Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 16

Проводы Потапа вышли скомканными и неожиданно щемящими. Я думал, мы просто пожмём друг другу руки, обменяемся сухими инструкциями и разойдёмся, как два мастера, закончивших вахту. Но раннее утро в Павловске, туманное и сырое, внесло свои коррективы в сценарий.

Телега, запряжённая парой крепких битюгов, уже стояла у ворот мастерской. Потап мялся у колеса. Его огромная фигура в дорожном армяке казалась еще внушительнее, но плечи были опущены, а в глазах плескалась какая-то детская растерянность. Он то поправлял шлею, то проверял сундучок с инструментом, то просто теребил бороду, явно не зная, куда деть свои ручищи.

— Ну, будет тебе, — Кузьма, шмыгнув носом, сунул ему увесистый узелок, от которого пахло сдобой и теплом. — Держи. Агрофена Петровна велела передать. С капустой и с мясом. Чтоб не смел казённые харчи всухомятку грызть, пока до Тулы не доберешься.

Потап принял узелок бережно, как святыню.

— Спаси Христос, — прогудел он. — Кланяйся ей. И скажи, чтоб… ну, это…

— Скажу, — кивнул Кузьма. — Всё скажу.

Я подошёл ближе. Потап вытянулся, пытаясь изобразить уставную стойку, но я махнул рукой, пресекая официоз.

— Слушай меня внимательно, мастер, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ты теперь там мои глаза и мои руки. Чертежи — это закон. Но бумага — одно, а железо — другое. Главное — нарезы.

Я постучал пальцем по тубусу, который он прижимал к груди.

— Проверяй каждый ствол лично. Не доверяй ни приёмщикам, ни заводским браковщикам. Они привыкли гнать вал. Нам вал не нужен. Если увидишь, что резец дрогнул или металл с каверной — в переплавку. Без жалости. Лучше пятьсот идеальных стволов к сроку, чем пятьсот палок, которые разорвёт в руках у егерей.

— Понял, герр Максим, — он кивнул так, что борода коснулась груди. — Не сумлевайтесь. Душу из них вытрясу, а брак не пропущу. Привезу все пятьсот штук, и каждый будет бить, как ваш первенец. Зуб даю.

В этот момент дверь мастерской скрипнула. На крыльцо вышел Николай. Он был без мундира, в простой рубахе и жилете, наспех наброшенном на плечи.

Потап сорвал шапку с головы, кланяясь в пояс.

Николай сбежал по ступенькам и подошёл к телеге.

— С богом, Потап, — сказал он просто. — Мы на тебя надеемся. Не подведи.

— Ваше Высочество… — просипел он, заливаясь краской до ушей. — Век буду… Не извольте беспокоиться…

Он так и не нашёл слов и попятился к телеге, чуть не споткнувшись о дышло, быстро вскарабкался на облучок и, не оборачиваясь, стегнул лошадей. Телега дёрнулась и со скрипом покатила по дорожке, увозя нашего главного технолога в туман.

Мы остались стоять у ворот.

Мастерская без Потапа сразу как-то осунулась и опустела. Исчезло его тяжелое сопение, ворчание на тупой инструмент, запах махорки и ощущение надёжной стены за спиной. Стало неуютно и тихо.

Кузьма вздохнул, пнул камешек носком сапога и пошёл внутрь. На него теперь ложилась вся тяжесть физической работы, и я видел, как ссутулились его плечи.

— Нам нужны руки, — сказал я Николаю, глядя вслед телеге. — Кузьма надорвётся. Штуцеры мы отдали на завод, но гальванику и опыты никто не отменял.

Николай кивнул.

— Я скажу Фёдору Карловичу. Пусть найдет кого-нибудь из местных.

Фёдор Карлович, наш гений снабжения, сработал оперативно. Уже к обеду он привел пополнение.

— Вот, герр Максим, — управляющий подтолкнул вперёд парня лет двадцати, широкого в плечах, как шкаф, и с лицом, на котором не было ни одной лишней мысли. — Ефим. Из дворцовой кузницы. Силой бог не обидел, а вот с тонкой работой… м-да. Кузнец жаловался, что он подковы гнёт, когда их чистит. Зато исполнительный.

Ефим переминался с ноги на ногу, глядя на меня испуганными глазами телёнка.

— Здравия желаю, барин, — прогудел он басом, от которого задрожали стёкла.

— Не барин, а мастер, — поправил я. — Ладно, Ефим. Правило номер один: ничего не трогать без команды. Правило номер два: если я говорю «стой», ты замираешь, даже если на тебя падает потолок. Понял?

— Так точно, мас…тер.

Первая неделя с Ефимом напоминала дрессировку медведя. Парень был добрым и старательным, но его мозг работал с задержкой, как телеграф на плохой линии. Я потратил три дня только на то, чтобы научить его правильно держать температуру в горне и подавать клещи нужной стороной.

— Не так! — рычал я, когда он в очередной раз пытался сунуть горшок со свинцом в самый центр пламени, где металл мог перегореть. — С краю держи! Жар должен обнимать, а не жрать!

Зато Кузьма неожиданно расцвёл. Появление кого-то, кто стоял ниже его в иерархии знаний, разбудило в нём дремавшего педагога. Он ходил вокруг Ефима гоголем, поучал его, тыкал пальцем и важно объяснял:

— Ты, Ефимка, гляди. Уголь, он живой. Ему дышать надо. А ты засыпаешь его столько, что прежний не успевает прогореть. С чувством нужно.

Пока «молодежь» осваивала азы отлива пуль, я смог переключить фокус на то, ради чего, собственно, и затеял всю эту возню с Потапом.

Гальваника.

Мы с головой ушли в химию.

Моя первая батарея в горшке из-под сметаны была хороша для фокусов, но для серьёзной работы не годилась. Ток падал слишком быстро. Мне нужна была мощь. Стабильная, долгая тяга.

Я собрал новую систему. Шесть керамических банок, соединённых последовательно. Цинк я наплавил из старых типографских форм, медь раскатал в тонкие листы. В качестве пористой перегородки приспособил неглазурованные цветочные горшки, вставленные один в другой.

Когда мы замкнули цепь, искра проскочила такая, что по глазам резануло.

— Зверь, — уважительно сказал Николай, наблюдая за опытами.

— Теперь испытаем зверя в деле.

Мы взяли замок от штуцера — один из запасных. Обезжирили его в щёлочи до скрипа, и я торжественно опустил деталь в ванну с купоросом.

Процесс шёл медленно. Это тебе не гвоздь покрыть. Чтобы получить плотный и рабочий слой меди, который не слезет от удара курка, нужно растить покрытие не спеша. Час за часом.

Мы дежурили посменно. Я следил за уровнем кислоты, Николай менял цинковые электроды, когда они истончались.

Через двенадцать часов я выключил «рубильник».

Когда мы достали замок, мастерская ахнула. Даже Ефим, который вообще ничего не понимал, открыл рот.

Замок был не стальным. Он был словно отлит из красного золота. Ровный, матовый слой меди укрыл каждую деталь, каждую пружинку и винтик. Ни единого пятнышка стали не осталось на съедение ржавчине.

Николай взял тёплую деталь в руки.

— Это… красиво, — прошептал он. — И практично. Максим, брат должен это увидеть. Мы обязаны включить это в доклад.

— В следующий доклад, Ваше Высочество. Нельзя вываливать все козыри сразу. Но готовить почву надо.

Я сел за стол, освободив место от банок, и начал набрасывать структуру второго «пакета». «О применении гальванического тока для сохранения казённого имущества и продления срока службы стрелкового оружия». Звучало сухо, по-бюрократически, но я знал, что за этой сухостью Аракчеев разглядит экономию миллионов.

Жизнь входила в колею, но, как известно, стабильность в России — понятие временное.

За две недели до дня рождения Николая в Павловске начался тихий хаос. Сначала забегали лакеи. Потом садовники начали стричь кусты с такой яростью, будто искали в них французских шпионов. А потом Фёдор Карлович сообщил новость, от которой у всего двора подкосились ноги:

— Сам едет! — выпалил он, врываясь к нам. — Император! Лично! Поздравить брата!

Обычно дни рождения Великих Князей отмечались скромно. Поздравительное письмо, подарок с курьером, обед в узком кругу. Визит самого Александра I Павловича — это был знак. Сигнал. Это была демонстрация особой милости… или особая проверка.

— Он едет смотреть на свои инвестиции, — сказал я Николаю, когда мы остались одни. — Штуцеры пошли в серию. Теперь он хочет убедиться, что не ошибся, поставив на вас.

Николай побледнел.

— Ламздорф уже знает. Он ходит сияющий.

Конечно, он знал. Для генерала это был шанс реванша. Если Николай провалится перед Императором, если заикнётся, покажет невежество в науках — Ламздорф тут же развернёт свои знамёна: «Я же говорил! Механика губит ум!».

И он начал атаку.

Уже на следующий день расписание Николая превратилось в ад. Генерал лично составил список вопросов для «парадного смотра знаний». Латынь, французская литература, всеобщая история, география, закон Божий. Никаких поблажек. Николай должен был отвечать как профессор университета.

— Он хочет меня утопить, — зло бросил Николай, швыряя учебник грамматики на верстак. — Тридцать вопросов по истории! За два дня!

— Спокойно, — я поднял книгу. — Паника — плохой союзник. Ламздорф играет на вашем страхе. Мы сыграем на подготовке.

Вечера в мастерской перестали быть временем творчества. Они превратились в филиал университета. Я гонял его по датам и именам. Мы зубрили спряжения глаголов до хрипоты.

— Цезарь перешёл Рубикон… когда?

— 49 год до нашей эры. Жребий брошен.

— Хорошо. Причины пунических войн?

— Экономическое соперничество Карфагена и Рима за контроль над Средиземноморьем. Сицилия как плацдарм.

Я видел, что он устал. Видел круги под глазами. Но я также видел злость. Хорошую, спортивную злость. Он не собирался дарить Ламздорфу удовольствие видеть его поражение.

Но кроме экзамена, был ещё вопрос подарка.

По этикету, именинник получает подарки. Но когда именинник — брат Императора, а гость — сам Император, нужно показать ответный жест. Жест братской почтительности, но в нашем случае — ещё и отчёт о проделанной работе.

— Что мы ему покажем? — спросил Николай. — Штуцер он уже видел.

— Мы покажем ему следующий шаг.

Я достал лист плотной бумаги, самой лучшей, которая у меня была.

— Мы подарим ему будущее.

За три вечера я, отложив все дела, вычертил схему. Это был не просто рисунок. Это была инженерная поэма.

В центре листа — разрез гальванической батареи. Внизу — схема цепи для меднения. А сбоку, в красивом картуше, корявым почерком пояснение: «Схема устройства гальванического, для защиты стали от ржавчины служащего».

К чертежу прилагался тот самый замок. Мы завернули его в синий бархат и уложили в шкатулку из морёного дуба, которую Ефим отполировал до блеска.

— Готово, — сказал я, сдувая пылинку с листа. — Достойно Академии наук.

Николай подошёл, разглядывая чертёж.

— Здесь должно быть два имени, — тихо сказал он.

— О чём вы?

— В углу. «Исполнили: Великий Князь Николай и Максим фон Шталь». Это честно. Ты чертил, ты придумал батарею.

Я покачал головой, беря перо.

— Нет, Ваше Высочество.

— Максим! — он хлопнул ладонью по столу, да так, что чернильница подпрыгнула. — Хватит игры в прятки! Ты не инструмент! Ты учитель, и наставник. А еще ты напарник! Почему я должен присваивать твой труд? Это бесчестно!

Он смотрел на меня с вызовом. В его глазах стояли слёзы обиды — не за себя, а за эту несправедливость.

Я отложил перо и посмотрел на него долго и серьёзно.

— Потому что Император едет к брату, а не к наёмному механику. Потому что ваш успех — это моя защита. Если вы сияете — я в безопасности. Если я вылезу вперёд — меня сметут.

Я пододвинул лист к нему.

— Вы не присваиваете. Вы — заказчик, вдохновитель и руководитель проекта. Я — главный инженер. В истории должны оставаться имена королей, построивших крепости, а не имена каменщиков. Так устроен мир.

Николай молчал, сжимая кулаки. Он боролся с собой. Ему хотелось справедливости, но он понимал логику выживания.

— Когда ты перестанешь быть инструментом? — спросил он глухо.

— Когда вы станете достаточно сильны, чтобы защитить меня открыто. А пока…

Я вложил перо ему в руку.

— Подписывайте. И давайте повторим третье склонение. Ламздорф наверняка спросит исключения.

Он подписал. Размашисто и демонстративно зло, чуть не порвав бумагу пером.

Ночь перед визитом выдалась душной. Спать не мог никто. Николай метался в своих покоях, повторяя даты правления французских королей. А я сидел в мастерской, при свете огарка свечи.

Передо мной лежал чертёж. Я проверял каждую линию, каждую букву. Ошибки быть не могло. Завтра этот лист ляжет на стол перед человеком, который одним росчерком пера может отправить нас на вершину или в небытие.

Второй шанс произвести первое впечатление не представится. Штуцер открыл дверь. Гальваника должна закрепить успех.

Свеча догорала, оплывая воском на стол. За окном начинал сереть рассвет того дня, который, возможно, определит судьбу всей нашей затеи. Я погасил огонёк пальцами, не чувствуя ожога.

Утро двадцать пятого июня выдалось таким, какое обычно рисуют на лубочных картинках для учебников природоведения: лазурь небес, ни единого облачка и легкий южный ветерок, лениво шевелящий листвой павловских лип. Природа, словно получив высочайший циркуляр из канцелярии небесной, решила обеспечить Романовым идеальные декорации.

Двор гудел с самого рассвета. Лакеи в парадных ливреях носились по дорожкам как наскипидаренные, садовники щипчиками удаляли с газонов несуществующие сорняки, а кухонный флигель источал ароматы, способные свести с ума даже сытого монаха.

Около полудня на главной аллее показалась кавалькада.

Я наблюдал за прибытием из своего наблюдательного пункта — чердачного окна мастерской, прикрывшись пыльной занавеской. Знать, кто именно приехал и в каком составе, было очень желательно для корректировки стратегии.

Александр ехал верхом, держась в седле с той непринужденной грацией, которая отличает прирожденных всадников. Рядом, чуть отстав, двигалась скромная свита. Всего четыре человека.

Первым я узнал Аракчеева. Граф сидел на коне прямо, словно проглотил аршин, и даже издалека казался высеченным из серого гранита. Следом ехали два адъютанта, молодые, подтянутые, с лицами, выражающими готовность умереть или подать платок по первому требованию.

А вот четвертый всадник заставил меня тихо присвистнуть.

Михаил Михайлович Сперанский. В гражданском камзоле, но верхом. Вид у реформатора был задумчивый, словно он прямо в седле переписывал очередной том Свода законов.

Его присутствие здесь было сигналом. Император привез с собой не просто «свиту», а два полюса своей власти: грубую силу в лице Аракчеева и интеллект в лице Сперанского. Это больше напоминало инспекцию, а не семейный визит.

Встреча у парадного крыльца прошла по всем канонам сентиментальной драмы. Александр спешился, поцеловал руку матушке, Марии Федоровне, которая встречала сына на ступенях, сияя, как фарфоровая кукла. Братья — Константин, Николай и Михаил — стояли чуть поодаль, вытянувшись во фрунт.

Я видел как Император подошел к Николаю. Вместо формального кивка или сухого рукопожатия он обнял его. Тепло и крепко, по-братски. Николай расцвел, с его плеч будто упала невидимая плита. В этом жесте не было политики, только искренняя привязанность старшего брата к младшему, которого он, кажется, действительно любил, несмотря на разницу в возрасте и статусе.

— Ну, с Богом, — прошептал я. — Первый акт прошел без сучка и задоринки. Теперь ждем кульминации.

Праздничный обед накрыли в Розовом павильоне. Длинные столы, белоснежные скатерти, хрусталь, сверкающий на солнце так, что больно глазам. Окна павильона были распахнуты, и до нас долетал звон приборов и гул голосов.

Мы сидели в мастерской, как заговорщики в бункере. Кузьма натирал ветошью верстак до такого состояния, что на нем можно было делать хирургические операции. Ефим, перепуганный торжественностью момента, забился в угол и старался лишний раз не отсвечивать. Я же мерил шагами пространство от двери до окна и обратно.

Обед закончился к трем часам. И началось то, чего мы боялись больше всего.

Смотр.

Ламздорф, верный себе, настоял на том, чтобы именинник продемонстрировал Государю свои успехи в науках. Прямо там, в саду, в беседке, превращенной в импровизированный экзаменационный класс.

Я не мог слышать слов, но мне и не нужно было. Я видел лица.

Сначала вперед выступил Федор Павлович Аделунг с томиком Цезаря. Николай взял книгу, открыл наугад. Он читал, слегка хмурясь, видимо, перевод. Аделунг, стоявший рядом и готовый в любой момент подхватить падающее знамя просвещения, вдруг расслабился. Он снял очки, протер их и удовлетворенно кивнул. Видимо, Николай справился с галльскими войнами без потерь.

Затем настал черед фортификации.

Майор Труссон развернул на мраморном столике карту. Александр подошел ближе, заложив руки за спину. Николай взял указку.

Началось самое интересное. Я видел, как Николай чертит что-то в воздухе, потом берет мел и рисует на грифельной доске схему. Александр, до этого стоявший в расслабленной позе наблюдателя, вдруг подался вперед. Он оперся рукой о спинку кресла и внимательно следил за движением мела.

Николай объяснял ему принцип мертвого пространства. Я готов был поклясться, что он сейчас рассказывает про тот самый капонир и перекрестный огонь, который мы разбирали неделю назад. Жесты Николая были уверенными, он не оправдывался — он докладывал.

Аракчеев прищурился, склонив голову набок, как птица, слушающая шорох в траве. Сперанский едва заметно улыбался.

А Ламздорф… Генерал стоял немного в стороне, и на его лице застыла кислая гримаса человека, который откусил лимон, надеясь, что это персик. Он ждал провала, запинок, детского лепета. А вместо этого слышал лекцию по современной тактике. И самое страшное для него — он понимал, откуда ветер дует. Это было не его воспитание. Это была «зараза» из мастерской.

Смотр закончился через сорок минут. Александр что-то сказал Николаю, потрепал его по плечу, и они вдвоем, оставив свиту и учителей в саду, направились в сторону дворцовой библиотеки.

Наступила тишина.

Час. Целый час мы сидели в мастерской, прислушиваясь к каждому шороху. Время текло густым киселем. Я успел перебрать в уме все варианты развития событий, от ссылки в Сибирь до немедленного расстрела.

Вдруг дверь распахнулась.

Николай влетел внутрь, как пушечное ядро. Щеки у него горели румянцем, глаза сверкали лихорадочным блеском.

— Он хочет видеть! — выдохнул он с порога, срывая шейный платок. — Мастерскую! Сейчас!

У меня внутри всё оборвалось и тут же ухнуло куда-то в пятки.

— Когда «сейчас»?

— Они идут! Минут пять, не больше! Брат сказал, что хочет посмотреть, где я… «кую характер». — Николай кивнул, обозначая конец диалога, развернулся и убежал.

Я почувствовал, как кровь отливает от лица, но мозг, привыкший к авралам, включил режим холодной логики.

— Так. Спокойно. Убрать со стола всё лишнее! Тряпки, огрызки еды, грязные тигли — в сундук! Ефим, мети пол, быстро! Кузьма, открой форточки, проветри, тут воняет как в преисподней!

— А что оставить? — Кузьма метался между верстаками, хватая то одно, то другое.

— Только суть! — скомандовал я. — Гальванический элемент — на центр стола. Омедненный замок — рядом на на чистое сукно. Чертежи на стене поправить, чтоб висели ровно. Порядок и чистота! Немецкая точность!

Пять минут превратились в ураган. Мы летали по мастерской, сметая стружку, пряча бутылки с реактивами и расставляя инструменты по ранжиру. Ефим махал метлой так, что пыль стояла столбом, но сквозняк быстро унёс её.

И вот — тишина.

Мы выстроились у верстака. Я по центру, руки по швам. Кузьма справа, пригладив бороду. Ефим у двери, готовый открыть ее и умереть от страха одновременно.

Скрип гравия под сапогами. Один, два, три шага.

Дверь отворилась.

Ефим согнулся в поклоне так низко, что чуть не клюнул носом пол.

Александр вошел первым. Он был один. Без Аракчеева, без Сперанского, без адъютантов. Только Николай, чуть запыхавшийся, скользнул следом за братом и прикрыл дверь.

Этот жест — визит без свиты — сказал мне больше, чем любые слова. Император не хотел официального отчета. Он хотел разговора без лишних ушей и протокольных масок.

Александр остановился на пороге, оглядываясь. Он медленно, не спеша обвел взглядом закопченные стены, печь и полки с инструментами. Это был взгляд хозяина, который проверяет дальний угол своих владений.

Он прошел к верстаку, проводя пальцем в белоснежной перчатке по краю столешницы. Посмотрел на перчатку. Чисто. Кузьма выдохнул так громко, что это прозвучало как паровозный гудок, но Государь сделал вид, что не заметил.

Он подошел к стене с чертежами. Долго рассматривал схему капонира, потом перевел взгляд на карту полигона с отмеченными секторами обстрела.

— Занятно, — произнес он наконец.

Это слово прозвучало совсем иначе, чем-то светское «мило», которое он бросил когда-то в манеже. В этом «занятно» слышался лязг затвора и скрип пера, подписывающего указы.

Николай, видя, что пауза затягивается, шагнул вперед.

— Брат… Ваше Величество, позвольте показать. Вот то, о чем я говорил.

Он подвел Александра к столу, где стояла наша батарея. Я замер, боясь дышать. Если сейчас что-то не сработает, если контакт отойдет…

Николай повторил демонстрацию, которую я показывал ему. Опустил электроды в банку. Вода закипела пузырьками. Он ловко поймал газ в пробирку и поднес лучину.

Хлоп!

Синий огонек вспыхнул и погас.

Александр даже не моргнул, но я заметил, как дрогнули уголки его губ. Он был впечатлен. Но, будучи политиком до мозга костей, он умел держать лицо лучше любого игрока в покер.

— Водород? — спросил он спокойно.

— Так точно, — ответил Николай. — Горит без дыма и копоти. Но сила в другом.

Он взял со стола омедненный замок штуцера и протянул его брату.

— Вот. Это лежало в растворе двенадцать часов. Под током.

Александр снял перчатку. Взял деталь голой рукой. Он вертел ее, подносил к свету, даже поскреб ногтем по краю курка, проверяя прочность покрытия.

— Медь? — спросил он, не глядя на нас.

— Медь, — подтвердил Николай. — Она срослась со сталью. Ее не отбить, не соскоблить. Ржавчина не возьмет.

Николай говорил сбивчиво, путаясь в терминах, называя анод «плюсовым железом», но в его голосе звенела такая страстная убежденность, что мне стало одновременно и горько за его ошибки, и гордо за его веру.

Александр повернулся ко мне. Впервые за все время он смотрел прямо на меня, игнорируя этикет, требующий общения через посредников.

— Это та самая защита от ржавчины? — спросил он. Голос был тихим, но и властным одновременно.

Я выпрямился.

— Да, Ваше Величество. И не только. Технология позволяет покрывать любой металл любым другим. Золотить эфесы, серебрить посуду. И главное — копировать сложные формы с точностью, недоступной руке гравера.

— Копировать? — переспросил он.

— Так точно. Матрицы для печати. Клише для ассигнаций. Формы для отливки пуль. Идентичность тиража.

Александр промолчал. Он снова посмотрел на замок, взвешивая его на ладони, словно не кусок металла, а потенциальную прибыль казны.

В этот момент Николай достал из ящика стола плоский сверток, перевязанный лентой.

— Это… тебе. Подарок.

Александр принял сверток. Развернул.

Там лежал мой чертеж гальванической батареи, краткая пояснительная записка и маленькая, идеально точная медная копия памятной медали в честь коронации, которую мы вырастили накануне.

Император разглядывал чертеж долго. Я видел, как его взгляд скользит по линиям, по надписям. Александр не стал задавать вопросов об авторстве. Он был слишком умен для этого. Ему был важен результат, а не то, чья именно рука держала рейсфедер.

Он аккуратно свернул чертеж и положил его во внутренний карман сюртука. Медаль и замок он оставил в руке.

Повернулся к Николаю.

В мастерской повисла такая тишина, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

— Ты растешь, брат, — сказал Александр. Просто, без пафоса. — Продолжай.

Всего четыре слова. Но я видел, как у Николая подогнулись колени. Он пошатнулся, словно от физического удара, и схватился рукой за край верстака. Лицо его залила такая краска счастья, что на него больно было смотреть. Это признание стоило для него больше, чем все ордена империи вместе взятые.

Александр кивнул ему, развернулся и пошел к выходу. У порога он на секунду замер. Обернулся.

Его взгляд нашел меня. Холодный и проницательный взгляд сфинкса, который знает все тайны, но хранит молчание.

Он едва заметно кивнул мне.

— Вы тоже продолжайте, фон Шталь.

Дверь за ним закрылась.

Мы остались стоять истуканами. Николай медленно сполз по верстаку на пол и сел, обхватив голову руками. Плечи его тряслись — то ли от смеха, то ли от беззвучных рыданий облегчения.

Кузьма перекрестился широким крестом:

— Слава тебе, Господи… Пронесло.

А я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как по спине течет холодный пот.

«Продолжайте».

Это было не разрешение. Это был приказ. И вместе с тем — приговор к служению на благо Империи. Меня утвердили в должности. Окончательно и бесповоротно.

Я перевел дух и посмотрел на Николая.

— Вставайте, Ваше Высочество, — сказал я, протягивая ему руку. — Праздник кончился. Завтра нам нужно отлить еще сотню пуль. Государь дал добро, а это значит, что работать придется вдвое больше.

Николай поднял на меня сияющие глаза.

— Вдвое? — переспросил он весело. — Нет, Макс. Теперь мы будем работать втрое. Мы сделаем всё, что задумали!

— Для начала давайте перевернем ведро, которое Ефим пролил, — усмехнулся я. — Революции революциями, а сырость в мастерской нам ни к чему.