Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 15

Белые ночи, это проклятие и благословение наших широт, стирающие границу между сутками. Солнце едва касается верхушек сосен, делая вид, что уходит на покой, и тут же, передумав, лезет обратно, заливая парк молочным, призрачным светом.

Спать в такой обстановке решительно невозможно. Организм, обманутый вечным днем, требует деятельности, и мы с Николаем, кажется, попали в один ритм с этим природным сбоем.

Великий Князь жил теперь в трех измерениях одновременно, и я, честно говоря, удивлялся, как его четырнадцатилетний организм не рассыпается на запчасти от перегрузки.

Утром он был прилежным учеником. Ламздорф, скрипя зубами, не мог найти повода для придирок. Николай сидел над учебниками с упорством, достойным лучшего применения. Даже Фёдор Павлович Аделунг, наш учитель латыни и немецкого, человек сухой и скупой на похвалу, начал поглядывать на своего подопечного с осторожным одобрением.

— Удивительно, — говорил он мне, протирая очки замшевой тряпочкой. — Николай Павлович перестал угадывать смысл текста. Он его… разбирает. Словно механизм.

Я лишь усмехался. Еще бы. В один из вечеров, когда Николай мучился с переводом речи Цицерона, я показал ему простой трюк.

— Не смотрите на слова как на поэзию, Ваше Высочество, — сказал я тогда. — Латынь — это инженерная конструкция. Глагол — это несущая балка. Существительное — фундамент. Падежные окончания — это крепежные болты, показывающие, какая деталь к какой крепится. Найдите глагол, и здание обретет смысл.

Николай посмотрел на страницу, потом на меня. В его глазах щелкнул невидимый тумблер. Он перестал видеть пугающий набор букв и увидел схему. С тех пор переводы пошли легче. Инженерное мышление, которое мы так долго пестовали в мастерской, начало приносить дивиденды там, где их никто не ждал.

Второе измерение его жизни открывалось после обеда. Верховая езда и фехтование — единственные «дворянские» дисциплины, которые Николай не терпел, а любил искренне.

Я часто наблюдал за ним с террасы флигеля. Когда он был в седле, с его лица сходила маска настороженности. Он смеялся. И теперь он был не один.

Михаил, младший, был его тенью. Они носились по парковым аллеям наперегонки, поднимая пыль и распугивая павлинов. Я видел, как на привалах, пока лошади отдыхали, Николай что-то горячо объяснял брату, чертя прутиком по земле.

Михаил слушал, открыв рот.

Я знал, о чем они говорят. Это были не детские секреты. Николай передавал опыт. Он учил брата стратегии выживания в мире, где правит Ламздорф.

— Не спорь с ним в лоб, Миша, — долетало до меня эхо голоса. — Стань серым камнем. Скучным. Он укусит — а ты не дергайся. Ему станет неинтересно.

Третье измерение было нашим. Мастерская.

Здесь Николай учился вещам, от которых у любой фрейлины случился бы обморок. Он освоил пайку оловом, морщась от едкого дыма канифоли. Он научился пользоваться термометром и понимать, почему кислоту нужно лить в воду, а не наоборот, если не хочешь получить кипящий фейерверк в лицо.

Но самым сложным для него стала не пайка, а бюрократия. Моя бюрократия.

— Опять писать? — стонал он, видя, как я кладу перед ним толстую тетрадь в кожаном переплете. — Макс, мы же сделали опыт! Медь легла! Зачем марать бумагу?

— Затем, Ваше Высочество, что незаписанный эксперимент — это не наука, а баловство, — неумолимо отвечал я. — Инженерный журнал — это ваша память. Через месяц вы забудете, какой концентрации был раствор и сколько минут держали ток. А бумага напомнит.

— Скучно, — буркнул он, макая перо в чернильницу.

— Артиллерия — это вообще скучная наука. Угол возвышения, вес заряда и влажность пороха… Сплошные цифры. Но именно эта скука выигрывает сражения, пока кавалерия красиво скачет под пули. Пишите.

К чести Николая, бунтовал он недолго и больше для виду. Через пару недель я заметил, что его записи стали меняться. Вместо коротких отписок «Смешали и булькало — получилось» появились настоящие отчеты: «Ток был слаб, покрытие пористое. Вывод: увеличить площадь анода или подогреть раствор».

Мальчик взрослел. И взрослел он не только как технарь.

Придворная жизнь, которую он раньше воспринимал как пытку, превратилась для него в полигон особого назначения. Следуя моему совету, он начал «очаровывать».

Мне доносили (спасибо вездесущей Аграфене Петровне), что на вечерах у Императрицы Николай больше не отсиживается в углу. Он подходил к старым генералам, расспрашивал их о турецких походах, слушал их бесконечные байки с вежливым вниманием. Он делал комплименты дамам, причем делал это с той же серьезностью, с какой прицеливался из штуцера.

Ламздорф бесился. Его легенда о «диком волчонке» рассыпалась в прах. Двор видел перед собой галантного, хоть и немного серьезного юношу, который умеет держать вилку и поддержать беседу.

Однако в этой бочке меда была и ложка дегтя, которую я заметил случайно.

Это случилось в мастерской. Николай возился с тисками и один из лакеев, приставленный к нам «подай-принеси», замешкался с передачей нужного резца.

— Ты что, оглох⁈ — рявкнул Николай, резко оборачиваясь. — Я сказал — широкий! Живее, болван!

В его голосе прозвенели такие нотки, что у меня мороз по коже прошел. Это был не голос Николая. Это был голос Ламздорфа. Та же интонация, то же презрительное растягивание гласных, та же готовность ударить словом, как хлыстом.

Лакей съежился, побледнел и уронил инструмент.

Николай набрал воздуха для нового окрика.

— Ваше Высочество.

Я сказал это тихо, но тон был таким, что Николай осекся, не договорив.

Я подошел к нему, взял резец с пола. Кивнул лакею, чтобы тот вышел. Мы остались одни.

Николай стоял, тяжело дыша, все еще в плену чужой злости.

— Хороший командир не кричит на рядового, — сказал я спокойно, глядя на него. — Крик — это признак слабости. Это значит, что вы потеряли контроль над собой.

— Он тупой! — вспыхнул Николай. — Я три раза сказал!

— Если солдат не понимает приказа, виноват командир. Значит, плохо объяснил. Или не научил. Ламздорф орет, потому что боится, что его не послушают. Вы тоже боитесь?

Удар достиг цели. Николай дернулся, краска стыда залила шею. Сравнение с Ламздорфом было для него хуже пощечины.

— Я не боюсь, — буркнул он, опуская глаза.

— Тогда не копируйте его. Никогда. Унизить человека легко. Заставить его уважать вас, а не ваши погоны — трудно. Будьте выше этого.

Он промолчал, но я видел, что урок усвоен. В следующий раз, когда лакей ошибся, Николай лишь сжал зубы и процедил ледяным тоном: «Будьте любезны, внимательнее». Это было холодно, но это было достойно.

Дни летели, похожие один на другой, но над всем этим идиллическим пейзажем Павловска нависала одна огромная, грозовая туча.

Молчание Императора.

С момента, как я вышел из каземата, и «номер один» уехал в карете Александра, прошло три месяца. Девяносто дней тишины.

Ни одной депеши. Ни одного вопроса.

Штуцер и простреленная доска словно канули в Лету. Николай пытался наводить справки через Аракчеева, но тот лишь сухо подтвердил: «Предметы находятся в распоряжении Государя». И всё.

Я начал плохо спать. Интуиция айтишника, привыкшего чуять дедлайн и откат релиза, вопила, что что-то идет не так. Молчание Александра могло означать что угодно. Может, он ждет подходящего момента. А может, проект тихо похоронили под сукном, решив, что одна винтовка — это забавно, но перевооружать армию — накладно.

Фёдор Карлович, управляющий, принес слухи из канцелярии.

— Сказывают, герр Максим, что ваш «подарок» передавали на экспертизу, — шепнул он, наливая мне чаю. — В Артиллерийский департамент. К самому Аракчееву и его спецам.

— И что?

— Тишина. Секретно. Даже писари не знают, что там в заключении. Но если бы забраковали — уже бы вернули со скандалом. А раз молчат… значит, думают.

Николай нервничал сильнее меня. Он не привык к этим византийским играм, где решение может вызревать годами.

— Я напишу ему, — заявил он однажды, метаясь по мастерской. — Спрошу прямо! Это же мой брат!

— Стоять, — осадил я его. — Не дергайте тигра за усы. Император думает масштабами империи, а мы лезем к нему со своим сараем. Если начнете давить — покажетесь назойливым просителем. Ждем.

Но ждать, сложа руки, было смертельно опасно.

Я сидел вечером у открытого окна, слушая соловьев, и раскладывал пасьянс из мыслей.

Предположим, штуцер им понравился. Но что они видят? Дорогую игрушку. Ручная работа и подгонка. Сделать одну — можно. Сделать десять — долго, но тоже можно. Сделать сто тысяч для армии — невозможно.

Любой генерал скажет: «Красиво, но где мы возьмем столько мастеров?» И проект зарубят. Не из-за баллистики, а из-за экономики.

Я вспомнил свою формулу выживания: стать незаменимым. Один штуцер не делает меня незаменимым. Я для них — талантливый кустарь.

Мне нужен «второй пакет». Что-то, что ответит на вопрос «как это сделать много и дешево», еще до того, как они этот вопрос зададут.

Мой взгляд упал на стол, где лежала наша идеальная свинцовая пуля. Та самая, отлитая в гальванической матрице.

Конвейер. Стандартизация.

Вот он, мой ответ.

— Потап! — крикнул я, хотя было уже за полночь. — Раздувай горн. Завтра начинаем большую плавку.

Мы должны сделать не одну матрицу. Мы должны сделать батарею матриц. Десяток. И отлить сотню пуль. Идеальных, абсолютно одинаковых близнецов.

Я напишу Александру. Но не письмо с вопросом «ну как там?». Я пришлю ему готовое решение промышленной проблемы.

«Ваше Величество, — мысленно формулировал я строки. — Новый штуцер требует новой пули. Точной. И я знаю, как дать вам миллион таких пуль, не нанимая миллион мастеров».

Это будет прямой заход. Без посредничества Николая. Рискованно? Да. Но в этой партии нужно повышать ставки, иначе нас просто смахнут с доски как пыль.

Я достал чистый лист бумаги. Свеча моргнула, отбрасывая длинную тень от моей руки.

Игра продолжается.

Я возился в мастерской с новой партией гальванических элементов. Дело шло туго. Раствор медного купороса в жару вёл себя непредсказуемо, испаряясь быстрее, чем я успевал доливать воду, а сила тока скакала, как пульс у чахоточного. Я менял цинковые пластины, чертыхался сквозь зубы и вытирал пот, который заливал глаза, делая чертежи расплывчатыми пятнами.

— Кузьма, дай ветошь, — буркнул я, не оборачиваясь. — И воды плесни на голову, иначе закиплю раньше электролита.

Кузьма загремел ведром, но выполнить просьбу не успел.

Грохот удара ногой по двери заставил нас всех подпрыгнуть. Створка с жалобным скрипом врезалась в стену, подняв облако пыли.

На пороге стоял Николай.

Вид у Великого Князя был такой, словно он только что сбежал с поля Ватерлоо, причём бежал пешком и в гору. Мундир расстегнут до середины груди, шейный платок сбился набок, лицо пунцовое, мокрые волосы прилипли ко лбу. Он хватал воздух ртом, согнувшись пополам и уперев руки в колени.

Кузьма выронил ведро. Оно с глухим стуком упала на пол, разлив воду по полу, но мастер даже не ойкнул. Потап вздрогнул и уронил ветошь в бак с водой. Первая мысль у всех была одна и та же: война. Или пожар. Или Император умер.

— Ваше… Высочество… — просипел Потап.

Николай выпрямился, пытаясь что-то сказать, но из горла вылетал только свистящий хрип. Он махнул рукой, тыча пальцем куда-то в сторону дворца, и сделал шаг вперёд, шатаясь.

— Максим… — выдавил он наконец. — Брат… Там… Письмо…

Я в два прыжка оказался рядом, схватил его за плечи, чувствуя, как мелко дрожит его тело под сукном мундира.

— Дыши, — скомандовал я жестко. — Медленно. Вдох, выдох. Что случилось? Кто там?

— Александр… — Николай судорожно глотнул воздух и сунул руку за пазуху. — Штуцеры… Ответ…

Он вытащил смятый, влажный от пота лист плотной бумаги с золотым обрезом. Его руки тряслись так, что бумага шуршала, как сухой лист на ветру.

Я взял письмо. Пальцы сами собой сжались на бумаге. Это была личная записка. Почерк Александра I я узнал бы из тысячи — летящий, с характерными завитками, почерк человека, привыкшего, что его мысли становятся законом, едва коснувшись бумаги.

«Любезному брату моему Николаю…»

Я читал, и буквы прыгали перед глазами. Николай заглядывал мне через плечо, жадно впиваясь взглядом в строки, которые он, видимо, уже выучил наизусть, пока бежал через весь парк.

«…По рассмотрении представленных нам чертежей и записок, а равно и по результатам испытаний, проведенных Артиллерийским департаментом под надзором графа Аракчеева, находим мы систему сию весьма полезной и своевременной…»

Я пропустил обороты вежливости. Глаза искали суть. Резолюцию.

«…Повелеваем начать производство опытной партии нарезных штуцеров новой системы на Тульском Императорском оружейном заводе в количестве пяти сотен единиц для оснащения опытного батальона егерей. Срок исполнения положить до весны будущего года».

И ниже, приписка, от которой у меня перехватило дыхание:

«Твое инженерное дарование, брат мой, и усердие в науках, кои вылились в столь достойный плод, делают честь имени Романовых. Горжусь твоим успехом».

Я опустил лист. В ушах звенела оглушительная тишина, перекрывающая даже гудение мух.

Пятьсот стволов. Опытная партия.

Это был прорыв плотины. Мы сломали стену скепсиса, пробили броню бюрократии и заставили неповоротливую машину империи крутануть шестеренки в нашу сторону.

Я медленно повернулся к Николаю.

Он стоял, глядя на меня широко раскрытыми глазами. В них плескалась такая смесь восторга, облегчения и неверия, что мне стало не по себе. Губы его дрожали. Он закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать подступающие слезы, ведь Романовы не плачут, особенно перед слугами, но четырнадцатилетнему мальчишке, который последнее время жил под прессом ожидания, было плевать на этикет.

— Максим… — прошептал он, и голос его сорвался на фальцет. — У нас получилось… Они будут делать… Наши штуцеры…

Он шмыгнул носом, махнул рукой на все приличия и вдруг шагнул ко мне, уткнувшись лбом мне в плечо. Его плечи сотрясались. Он не плакал в голос, но я чувствовал, как напряжение, державшее его месяцами, выходило из него вместе с этой дрожью.

Потап интеллигентно отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает очень интересную березу. Кузьма таращился в пол, теребя край фартука. Великий Князь обнимал «немца» посреди мастерской, перепачкавшись о мой рабочий фартук, и это было настолько вопиющим нарушением протокола, что даже воздух, казалось, замер от неловкости.

А я стоял, чувствуя, как у меня самого в горле встал ком. Царапающий ком. Я, циничный попаданец, человек из будущего, который смотрел на всё это как на квест по выживанию, вдруг ощутил нечто странное. Гордость. Не за себя. За него. За этого пацана, который не сломался.

Я осторожно, по-братски, приобнял его.

— Получилось, Ваше Высочество, — сказал я хрипло, стараясь вернуть голос в норму. — Получилось. Это первый выпуск. Самый важный.

Он отстранился, быстро вытирая глаза рукавом. Улыбнулся — криво, но счастливо.

— Первый выпуск?

— Так точно. Теперь главное — не расслабляться. Впереди еще много ошибок и бессонных ночей. Производство — это вам не один ствол вылизать. Там другие драконы живут.

Дворцовые сплетни в Павловске работали быстрее любого телеграфа. Новость о том, что Великий Князь «изобрел ружье» и получил похвалу от Государя, облетела резиденцию со скоростью лесного пожара.

Уже через час к нам ввалился Фёдор Карлович. В руках он сжимал запыленную бутылку рейнского, которую, по его словам, он «берег для коронации или конца света, смотря что наступит раньше».

— Майн либер! — вопил он с порога, сияя лысиной как начищенным тазом. — Я знал! Я всегда говорил! Гений! Чистый гений!

На его лице читалось такое облегчение, что мне даже стало его жаль. Старый лис поставил на нас свою карьеру, рискуя попасть под каток гнева Ламздорфа, и его ставка сыграла с коэффициентом сто к одному.

— Наливайте, Фёдор Карлович, — усмехнулся я, вытирая руки. — Сегодня можно. Только стаканы у нас не хрустальные, уж простите.

Изменился даже воздух вокруг нас. Лакеи, которые раньше смотрели на меня сквозь пальцы, теперь кланялись так низко, что рисковали разбить лбы о паркет. Конюхи расступались. Повар за ужином прислал мне лично тарелку с пирожками, накрытую салфеткой — знак высочайшего, кухонного расположения.

Я больше не был загадочным проходимцем. Я стал «человеком, который делает вещи». А в России таких людей уважают, даже если не понимают.

На следующий день состоялся акт высокой дипломатии. Ламздорф вызвал Николая.

Я не присутствовал, но Николай пересказал мне всё в лицах.

— Он стоял у окна, как памятник самому себе, — рассказывал Николай, с хрустом надкусывая зеленое яблоко. — Повернулся и говорит таким голосом, будто уксуса выпил: «Поздравляю вас, Николай Павлович. Его Величество, видимо, в хорошем расположении духа, раз оценил ваши… слесарные увлечения столь высоко».

— А вы?

— А я поклонился и ответил: «Благодарю вас, генерал. Ваша строгость и требовательность научили меня упорству, без которого этот успех был бы невозможен. Считаю это и вашей заслугой».

Я поперхнулся чаем.

— Вы так и сказали? «Вашей заслугой»?

— Слово в слово. Ты бы видел его лицо, Макс! Он позеленел. Он ждал, что я буду злорадствовать, а я его поблагодарил. Он теперь не знает, что делать — то ли ругать меня, то ли орден требовать за педагогический талант.

— Браво, — я поднял кружку. — Вы убиваете его вежливостью. Это самое жестокое оружие.

Но главным документом был не рескрипт Александра, а маленькая записка, которую мне передал фельдъегерь тем же вечером. Без печати, сложенная треугольником.

Я развернул её. Почерк был немного угловатый, с сильным нажимом.

«Его Величество доволен. Продолжайте работу. Средства и материалы будут. А.»

Аракчеев.

Две строчки. Но эти две строчки весили больше, чем все поздравления двора. Это был карт-бланш. Всесильный временщик, человек-машина признал нас полезными. Это означало, что теперь любой интендант, который посмеет зажать для нас пуд угля или фунт свинца, рискует отправиться в Сибирь пешком.

Я сжег записку на свече, глядя, как чернеет бумага.

— Потап, — позвал я мастера.

— Ась?

— Собирай вещи. Поедешь в Тулу.

Потап замер, выронив ветошь.

— В Тулу? Зачем, батюшка? Прогоняете?

— Наоборот. Повысили. Пятьсот стволов сами себя не сделают. Ты поедешь туда как представитель заказчика. Будешь моим и Княжеским глазом. Смотреть, чтобы металл брали лучший, чтобы сверловка была точная, и чтобы твой дружок Архипка не вздумал похмеляться на рабочем месте.

Лицо Потапа начало медленно расплываться в улыбке. Он расправил плечи и погладил бороду.

— Эвона как… — протянул он басом. — Это я, значит, Архипке теперь указ? Скажу: от самого Государя с надзором прибыл?

— Именно так и скажешь. И спуску не давай. Если хоть один ствол будет кривой — я с тебя спрошу, а не с заводских.

— Не извольте беспокоиться, герр Максим! — гаркнул он. — Я из них душу вытрясу, а штуцеры будут как игрушечки! Комар носа не подточит!

Следующие два дня мы провели в бумажной работе.

Я писал техническое задание. Подробное и нудное, со всеми допусками и посадками. Толщина стенки ствола, шаг нареза, глубина, чистота обработки. Я рисовал калибры-пробки проходные и непроходные, объясняя Потапу, как ими пользоваться.

— Если пробка «НЕ» лезет — ствол в брак. Жалости не иметь. Нам не нужно пятьсот палок, нам нужно пятьсот снайперских винтовок.

Николай сидел рядом, выписывая официальную подорожную с печатью Артиллерийского департамента, которую нам любезно (или по приказу Аракчеева) прислали пустой, только впиши имя.

— Артиллерийский ученик Потап Свиридов… — проговаривал он, скрипя пером. — Следовать по казенной надобности… Чинить всяческое содействие… Лошадей давать без промедления…

Он посыпал чернила песком и посмотрел на меня.

— Макс, он справится?

— Потап? Он костьми ляжет, но сделает. Для него это дело чести. Он теперь не просто крепостной мастер, он — государственный человек.

Когда телега с Потапом скрылась за поворотом аллеи, увозя его в новую жизнь, я почувствовал странную пустоту. Словно отрезали кусок меня. Но вместе с тем пришло и пьянящее чувство реальности происходящего.

Я остался в мастерской один. Николай убежал на ужин. Кузьма наводил порядок в углу.

Я налил себе стакан рейнского, оставленного Карлом. Вино было теплым и кисловатым, но мне было все равно.

Я сел на табурет, глядя на пустеющий верстак.

Я — стратегический актив. Я больше не «попаданец с псарни». Я — часть механизма Империи. Меня вписали в бюджет, в планы и в будущее.

Это давало защиту. Но это же и пугало.

Пока я даю результат — я нужен. Я безопасен. Александр будет терпеть мою странную биографию и мои непонятные знания. Потому что я приношу пользу.

Но стоит мне оступиться… Стоит остановиться, перестать выдавать чудеса — и система меня пережует. Незаменимых людей нет, есть только временно уникальные ресурсы.

— Не расслабляться, Макс, — прошептал я себе, катая стакан в ладонях. — Ты купил себе время. Не жизнь, а только время.

Я поднял стакан, глядя на пляшущий огонек свечи.

— За тех, кто заплатил за этот банкет, — тихо произнес я.

В памяти всплыло лицо безымянного офицера в подвале. Хруст его шеи. И лицо Серого, который остался в огне.

Если бы я не убил их тогда, если бы не сжег тот дом, я бы сейчас, возможно, висел в петле. Или гнил в Петропавловке. Мой успех построен на их костях. Это была моя цена.

Я залпом выпил вино. Оно обожгло горло, но не согрело душу.