Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 9

Неделя прошла с того момента, как за мной закрылась дверь каземата, и легкие, кажется, только сейчас начали полностью расправляться, выгоняя затхлый дух подземелья.

Мы снова ехали на полигон. Те же сани, то же серое небо, готовое рухнуть на голову мокрым снегом, тот же маршрут за Невскую заставу. Но декорации изменились.

Вместо двух полусонных увальней, которые сопровождали нас в прошлый раз, теперь вокруг саней гарцевали четверо драгун. Двое — привычные служаки. А вот двое других… Особенно тот, что с рыжеватыми усами. Он держался в седле слишком уверенно для простого конвойного, а взгляд у него был такой, словно он запоминал каждую кочку и каждое мое движение. Грамотный. Слишком грамотный для рядового состава.

— Погода дрянь, — заметил Николай, кутаясь в воротник шинели.

Я посмотрел на грязное месиво под полозьями. Снег перемешался с глиной, превратив дорогу в испытательный полигон для нервов. Ветер с залива швырял в лицо ледяную крупу.

— Идеально, — отозвался я, похлопывая по ящику со штуцерами. — Если они будут стрелять в этом болоте, значит, будут стрелять и в аду. Нам нужна не тепличная проверка, а краш-тест.

Полигон встретил нас унынием и пустотой, разбавленной карканьем ворон. Мы выгрузились быстро. Драгуны оцепили периметр, но тот, с усами, встал поближе, якобы поправляя подпругу, а сам навострил уши.

Я достал второй штуцер. «Номер два».

В этот раз руки не дрожали. Не было того липкого страха, что ствол разорвет к чертям. Была работа. Рутинная, но необходимая работа по отладке системы.

— Мишени на месте, — доложил Потап, отряхивая рукавицы. — Вон тама, у березы. Еле дошли, грязи по колено.

Быстрая проверка на прочность увеличенным зарядом — всё прошло успешно. А дальше собственно пристрелка.

Я взялся за надфиль.

Вжик. Выстрел. Вжик.

Процесс пошел быстрее. Я уже чувствовал металл, знал, сколько именно нужно снять с мушки, чтобы компенсировать деривацию. Глаз пристрелялся, руки вспомнили моторику. Девять итераций. Девять патронов и девять хлопков, разлетающихся по пустырю. И на десятый раз пуля легла куда надо.

— Готово, — я протянул оружие Николаю.

Он не стал спрашивать, что делать. Не ждал подсказки. Он просто взял штуцер, привычно, по-хозяйски проверил полку и достал патрон.

Я наблюдал за ним и чувствовал странную гордость. Мальчишка исчез. Передо мной стоял оператор сложной системы. Зубами рвануть бумагу, порох в ствол, пуля, порох на полку. Ни одного лишнего жеста.

Бах!

Вдалеке от мишени полетели щепки.

— Есть контакт! — гаркнул Потап, приложив ладонь козырьком ко лбу.

Николай перезарядился и выстрелил снова. Потом еще раз. Он не улыбался, как в прошлый раз. Он работал.

Пришла очередь третьего ствола.

Я взял его с неким трепетом. Последний в нашей маленькой серии. Если и он покажет класс, можно смело идти к Императору и докладывать об успехе.

Первый выстрел ушел в молоко.

Я нахмурился. Ветер? Нет, порыв стих. Рука дрогнула?

Второй выстрел. Снова мимо. Левее метра на полтора.

— Да что за черт… — пробормотал я, протирая глаза.

Третий выстрел я сделал с упора, тщательно выверяя прицел. Пуля ударила в край щита, но опять с диким уводом влево.

— Потап! — позвал я. — Глянь-ка. Что за новости?

Тульский мастер подошел, взял штуцер своими огромными ручищами. Он поднес дульный срез к глазам, потом заглянул внутрь, ловя свет пасмурного неба. Долго крутил, хмыкал в бороду.

— Э-э-х, — протянул он наконец с досадой. — Так я и знал. Архипка, подмастерье мой, собака сутулая.

— Что там?

— Гляньте, герр Максим. Вот тут, у самого выхода. Вздутие махонькое. Едва пальцем чуется. Видать, резец дрогнул, когда нарезку заканчивали. Или перекалил он его чутка… Говорил я ему: не пей квас этот забористый с утра, руки ходуном ходить будут!

Я провел пальцем по металлу внутри ствола. Едва заметная волна. Но все же брак. Но на дистанции в полверсты эта доля миллиметра превращалась в метры отклонения.

Николай подошел к нам, вопросительно глядя на оружие.

— Брак? — спросил он коротко. — В переплавку?

Потап виновато опустил лохматую голову, готовый принять разнос. Но я покачал головой.

— Нет. Металл крепкий, давление держит. Ствол не дует, его просто ведет. В условиях войны у нас не будет возможности выбрасывать каждое ружье с царапиной.

Я достал из кармана молоточек и зубильце.

— Мы его вылечим. Грубо конечно, но вылечим.

Я сдвинул основание мушки. Сильно, почти до предела вправо. Если ствол плюет влево, мы заставим глаз смотреть правее. Компенсация. Костыль.

— Пробуем, — я снова зарядил.

Выстрел.

Пуля ударила в щит. Не в «яблочко», но в габарит грудной мишени.

Я сделал еще серию. Разброс был больше, чем у первых двух — сантиметров сорок в диаметре. Но все пули ложились в круг. Для снайперской дуэли не годится, но чтобы свалить лошадь или гренадера — вполне.

— Жить будет, — констатировал я, отирая пот со лба. — «Номер три» у нас с характером, требует особого подхода, но задачу выполняет.

Николай взял третий штуцер, осмотрел сдвинутую мушку.

— Нужно их пометить, — вдруг сказал он. — Нельзя путать. У каждого свой норов.

Он поднял с земли острый камень и с нажимом прочертил на казенной части римскую цифру III.

— На каждый ствол нужен паспорт, Максим. Книжечка. Где будет записано: этот бьет ровно, этот левит, тут поправка такая-то. Чтобы солдат взял в руки и сразу знал, с чем имеет дело. И номера… I, II, III… Серия.

Я посмотрел на него и едва сдержал улыбку. Четырнадцать лет. А мыслит уже не как ремесленник, который делает уникальную вещь для музея, а как заводской управленец. Паспортизация изделия.

— Браво, — тихо сказал я. — Именно так мы и сделаем. Системный подход — это половина победы.

Мы начали собираться. Драгуны, маячившие в отдалении, подтянулись ближе.

Я укладывал штуцеры в ящик, перекладывая их промасленной ветошью. Тот самый усатый «конвойный» спешился и подошел, якобы помочь поднять тяжелый груз.

Его взгляд скользнул по дульному срезу, потом по казенной части.

— Простите за дерзость, ваше благородие, — произнес он негромко, но четко. — А какой калибр у этой штуковины? Семь линий или поболе будет?

Я замер, не донеся крышку ящика до места.

Вопрос ударил как хлыстом. Простой солдат не спрашивает про линии. Простой солдат спрашивает «далеко ли бьет» или «шибко ли дерется в плечо». Линии — это дюймовая мера. Это вопрос офицера, интенданта или… шпиона профильного ведомства.

Я медленно поднял голову и встретился с ним взглядом.

Аракчеев.

Конечно. Граф не мог пустить все на самотек. Он приставил к нам свои «глаза и уши». Этот драгун вечером напишет рапорт, где будет все: и про дистанцию, и про скорострельность, и про заминку с третьим стволом.

Сердце кольнуло тревога, но я тут же задавил её. Пусть смотрит. Пусть пишет.

— Семь линий, братец, — ответил я спокойно, с легкой усмешкой. — Аккурат семь. И пуля хитрая. Доложи начальству, что бьет кучно, а перезаряжается быстрее, чем ты «Отче наш» читаешь. Но учти, что информация эта секретная и у Государя на личном контроле.

Драгун на миг растерялся, поняв, что я его раскусил, но тут же нацепил маску служаки, козырнул и отошел к лошади. Это нам на руку. Чем быстрее Аракчеев получит подтверждение эффективности из независимого источника, и быстрее донесет это Александру, тем меньше палок будет в наших колесах.

Обратная дорога была тяжелой, сани вязли в колее. Николай сидел задумчивый, теребя перчатку.

— Ламздорф совсем озверел, — сказал он вдруг, глядя на проплывающие мимо серые избы предместий. — Вчера вечером потребовал, чтобы каждый мой выезд за ворота был только с его письменного разрешения. Кричал, что я «бродяжничаю» и «якшаюсь с проходимцами».

— И как же мы выехали сегодня? — удивился я. — Я не видел его подписи на подорожной.

Николай хитро прищурился, и в этом взгляде промелькнуло что-то мальчишеское, хулиганское.

— А ее и не было. Точнее, подпись была, но… Карл Иванович постарался.

— Наш управляющий? — я чуть не поперхнулся воздухом. — Карл «Святая Бюрократия» Иванович?

— Он самый. Когда я ему сказал про запрет, он побелел, потом покраснел, а потом… Сказал: «Ваше Высочество, порядок должен быть, но прогресс важнее». Достал старую ведомость с подписью генерала и выдал нам на выезд.

Я рассмеялся. Смех разобрал меня до колик. Это было великолепно.

Наш толстый, трусоватый, вечно потеющий Карл Иванович, который боялся собственной тени и лишней траты казенной свечи, только что совершил должностное преступление. Подлог. Ради нас. Ради этого грязного ящика со штуцерами.

Видимо, воздух в нашей мастерской был заразен. Он превращал трусов в соучастников, а бюрократов — в заговорщиков. Карл Иванович понял, куда дует ветер истории, и решил, что лучше рискнуть сейчас, чем потом объяснять Императору, почему он мешал созданию нового оружия.

— Берегите его, Ваше Высочество, — сказал я, отсмеявшись. — Такие кадры на дороге не валяются. Теперь нас целая банда.

Мастерская погрузилась в тишину, когда за Николаем закрылась дверь. Лишь ветер скребся в ставни, да из печи доносилось уютное потрескивание остывающих углей. Потап с Кузьмой, деликатно выждав паузу, вернулись, но, увидев мое лицо, молча поняли — барину не до разговоров. Они быстро прибрали инструмент, задули лишние свечи и ушли в свою каморку, оставив меня наедине с мыслями.

Я остался один.

Впервые за эти безумные дни у меня появилась возможность просто сесть и подумать без дамоклова меча над головой. Штуцеры лежали в ящике, укрытые промасленной ветошью, как младенцы в люльке. Мои детища. Мой билет в жизнь.

Я провел ладонью по крышке ящика.

Это победа? Безусловно. Мы пробили брешь в стене скепсиса. Александр забрал винтовку — это знак. Но эйфория, накрывшая меня на полигоне, сейчас, в тишине и полумраке, начала остывать, уступая место холодному инженерному расчету.

Штуцер — это козырь. Туз в рукаве. Но любой картежник знает: туза можно выложить только один раз. Эффект новизны пройдет. Завтра или через неделю генералы начнут чесать затылки, считать сметы и бубнить про сложность обучения рекрутов. Аракчеев, будь он неладен, напишет видимо рапорт о дороговизне процесса изготовления.

Империя — это инерционная махина. Чтобы сдвинуть ее курс хотя бы на градус, нужен не один толчок, а постоянное, методичное давление. Мне нужен системный проект. Что-то такое, что покажет Александру не просто «удачную поделку», а перспективу. Дорожную карту, как любят говорить в моем времени.

Я встал и прошелся по мастерской. Под ногами хрустнула стружка.

Что я могу дать этому веку?

Паровой двигатель? Уатт уже изобрел, Ползунов тоже отметился, но промышленной базы под полноценную паровую революцию в России пока нет. Сделаю я машину — и что? Будет она игрушкой в саду, качать воду для фонтанов.

Телеграф? Слишком сложная инфраструктура. Провода, изоляция, коды. Да и не поймут пока. Зачем передавать сообщения молнией, если есть фельдъегеря?

Нужно что-то промежуточное. Звено, которое свяжет нынешний технологический уклад с будущим. Что-то, что можно собрать «на коленке» из говна и палок, но при этом оно будет выглядеть как магия и приносить реальную пользу.

Я остановился у верстака, где в банке с кислотой отмокали ржавые гвозди.

Кислота. Металл.

В памяти всплыла картинка из учебника физики за восьмой класс. Портрет мрачного мужика в парике и схема.

Василий Петров.

Черт возьми, конечно! 1802 год. Он уже описал электрическую дугу. Огромная батарея из 4200 медных и цинковых кружков. Он все это уже сделал, описал в своей книге «Известие о гальвани-вольтовских опытах». И что? И ничего. Книга пылится на полках Академии, ученые мужи кивают головами, а практического выхлопа — ноль. Для них это забава, «электрический флюид».

Алессандро Вольта еще в 1800-м показал свой столб Наполеону. Тот даже медаль ему дал. Весь мир знает, что, если лизать контакты батарейки, язык щиплет. Но никто не понимает, зачем это нужно, кроме как дергать лягушачьи лапки.

Я усмехнулся. В этом и есть главная проблема попаданца: ты знаешь «что», но тебе чертовски трудно объяснить «зачем», не прослыв сумасшедшим.

Значит, будем делать не революцию, а эволюцию.

Я сел за стол, придвинул к себе свечу и раскрыл свою «черную тетрадь» — ту самую, которую мне вернул Карл Иванович (видать после моего заточения её вернули ему, чтоб тот отдал мне). Страницы зашелестели.

Итак, задача: собрать источник тока, который будет работать стабильно, а не дохнуть через пять минут из-за поляризации, как классический столб Вольта.

Элемент Даниэля-Якоби. В моей реальности его изобретут лет через двадцать пять. Джон Фредерик Даниэль в 1836-м, Борис Якоби чуть позже. Медный стакан, цинковый стержень, пористая перегородка… Стоп. Где я возьму пористую керамику в текущих условиях?

Ладно, упростим. Гравитационный элемент. Медный купорос внизу, раствор серной кислоты вверху, разделены просто плотностью жидкостей. Не идеально, трясти нельзя, но для стационарного опыта пойдет.

Я макнул перо в чернила.

Медный купорос. Это ерунда. В аптеке у Виллие его навалом, используют для прижигания ран и еще какой-то медицинской алхимии. Карл Иванович достанет ведро, если попросить с правильным выражением лица.

Цинк. Вот это сложнее. Чистого цинка сейчас днем с огнем… Хотя стоп. Типография! Старые печатные формы. Или кровельное железо? Нет, там примесей много. Лучше типографский сплав, там цинк есть. Можно переплавить.

Серная кислота. «Купоросное масло». Продается у аптекарей, используется ювелирами для травления. Доступно.

Я начал набрасывать схему.

Назвать это «батарейкой» нельзя — слово дурацкое, не поймут. «Элемент Даниэля» — тоже мимо, Даниэль еще пешком под стол ходит.

Пусть будет «Улучшенный вольтов столб». Скромно и со ссылкой на авторитеты. Александр любит, когда все чинно.

Зачем это военным?

Светить лампочкой? Нет лампочек. Искрить? Баловство.

Гальванопластика.

Я представил лицо Аракчеева, когда я покажу ему ржавый гвоздь, покрытый идеальным слоем сияющей меди. «Ваше сиятельство, это защита от коррозии. Ваши пушки и замки ружей больше не будут гнить под дождем».

А потом… потом можно скопировать медаль. Или клише для печати ассигнаций. О, это уже государственная безопасность. Это они поймут.

Но начать надо с чего-то яркого. Для Николая. Ему четырнадцать, ему нужно чудо.

Электролиз воды.

Две пробирки, перевернутые в ванночку. Пузырьки газа. Один газ вспыхивает, другой заставляет лучину гореть ярче. Водород и кислород. Разложение основы жизни на составные части силой невидимого флюида. Это красиво и это похоже на магию, но объясняется наукой.

Я быстро зарисовал схему электролизера.

1. Стаканы стеклянные (с кухни).

2. Проволока медная (у нас навалом).

3. Угольные стержни (из художественного класса или просто прокаленные палочки).

В перспективе — телеграф. Шиллинг свой аппарат сделает только в 30-х годах. Если я сейчас протяну провод из мастерской в покои Николая и заставлю звенеть колокольчик нажатием кнопки… Нет. Погоди, Макс. Не гони лошадей. Телеграф — это связь. Связь — это контроль. Если я дам им мгновенную связь сейчас, они используют ее, чтобы быстрее подавлять бунты и контролировать инакомыслие. К этому нужно подводить аккуратно.

Сначала — химия. Гальваника. Меднение.

Это понятно. Это «железно». Это можно потрогать пальцем.

Я написал список покупок для Карла Ивановича, чувствуя, как усталость наваливается на плечи бетонной плитой.

Голова сама собой клонилась к столешнице. Жесткое дерево верстака показалось мягче пуховой подушки.

Проснулся я от того, что стало жарко. И темно.

Попытался поднять голову — шея затекла так, что хрустнула, кажется, на весь Петербург. Щека прилипла к рукаву. Я разлепил глаза.

Надо мной нависал потолок мастерской, но почему-то он был шерстяным и пах овчиной.

Я пошевелился и понял, что накрыт огромным, тяжелым тулупом. Кузьма. Заботливая душа. Укрыл меня, чтоб не замерз, пока я пускал слюни на чертежи великого будущего.

Снаружи уже серело утро. Сквозь щели в ставнях пробивались пыльные лучи света, в которых танцевала мошкара. Где-то во дворе заливался лаем пес, скрипели колеса телеги. Жизнь в Зимнем дворце шла своим чередом, не подозревая, что во флигеле, под грязным тулупом, просыпается человек, который собирается подарить ей электричество.

Я сбросил тулуп и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки.

На столе, рядом с моей щекой, лежал листок со списком. Чернила высохли. «Синий камень…»

Ну что ж, герр фон Шталь. Пора идти грабить аптеку и спасать Империю от ржавчины.

Утро началось с забега Карла Ивановича, который, судя по скорости, готовился к олимпийскому спринту, если бы о нем знали в 1810 году. Управляющий влетел в мастерскую, едва не снеся с петель отремонтированную дверь, и плюхнулся на табурет, хватаясь за сердце. Лицо у него было такого цвета, словно он только что лично пообедал с Бонапартом и тот отказался платить по счету.

— Беда, герр Максим! — выпалил он, срывая парик и начиная обмахиваться им как веером. — Ламздорф! Старый лис все-таки укусил!

Я отложил штангенциркуль, которым замерял диаметр медной проволоки для гальванической ванны. Спокойствие, только спокойствие.

— Кого укусил? — спросил я, стараясь говорить ровно. — Надеюсь, не Императора?

— Хуже! — взвизгнул Карл. — Он подал рапорт! Лично Его Величеству! И копию — вдовствующей Императрице Марии Федоровне!

Я присвистнул. Это было серьезно. Если Александр — прагматик, то Мария Федоровна — это гранитная скала традиций, этикета и немецкой чопорности, помноженной на материнскую тревожность. Ламздорф знал, куда бить. Это был удар ниже пояса, причем с размаху и кастетом.

— Что в рапорте? — спросил я, наливая управляющему воды из чайника.

— Лакей из канцелярии сказывал… — Карл жадно выпил воду, расплескав половину на жилет. — Там написано про «ненадлежащий надзор». Про то, что Великие Князья вместо благородных наук занимаются «черной работой», недостойной их сана. Что они пачкают руки в саже, якшаются с безродными мастеровыми и теряют облик августейших особ. Генерал требует полного запрета!

— На что?

— На всё! — Карл развел руками. — На мастерскую, на инструменты, на стрельбы. Он хочет посадить их за латынь и Закон Божий с утра до ночи, а вас, герр Максим, гнать взашей как «вредный элемент».

Я потер подбородок.

Значит, старый солдафон сменил тактику. Понял, что в лобовую атаку на полигоне он проиграл Николаю — штуцер стреляет, Император впечатлен. И теперь он заходит с тыла. Через бюрократию и семейные ценности. Хитрый ход. Против воли матери не попрешь даже будучи будущим Императором. Если Мария Федоровна скажет «фи», Александр, скорее всего, прислушается, просто чтобы не ссориться с матушкой.

— Где сейчас Николай? — спросил я.

— У себя. Мрачнее тучи. Говорят, уже получил записку от Императрицы. Там, мол, выражена «крайняя озабоченность увлечениями простонародными ремеслами».

Я встал и прошелся по мастерской.

Простонародные ремесла. Ну конечно. В их понимании, если ты не машешь шпагой на балу, ты — чернь. Инженерия для них — это удел чумазых мужиков. Они не понимают, что следующий век будет принадлежать тем, у кого заводы дымят гуще и сталь крепче, а не тем, у кого эполеты ярче блестят.

Но объяснять это Марии Федоровне — все равно что объяснять квантовую физику моему коту. Она увидит только грязь на руках сына.

— Карл Иванович, — сказал я, поворачиваясь к управляющему. — Передайте Николаю, чтобы он не смел унывать. И пусть ждет меня в библиотеке через час. Если Ламздорф хочет войны бумажек, он ее получит.

Николай сидел за огромным дубовым столом в Малом читальном зале, подперев голову руками. Перед ним лежал лист плотной дорогой бумаги с вензелем императрицы-матери. Вид у Великого Князя был такой, словно его только что приговорили к пожизненной ссылке в бухгалтерию.

— Она пишет, что я позорю фамилию, — глухо сказал он, не поднимая головы, когда я вошел. — Что Романовы призваны править, а не точить гайки. Что Ламздорф прав, и мое место — в классе, а не в сарае.

Я подошел и сел напротив, бесцеремонно отодвинув стопку книг.

— А вы что думаете, Ваше Высочество? Вы действительно позорите фамилию?

Николай вскинул голову. В глазах блеснула злая искра.

— Нет! Я делаю дело! Штуцер стреляет!

— Вот именно. Но ваша матушка этого не видела. Для нее «мастерская» — это место, где пьяные мужики ковыряют лошадиные подковы. Нам нужно сменить вывеску.

— Вывеску? — не понял он.

— Представить ваши занятия не как «точение гаек», а как «военно-инженерное образование», — я поднял палец. — Звучит?

Николай задумался, пробуя слова на вкус.

— Военно-инженерное… Звучит благородно.

— И одобрено лучшими европейскими домами, — подхватил я. — Петр Великий, ваш прадед, на верфях в Голландии топором махал так, что щепки летели. И никто не смел сказать, что он позорит корону. Наоборот, все восхищались. Он знал корабль от киля до клотика.

Я придвинул к нему чернильницу и чистый лист.

— Пишите ответ, Николай.

— Что писать?

— Ссылайтесь на Петра. Это беспроигрышный аргумент. Кто в здравом уме посмеет критиковать методы Петра Первого в переписке с Романовым? Напишите, что вы следуете заветам предка. Что вы желаете постичь природу войны изнутри.

Я встал за его спиной и начал диктовать, чеканя каждое слово:

— «Матушка, смею заверить Вас, что тревоги генерала Ламздорфа продиктованы его устаревшими взглядами на воспитание. Я не ищу забавы в труде. Я познаю науку побеждать. Ибо…» — тут я сделал паузу, формулируя мысль. — «Ибо Государь, который не знает, как устроено его оружие, подобен слепцу на поле боя. Как может он требовать от солдата меткости, если сам не ведает, какова цена выстрела?»

Николай быстро скрипел пером. Его почерк выравнивался, наливаясь уверенностью. Он дошел до конца фразы, макнул перо и замер на секунду.

— Я добавлю от себя, — сказал он твердо.

— Конечно, Ваше Высочество.

Он быстро дописал несколько строк. Я заглянул через плечо.

«Матушка, я не ремесленник и не ищу славы мастерового. Я учусь быть инженером империи, каким был наш великий прадед. И если для этого нужно испачкать руки в саже, я готов их испачкать, чтобы потом руки моих солдат не были в крови из-за плохих пушек».

Я хмыкнул. Сильно. Немного пафосно, но для подростка, пишущего матери — самое то. Это был голос не мальчика, но мужа.

— Отправляйте, — сказал я. — С самой быстрой почтой. Ламздорф думает, что загнал нас в угол, но он забыл, что в шахматах пешка может стать ферзем, если дойдет до края доски.

Весь следующий день Ламздорф ходил по дворцу гоголем. Я видел его мельком в коридоре — он улыбался. Улыбался! Это зрелище было настолько же редким, насколько и пугающим, словно крокодил решил показать, какие у него замечательные зубы перед тем, как откусить вам ногу. Он был уверен в победе. Он считал, что маминого гневного письма достаточно, чтобы сломать волю Николая и закрыть нашу лавочку.

Наивный прусский солдафон.

Я отправился к Агрофене Петровне. Старая нянька, души не чаявшая в Николае, была нашим самым надежным связным в тылу врага. Я нашел ее в бельевой, где она пересчитывала (и, кажется, втайне крестила) княжеские рубашки.

— Агрофена Петровна, голубушка, — шепнул я, оглядываясь. — Передайте нашему подопечному. Пусть при генерале держит лицо кирпичом. Ни радости, ни страха. Ни-че-го. Тактика «серого камня». Пусть Ламздорф думает, что Николай смирился и ждет приговора. Пусть генерал расслабится.

Старушка хитро прищурилась, ее лицо собралось в понимающую гримасу.

— Уж передам, батюшка Максим, передам. А то ишь, старый хрыч, удумал дитятку изводить. Сделаем в лучшем виде.

Вечером, возвращаясь во флигель, я заметил что-то странное.

У поленницы, аккурат напротив моих окон, отирал кирпичную кладку какой-то тип в ливрее лакея. Он старательно делал вид, что изучает качество дров, но стоило мне появиться, как он тут же растворился в сумерках, словно его и не было.

Я остановился.

Новый игрок. Ламздорф? Вряд ли, тот предпочитает действовать официально, через рапорты и розги. Аракчеев? Скорее всего. Граф не вмешивается, но наблюдает. Его «змеиные глаза» теперь везде.

Я закрыл дверь и спрятал все чертежи последних наработок в тайник. Завтра будет ответ от Марии Федоровны. Завтра станет ясно, чей аргумент весомее: генеральская муштра или тень Петра Великого.