облако, ползущее к неплотно закрытой ставне.

Николай медленно повернулся ко мне. Лицо его в свете догорающих спиртовок было серьезным, но счастливым.

— Ты помнишь ту ночь? — спросил он тихо. — У снежной крепости? Когда мы запускали фейерверк?

— Помню, Ваше Высочество. Каждую секунду.

— Ты тогда сказал, что наука может быть красивой.

Он замолчал, глядя на остывающую чашу с медью.

— Я тогда не поверил до конца. Думал, ты меня просто утешаешь. А теперь верю. Спасибо, Макс.

Эйфория от «драконьего вечера» выветрилась быстрее, чем запах азота из мастерской. Реальность, в лице Карла Ивановича, постучалась в дверь уже на следующее утро.

Управляющий выглядел так, словно проглотил лягушку. Он мялся на пороге, теребя пуговицу сюртука, и старательно отводил глаза.

— Беда, герр Максим. Ох, беда.

— Что стряслось? — я отложил чертеж. — Опять угля не хватает?

— Хуже. Угля хоть завались. Генерал наш, Матвей Иванович… Он вчера аудиенции у Марии Федоровны добился. Личной.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ламздорф. Старый паук не дремал.

— И что? Жаловался на плохой аппетит Великих Князей?

— Кабы так! Он рапорт представил. Толстый такой, перевязанный ленточкой. «О категорическом несоответствии учебных занятий Великих Князей стандартам благонравного воспитания».

Карл Иванович понизил голос до шепота, хотя в мастерской, кроме нас, никого не было.

— Там, говорят, всё расписано. И полигон ваш, и стрельбы эти снайперские, и химия… Особенно химия. Но самое поганое — он про Михаила Павловича написал. Мол, младший брат «подвергается дурному влиянию через бесконтрольное общение с лицами низкого происхождения и сомнительной репутации».

Удар под дых. Лица низкого происхождения — это я. Ламздорф понял, что через Николая меня не достать — там щит Александра. И он ударил через младшего. Через материнский страх за «маленького Мишу».

— Мария Федоровна что? — спросил я сухо.

— Встревожена матушка. Сильно. Летнее письмо Николая Павловича её успокоило тогда, но тут… Сами понимаете. «Опасные опыты», «взрывы», «ядовитые дымы». Генерал красок не жалел. Описал все так, будто вы тут бомбы для цареубийства клепаете.

Мать. Он сыграл на самом верном инструменте. Александр далеко, он занят политикой. А Мария Федоровна здесь, и она отвечает за воспитание. И если она решит, что я угроза…

Николай пришел только через три часа.

Он был спокоен. Пугающе спокоен. Молча прошел к верстаку и сел, глядя перед собой невидящим взглядом.

— Вызывала? — спросил я, не оборачиваясь от окна.

— Да. Распрашивала. Долго.

Он помолчал.

— Мать запретила Мише приходить сюда. Категорически. И потребовала, чтобы я… «ограничил общение с механиком».

Земля под ногами качнулась. «Ограничил общение» на языке двора — это начало конца. Это высылка и забвение. С Марией Федоровной не поспоришь докладными записками об экономии свинца. Она не прагматик Аракчеев. Она мать.

— И что вы ответили? — мой голос прозвучал глухо, как из бочки.

Николай поднял на меня глаза. В них стояла влага, но взгляд был твердым.

— Я сказал ей правду, Макс. Я сказал, что Максим учит меня тому, чему не учит никто другой. Ни Ламздорф, ни Аделунг, ни попы. Я сказал ей: «Maman, без него я был бы тем, кем хочет меня видеть генерал — пустым мундиром. Манекеном для парадов. А он делает из меня человека, который понимает, как устроен мир».

Я замер. Сказать такое в лицо Императрице…

— И она?

— Она заплакала и обняла меня. И сказала… «Будь осторожен, Николя. Я вижу, ты вырос. Но мир жесток, и не все друзья таковы, какими кажутся».

— Она не запретила ко мне приходить?

— Нет. Она не запретила. Она попросила быть осторожным.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. Мудрая женщина. Она поняла. Она увидела, что её сын изменился к лучшему — стал увереннее, умнее и взрослее. И она не решилась ломать то, что дало этот результат, даже ради спокойствия генерала.

— Но Миша… — голос Николая дрогнул. — Мише запретили. Под страхом карцера. Ламздорф приставил к нему гувернера, который теперь ходит за ним даже в уборную. Мы потеряли его, Макс.

Я подошел к столу и взял чертеж паровой машины Ньюкомена.

— Мы никого не потеряли, Ваше Высочество. Стена есть. Но кто сказал, что через стену нельзя перебросить веревку?

— О чем ты?

— Ламздорф может запереть тело Михаила в учебном классе. Но он не может контролировать ваши разговоры в спальне. Вы живете рядом. Вы братья.

Я постучал пальцем по бумаге.

— Вы станете для него передатчиком. Я буду давать вам книги и задания, маленькие модели. А вы будете учить его. Там, где нет генерала. Вечерами. Шепотом.

Николай поднял голову.

— Я буду его учителем?

— Да. И поверьте, когда учишь другого, сам понимаешь предмет в сто раз лучше. Мы сделаем из Михаила инженера-подпольщика. Назло Ламздорфу. И назло всем запретам.

Николай усмехнулся.

— Инженер-подпольщик… Звучит неплохо. Ладно. Что у нас на сегодня?

— На сегодня у нас основы баллистики. Передадите Мише задачу: рассчитать полет ядра, если угол возвышения сорок пять градусов. Пусть подумает перед сном после молитвы.

Мы вернулись к работе. Но теперь в нашем уравнении появилась новая переменная: тайный ученик за стеной. И эта игра становилась все интереснее.