Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 6

Выстрел ударил по ушам гулким раскатом, словно кто-то уронил кузнечный молот на чугунную плиту. Эхо прокатилось по пустырю, спугнув ворон с верхушек чахлых деревьев, и утонуло в шуршании ветра.

Облако белого дыма вырвалось из ствола и повисло в неподвижном, сыром воздухе плотной ватной кляксой. Секунда тянулась как час. В этой тишине было слышно все: и тяжелое дыхание Николая, и скрип генеральских сапог по мерзлой грязи, и даже то, как где-то далеко, у березы, что-то глухо чавкнуло.

Один из генералов свиты приник к окуляру подзорной трубы. Он замер, превратившись в статую. Потом медленно, очень медленно оторвался от латунного тубуса и повернулся к нам.

На его лице застыло выражение, которое бывает у человека, внезапно обнаружившего явление Пресвятой Богородицы в казенном нужнике. Смесь священного трепета, неверия и чисто физиологического позыва перекреститься.

— Попадание… — его голос прозвучал хрипло и неуверенно, будто он сам боялся поверить в то, что произнесли его губы. Генерал кашлянул, прочищая горло, и повторил громче, но с той же ноткой абсурда: — В мишень. Аккурат по центру.

Я выдохнул, чувствуя, как колени предательски дрогнули. Есть. Первый пошел.

Я скосил глаза на Императора.

Александр даже бровью не повел. Он стоял, опираясь на элегантную трость, и смотрел вдаль с выражением профессионального игрока в покер, у которого на руках пара двоек, но он уверенно делает вид, что там флеш-рояль. Он был скептиком. Один выстрел? Пф-ф. Случайность. Ветер подул, пуля-дура свернула не туда и по чистой иронии судьбы нашла доску. В его мире чудес не бывает, бывают только удачные совпадения и хорошо подготовленные интриги.

Но Николая уже было не остановить. Он не стал ждать аплодисментов или кивков одобрения. Он вошел в ритм.

Приклад ударился о землю. Зубы рванули бумажный патрон. Сплюнуть бумагу. Порох в ствол. Пуля. Шомпол — вжик.

Раз-два-три… Десять секунд.

Я считал про себя, и цифры складывались в музыку. Это была не стрельба, это был конвейер. Взвод курка щелкнул так громко, что Ламздорф вздрогнул.

Приклад в плечо. Выдох.

БА-БАХ!

Снова этот утробный рык. И сразу следом, с задержкой в пару мгновений, до нас донесся звук удара. Сочный, влажный шлепок свинца, вгрызающегося в дерево. Этот звук ни с чем не спутаешь. Так звучит приговор.

— Попадание! — заорал генерал, забыв про субординацию. — Левее центра, на ладонь!

В его голосе уже не было того снисходительного сомнения, с которым они смотрели на нас полчаса назад. Там звенел искренний, незамутненный восторг военного, который всю жизнь воевал гладкоствольными дровами, а теперь увидел бластер.

Николай даже не опустил ствол, чтобы перевести дух. Он работал как автомат. Как тот самый механизм, который сам же помогал собирать, смазывая шестеренки гусиным жиром и собственным потом.

Третий выстрел. Грохот, дым, отдача.

— Попадание! — вопль генерала сорвался на фальцет. — Правее центра! Чуть выше! Есть!

Тишина, наступившая после третьего выстрела, была совсем другой.

Александр сделал едва заметное движение кистью. Адъютант сорвался с места и махнул рукой солдатам.

Те побежали в поле за мишенью. Путь туда и обратно по подмерзшей грязи занимал минут пять. Пять бесконечных минут, в течение которых никто не произнес ни слова.

Ламздорф стоял чуть поодаль, и вид у него был такой, словно он только что проглотил живую жабу, и теперь она шевелилась у него в желудке. Его лицо посерело, губы шевелились в беззвучной ругани. Он понимал, что происходит крах его картины мира, но отказывался это принять.

Александр же молча смотрел на носки своих начищенных сапог и методично барабанил пальцами по золотому набалдашнику трости. Тук-тук-тук. Ритм размышления. Ритм принятия решения.

Наконец солдаты вернулись. Они тащили щит вдвоем, тяжело дыша и скользя по глине.

Мишень положили прямо к ногам Императора, в грязь. Грубая сосновая доска в три пальца толщиной.

В ней зияли три дыры.

Не просто дыры — рваные раны. Входные отверстия были аккуратными и круглыми, словно просверленными. Но вокруг выходных щепа торчала во все стороны, как лепестки чудовищного деревянного цветка. Пуля Минье, разворачиваясь при ударе, превращала дерево в щепки.

Три попадания легли кучно. Треугольником. Одна в центре, две по бокам. Расстояние между крайними пробоинами — меньше полуметра. Полметра на полверсты.

Это была не случайность. Это была система.

Свита подалась вперед. Генералы забыли про осанку и вытянули шеи, разглядывая доску, как дикари разглядывают пролетающий самолет. Кто-то присвистнул.

Александр медленно наклонился. Он снял перчатку — белая лайка осталась висеть в левой руке — и коснулся мишени голой ладонью. Провел пальцем по шершавому дереву. Засунул мизинец в рваное отверстие, проверяя его глубину и разрушительную силу.

Он долго смотрел на доску. Очень долго. Казалось, он изучает каждую щепку, каждое волокно.

Потом он выпрямился. Но посмотрел он не на Николая.

Его взгляд уперся в меня.

Я стоял в стороне, стараясь слиться с пейзажем, но от этого взгляда спрятаться было невозможно. В нем не было ни снисхождения, ни того скептицизма, с которым он встретил нас в манеже. В нем читалось понимание матерого хищника, который вдруг почуял запах крупной, очень крупной добычи. Александр понял, что перед ним не детская игрушка и не случайная удача дилетанта.

— Что это? — тихо спросил он.

Голос был спокойным, но я нутром почуял, как вся мощь Российской Империи, вся ее бюрократическая, военная и политическая машина сжалась в пружину за этим простым вопросом. В этих двух словах уместился вопрос стоимостью в целую эпоху.

Я выдержал этот взгляд.

В физике есть понятие критической массы. В дипломатии — casus belli. А в отношениях с самодержцами есть момент, когда ты либо опускаешь глаза и становишься мебелью, либо смотришь в ответ и становишься… проблемой. Или решением.

Александр I Павлович умел смотреть так, что у гвардейских полковников подгибались колени. Это был не гнев, нет. Гнев — это эмоция, а эмоции — удел слабых. Это была вивисекция. Он разбирал тебя на запчасти, взвешивал каждый винтик твоей души, проверял на излом волю и оценивал КПД совести.

Одна секунда. Две. Три.

Ветер на полигоне трепал полы моего кафтана, но мне казалось, что я стою в вакууме. Вокруг нас замерли люди: солдаты с разинутыми ртами, адъютант с выпученными глазами, кучер, вжавший голову в плечи. Слишком много лишних ушей. Слишком много свидетелей для разговора, который может закончиться либо триумфом, либо казематом Петропавловской крепости.

Нужно было отвечать. Молчание затягивалось и начинало пахнуть дерзостью.

— Ваше Величество, — произнес я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Полагаю, детали конструкции и… авторства лучше обсудить в более камерной обстановке.

Я позволил себе едва заметное движение глаз — короткий, скользящий взгляд по сторонам. На переминающихся с ноги на ногу солдат, на вытянувшего шею Ламздорфа, на адъютанта, который, кажется, запоминал каждое слово, чтобы потом пересказать его в салонах.

Секретное оружие не обсуждают посреди грязного поля, где за каждым кустом может сидеть если не французский шпион, то уж точно болтливая сорока.

Александр понял меня мгновенно и правильно.

В этом была его сила — он был дьявольски проницателен. Ему не нужно было разжевывать намеки. Он считал подтекст быстрее, чем я успел его сформулировать. Едва уловимый кивок, тень понимания в холодных голубых глазах — и напряжение, висевшее между нами, чуть ослабло. Он принял игру.

— Я пришлю за тобой, — бросил он коротко.

Ни имен, ни должностей. Просто факт.

Император резко отвернулся, теряя ко мне всякий интерес, и начал натягивать перчатку с таким видом, будто ему вдруг стало невыносимо скучно среди этих снегов и унылых физиономий. Разговор окончен. Аудиенция на свежем воздухе завершена.

Ламздорф, стоявший чуть поодаль, дернулся. Его лицо исказила гримаса уязвленного самолюбия. Он открыл рот, набирая воздух для какой-то едкой, уничтожающей реплики — наверное, хотел напомнить мне мое место, место истопника и выскочки.

Но Александр, даже не глядя на него, сделал едва уловимое движение головой.

Генерал поперхнулся. Его челюсть клацнула, закрываясь с сухим костяным звуком — так захлопывается капкан на лапе неудачливого зверя. Он проглотил свои слова вместе с желчью. Старый служака знал этот жест. Он означал: «Еще одно слово, Матвей Иванович, и вы поедете в свое имение выращивать капусту до скончания века».

— По коням, — бросил Император, направляясь к саням.

Обратная дорога превратилась в пытку тишиной.

Полозья скрипели по насту, выбивая монотонный ритм, копыта месили грязь, а мы сидели, погруженные каждый в свой собственный ад или рай.

Николай, устроившись напротив меня, прижимал к груди штуцер. Он обнимал его так, как ребенок обнимает любимую игрушку, которую злые взрослые хотели отнять, но не смогли. На его лице блуждала абсолютно идиотская, счастливая улыбка. Он пытался ее стереть, напустить на себя вид серьезный и государственный, но уголки губ предательски ползли вверх.

Он победил. Он доказал старшему брату, что он не пустое место. Он пробил эти треклятые доски и скепсис Императора. Для него сейчас мир был простым и ярким, как солнечный день.

Я же смотрел на мелькающие за бортом саней унылые пейзажи предместий и чувствовал, как в моем мозгу с бешеной скоростью крутятся совсем другие шестеренки.

Процессинг шел на максимальных оборотах.

Александр видел. Это факт. Он не просто посмотрел на дырки в доске, он оценил потенциал. Человек, который прошел через войны с Наполеоном, знает цену выстрелу на пятьсот метров. Он понимает, что это меняет тактику боя. Это ломает привычные схемы.

Но он также понимает, что Николай — при всем моем уважении к его талантам — не мог этого сделать один.

Четырнадцатилетний мальчик, запертый во дворце, обложенный учителями и гувернерами, вдруг выдает технологический прорыв? Черта с два. Александр может верить в божественное провидение, но в чудеса механики он не верит.

Разговор во дворце будет не о баллистике. И не о сортах стали. Это будет допрос. Вежливый, светский, но допрос с пристрастием.

«Я пришлю за тобой».

Он захочет знать всё. Откуда чертежи? Кто считал нарезы? Почему именно пуля Минье (которую мы так удачно приписали французу, дай бог ему здоровья, если он вообще уже родился)? Где брали металл? Кто точил?

Ниточка потянется. Сначала к Потапу и Кузьме. Тульские мастера — люди простые, их на дыбе быстро развяжут, образно выражаясь. Потом к моим записям. К чертежам, спрятанным под половицей. К самому факту моего невозможного существования.

Максим фон Шталь. Человек без прошлого. Инженер, который знает слишком много для обычного прусского механика.

Я поерзал на сиденье, чувствуя, как холодный ветер пробирается под кафтан.

Александр уже все понял. Он дал мне это понять там, на полигоне, своим взглядом. Он не спросил «как это сделано?», он спросил «что это?», глядя мне прямо в душу. Для него штуцер — это лишь повод. Главная загадка для него — я.

Нужно готовить ответы. Легенду нужно цементировать, замазывать щели, полировать нестыковки. Я должен стать для него не опасной аномалией, которую нужно изолировать, а полезным инструментом. Редким и незаменимым. Как тот самый штуцер.

Иначе… Иначе Петропавловка покажется курортом.

Сзади, в третьих санях, ехал Ламздорф. Я не видел его, но буквально затылком чувствовал исходящую оттуда волну ненависти. Она была почти физически ощутимой, как ледяной сквозняк в натопленной комнате.

Генерал кипел. Его мир, уютный и расчерченный по линейке мир, где он был царем и богом для двух великих князей, только что дал трещину.

Он видел, как Николай — забитый, запуганный мальчишка — вдруг выпрямил спину. Как он смотрел на Императора. Как он стрелял. Ламздорф понял, что его методы — крик, розги, унижения — вдруг оказались бессильны перед чем-то, чего он не понимал. Перед компетентностью. Перед реальным делом.

И этого старый прусский солдафон простить не мог. Ни Николаю, который посмел вырасти. Ни мне… особенно мне.

Потому что он тоже не идиот. Он, как и Александр, прекрасно понимает, кто вложил в руки мальчика это оружие. Кто научил его стоять прямо.

Для Ламздорфа я теперь не просто «подозрительный немец». Я — личный враг. Угроза его власти и его статусу. И он будет бить. Теперь уже не линейкой по пальцам, а на уничтожение.

Сани въехали в город.

Игра перешла на новый уровень. Ставки сделаны, рулетка крутится, и шарик уже скачет по ячейкам, выбирая между «пан» или «пропал».

— Мы сделали это, Макс, — шепнул Николай, не разжимая губ, когда мы проезжали через ворота Зимнего.

— Сделали, — отозвался я тихо. — Самое веселье теперь только начинается. на заправку заехал. так….

Вернувшись во дворец, я забаррикадировался в мастерской так, словно готовился к осаде. А ведь по сути, так оно и было. Только осаждали меня не французы с пушками, а неопределенность и страх.

Ключ щелкнул в замке дважды. Я проверил засов. Опустил тяжелую щеколду. Только после этого позволил себе выдохнуть и привалиться спиной к грубым доскам двери.

В голове гудело. Адреналин от стрельбы уже схлынул, оставив после себя пустоту и тот самый тремор в руках, который бывает у хирурга после сложной операции.

«Я пришлю за тобой».

Фраза Александра крутилась в мозгу заезженной пластинкой. Ни «молодец», ни «расстрелять». Просто факт. Пришлет.

Я подошел к верстаку, смахнул стружку и положил перед собой чистый лист бумаги. Достал грифель.

В моей прошлой жизни, в мире корпоративных акул и горящих дедлайнов, я готовился к защите проектов перед советом директоров именно так. Структура. Тезисы. Слабые места. Ответы на неудобные вопросы типа «Почему мы должны вбухать миллион в этот код, если он еще сырой?».

Только здесь ставка была не годовой бонус и не повышение. Здесь ставкой была моя голова. В буквальном смысле.

Первым делом я начертил вертикальную линию, разделив лист пополам.

В левой колонке я жирно вывел: «МУШКЕТ». Под ним быстро набросал схему круглой пули. Кривой шарик, болтающийся в стволе, как горошина в ведре.

В правой колонке: «ШТУЦЕР СИСТЕМЫ РОМАНОВА». И рядом — хищный профиль пули Минье. Конус. Юбка. Полость, которая при выстреле расширяется, вжимаясь в нарезы.

Это нужно было объяснить Императору. Объяснить так, чтобы он не просто поверил, а увидел. Чтобы он понял масштаб.

Александр — не дурак. Он политик и стратег. Ему не нужны формулы баллистики, ему нужен результат. Ему нужно преимущество.

Я начал писать тезисы, стараясь подбирать слова, понятные человеку начала девятнадцатого века, но при этом звучащие весомо.

Дальность: Увеличена втрое. Мы можем бить врага тогда, когда он нас еще даже не видит.

Точность: Снайперская стрельба против залпового огня «в ту сторону». Экономия свинца и пороха.

Скорострельность: Заряжание с дула, но пуля входит легко, не нужно вбивать ее молотком, как в старых штуцерах.

Тактическое превосходство: Армия с таким оружием получает фору в три поколения. Ни Наполеон с его колоннами, ни янычары, ни черт лысый не смогут подойти на дистанцию штыкового удара. Мы расстреляем их как в тире.

Я писал, зачеркивал, переписывал заново. Мозг лихорадочно искал формулировки, которые не испугают монарха. Испуганный царь — это зверь опаснее разъяренного. Если он решит, что оружие слишком революционное, что оно может попасть не в те руки… он просто уничтожит его. Вместе с создателем.

Нужно подать это как эволюцию, а не как революцию. Как закономерный итог гения Романовых, а не как дьявольский дар безродного немца.

Кстати, о немце.

Я отложил грифель и потер виски. Самый главный вопрос, который задаст Александр, будет не про пулю.

«Откуда ты это знаешь, Максим?»

Что я отвечу? Что я из будущего? Сразу психушка или костер (в переносном смысле, конечно, инквизиции у нас нет, а вот казематы сырые имеются).

Сказать, что я гений-самоучка? Не поверит. Такие знания не берутся из воздуха.

Оставался только один вариант. Тот же, что я использовал в первый раз, когда мы встретились в его кабинете под крышей.

«Откуда я — не имеет значения. Имеет значение только то, что я могу дать Империи».

Это дерзко. Это граничит с самоубийством. Но с Александром честность (пусть и дозированная) работала лучше лести. Он видел лесть каждый день тоннами. А вот человека, который ставит свою полезность выше биографии, он мог оценить.

Время шло. Час. Потом еще час.

Никто не приходил.

Я ходил по мастерской из угла в угол, как тигр в клетке. Ожидание выматывало сильнее, чем беготня под пулями. Александр выдерживал паузу. Он мариновал меня. Он хотел, чтобы я перегорел, чтобы мои нервы сдали. Это старая школа дипломатии — заставить оппонента ждать в приемной, пока он сам себя не накрутит до состояния тряпки.

Ближе к вечеру в дверь постучали. Тихо, условно — три коротких, два длинных.

Я рванул засов.

На пороге стоял Николай. Он все еще был в парадном мундире, но уже расстегнутом у ворота. Лицо уставшее, но глаза горели тем же шальным огнем, что и на полигоне.

— Ты как? — спросил он с порога.

— Живой пока, — буркнул я, пропуская его внутрь. — Жду.

— Не жди сегодня.

Николай прошел к печке, протянул руки к теплу.

— Брат уехал в Гатчину. Сразу после полигона. Сказал, что ему нужно «подумать в тишине». Вернется через два дня.

Я опустился на табурет. Два дня.

Это хорошо или плохо?

С одной стороны — отсрочка. Можно выдохнуть, привести мысли в порядок, еще раз перепроверить все записи.

С другой — это пытка. Александр взял паузу, чтобы взвесить все «за» и «против». Он будет советоваться. С кем? С Аракчеевым? С Волконским? Если он покажет им мишень…

— Он забрал доску, — вдруг сказал Николай, словно прочитав мои мысли. — Ту, простреленную. Велел вернуться и погрузить в свою карету. Лично проследил. И штуцер… Штуцер он тоже забрал с собой. Тот, из которого я стрелял.

— Забрал?

— Да. Сказал: «Хочу рассмотреть на досуге эту игрушку».

Игрушку. Ну-ну.

— А Ламздорф? — спросил я.

Николай криво усмехнулся.

— Ламздорф бесится. Он попытался нажаловаться на меня за «недостойное поведение» на стрельбище, но Александр его даже слушать не стал. Просто прошел мимо, как будто генерала там не было. Старик теперь сидит у себя и пишет какие-то бумаги. Думаю, очередной донос.

— Пусть пишет, — махнул я рукой. — Если Александр примет штуцер, Ламздорф своими доносами может подтереться. Простите за мой французский.

Николай хмыкнул. Ему явно нравилось, когда я переходил на такой вот полублатной, полусолдатский тон. Это делало нас сообщниками.

— Я пойду, Макс. Мне еще к Мише надо заглянуть. Он тоже сегодня отличился… Выдержал урок закона божьего, не зевнул ни разу.

Он подмигнул и вышел.

Я снова заперся.

Два дня. Сорок восемь часов.

Я вернулся к столу. Теперь у меня было время не просто набросать тезисы, а сделать полноценный документ. Докладную записку.

Я достал из запасов лучшую бумагу — плотную, с водяными знаками (наследие канцелярских рейдов Карла Ивановича). Заострил перо.

Мой почерк в этом теле был далек от идеала, но я старался. Я выводил каждую букву, превращая технический текст в произведение искусства. Чертежи я делал с такой тщательностью, словно это были иконы.

Если Александр решит показать это генералам или академикам — пусть они видят не каракули сумасшедшего немца, а документ. Серьезный и обоснованный, инженерно безупречный документ.

«О преимуществах расширительной пули конструкции…»

Я на секунду завис над бумагой. Чьей конструкции?

Написал: «…конструкции Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Павловича, разработанной при техническом содействии механика М. фон Шталя».

Так будет правильно. Так безопаснее.

Ночь опустилась на дворец тяжелым, ватным одеялом. Я работал при свете двух свечей, тени от которых плясали по стенам.

Иногда мне казалось, что одна из теней отделяется от стены и смотрит на меня.

Я дергался, оборачивался. Никого. Только старые верстаки и запах перегоревших углей.

Мысли, которые я гнал от себя днем, ночью полезли из всех щелей, как тараканы.

Подвал. Пожар. Труп офицера со сломанной шеей.

Я понимал, что два эти события — наш триумф на полигоне и мое преступление в подвале заговорщиков — сейчас движутся параллельными курсами. Как два поезда. И если они встретятся…

Тайная полиция. Они нашли тела. Они наверняка нашли следы поджога.

Они будут рыть. И рано или поздно выйдут на «алкаша с псарни». А от него ниточка потянется сюда, во флигель.

Если они придут ко мне раньше, чем я успею закрепиться в статусе «полезного человека» для Императора… взрыв будет такой, что от герра фон Шталя не останется даже мокрого места. Меня просто сотрут.

Я посмотрел на лежащий передо мной штуцер номер два. Вороненая сталь тускло блестела в полумраке.

Это мой страховой полис. Мой бронежилет.

Чем быстрее Александр поймет ценность этого куска металла, тем больше у меня шансов выжить. Императоры прагматичны. Они не убивают курицу, несущую золотые яйца, даже если у этой курицы грязные лапы и сомнительное прошлое.

Мне нужно стать незаменимым. Не просто «тем парнем, который учит Николая стрелять», а носителем уникального знания. Человеком-ключарем от будущего.

К утру у меня было готово три листа убористого текста и два листа чертежей. Я перечитал. Звучало убедительно. Даже немного слишком умно для девятнадцатого века, но спишем это на «прусский педантизм».

Я спрятал бумаги в свой тайник под половицей, рядом с деньгами и тем самым серебряным рублем.

Спать не хотелось совершенно. Нервное напряжение перешло в фазу тупого, звенящего бодрствования.

Я рассчитывал на два дня. Сорок восемь часов форы, чтобы привести нервы в порядок, подчистить хвосты и подготовить речь, достойную Цицерона на минималках. Святая наивность человека двадцать первого века, привыкшего к регламентам и Google Calendar. В этом времени буря не сверяется с расписанием. Она просто выбивает ногой дверь.

Всё произошло буквально на следующее утро.

Сон был рваным. Мне снилось, что я пытаюсь собрать затвор винтовки, но детали превращаются в скользких червей, а над ухом кто-то настойчиво шепчет: «Твой код не компилируется, Макс. Ошибка в строке 1810».

Пробуждение вышло в стиле голливудского боевика, только без попкорна и спецэффектов.

ГРОХОТ.

Звук был таким, будто в флигель въехала упряжка бешеных ломовых лошадей.

Я подскочил на лавке, сердце ухнуло куда-то в район желудка и там замерло. Спросонья мозг выдал спасительную мысль: «Печь взорвалась?». Но реальность оказалась куда прозаичнее и страшнее.

Моя дверь — добрая, дубовая дверь, которую я собственноручно запирал на тяжёлый кованый засов — с жалобным треском слетела с петель. Она рухнула внутрь комнаты, подняв облако пыли, в котором заплясали пылинки в лучах утреннего света.

На пороге стояли двое.

Никаких улыбок, никаких «здрасьте, можно войти?».

Они были в тёмно-зелёных, почти чёрных мундирах. Без эполет, без позументов, без единого блестящего знака различия, за который мог бы зацепиться глаз.

Люди, чья работа — ломать судьбы также легко, как они только что сломали мою дверь.

Я сидел на краю лавки, в одной исподней рубахе, босой, взъерошенный, и чувствовал себя бесконечно жалким. Весь мой пафос «инженера будущего», вся моя «прусская педантичность» испарились. Сейчас я был просто заспанным мужиком, к которому вломились волки.

— Максим фон Шталь. — не спросил он. Просто сказал.

Голос был сухим и лишённым даже намёка на интонацию. Так зачитывают приговор, так объявляют номер рейса. Ни злобы, ни интереса. Просто сверка данных.

Я попытался сглотнуть, но горло пересохло так, будто я неделю жевал песок.

— Я… — собственный голос показался мне чужим и скрипучим.

— Именем Его Императорского Величества, — произнёс он, глядя на меня, — вы арестованы.