Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 14

Май в Петербурге — это всегда лотерея, в которой чаще всего выигрывает дождь, но в этом году природа решила сжалиться. Солнце, высушившее городскую слякоть, дало сигнал к началу Великого Переселения. Зимний дворец, этот каменный муравейник, забурлил, пакуя чемоданы. Двор переезжал на дачи.

Конечно, назвать Павловск или Гатчину «дачей» мог только человек с очень специфическим чувством юмора, вроде меня. Для Романовых это была смена декораций: вместо гранитных набережных Невы — тенистые аллеи парков, вместо официальных приемов — чуть менее официальные, но такие же утомительные прогулки.

Для меня же этот переезд стал глотком чистого кислорода. В прямом и переносном смысле.

Наш обоз, скрипящий осями и нагруженный всем, что может понадобиться для инженерного счастья — от тисков до бочек с углем, — тащился по тракту. Потап, сидя на облучке, всю дорогу ворчал, проклиная российские версты.

— Ишь, трясет, окаянная! — бубнил он, когда телега подпрыгивала на очередной колдобине. — При матушке Катерине, сказывают, дорога как скатерть была, а нынче — тьфу! Инструмент побьем, Ваше благородие, потом править замучаемся.

Кузьма молчал, придерживая ящик со штуцерами, который мы укутали в солому, как младенца.

Павловск встретил нас зеленью и тишиной, какая бывает только в императорских резиденциях, где даже птицы, кажется, чирикают согласно утвержденному регламенту. Здесь царила Мария Федоровна. Вдовствующая императрица держала это место в ежовых рукавицах немецкого порядка, но, к счастью для нас, этот порядок подразумевал и некоторую свободу.

Мне выделили каморку в хозяйственном флигеле. Тесновато, зато окно выходило прямо в парк, а главное — был отдельный вход. Никаких лакеев у дверей, никаких любопытных глаз. Живи и работай.

Мастерскую мы обосновали в бывшей каретной конюшне. Простор, высокие потолки, запах старой кожи и дегтя. Свет падал через широкие ворота так, что работать можно было до самого заката без свечей. Ламздорф, оставшийся при своих обязанностях, здесь, на просторах парка, казался фигурой менее зловещей. Территория была слишком велика, чтобы он мог контролировать каждый шаг.

— Ну, с новосельем, — сказал я, оглядывая наши новые владения. — Здесь дышится легче, братцы. Авось и работа пойдет веселее.

И работа пошла.

Первое, что я заметил — перемена в Николае. Городская бледность, придававшая ему вид чахоточного поэта, начала сходить, уступая место здоровому загару. Здесь, вдали от столичной суеты, график лейб-гвардии был мягче. Утро он по-прежнему отдавал наукам, но после обеда был предоставлен сам себе.

Или, вернее, нам.

В Павловске я обнаружил настоящий клондайк. Во-первых, библиотека дворца оказалась богата трудами по естественной истории. Во-вторых, совсем рядом дымил Ижорский завод, где за пару целковых и доброе слово можно было разжиться отличным листовым металлом. Но бремя снабженца на себя взял местный управляющий Фёдор Карлович Гревениц, который и договаривался от имени Николая когда нам что-то было нужно. Он же и снабдил нас серой и купоросом для опрыскивания деревьев.

Химия войны и химия сада оказались удивительно похожи.

Но главное сокровище Павловска скрывалось за английским садом. Овраг. Глубокий, заросший крапивой и кустарником, с одной стороны прикрытый густой липовой рощей. Идеальная акустическая ловушка. Звук выстрела здесь глох, не долетая до дворцовых окон.

— Вот она, наша лаборатория, — сказал я Николаю, когда мы стояли на краю обрыва, сбивая прутиком головки одуванчиков. — Здесь мы построим то, о чем говорили.

— Полигон? — глаза Великого Князя загорелись.

— Инженерный учебно-тренировочный комплекс, — поправил я важно. — Звучит солиднее для отчетов.

Строительство началось в июне, когда земля окончательно прогрелась. Фёдор Карлович, наш верный союзник в тылу бюрократии, списал шестерых садовников на «работы по благоустройству дальнего парка». Мужики, крепкие, привычные к лопате, копали, не задавая лишних вопросов.

Я развернул перед Николаем чертеж.

— Ваше Высочество, командуйте. Это ваши люди. Вы должны объяснить им задачу. Не просто «копай отсюда и до обеда», а зачем копать.

Николай сначала робел. Командовать солдатами на плацу — одно, там все по уставу. А объяснять бородатым мужикам про профиль бруствера и дренаж — совсем другое. Но он быстро уловил суть.

— Слушать меня, — начал он, стараясь придать голосу твердость. — Нам нужно выбрать здесь грунт под углом. Чтобы вода уходила, а земля не осыпалась. Вот по эти колышки.

За неделю овраг преобразился. На дне вырос настоящий редут в миниатюре. Земляные валы, укрепленные плетнем, два бастиона, смотрящих амбразурами в сторону леса. Мы выкопали ров глубиной по пояс — больше для проформы, но выглядело внушительно.

Главной гордостью стала система мишеней.

Вместо привычных досок или соломенных чучел я предложил Николаю выпилить из досок профили солдат. Мы раскрасили их мелом и углем.

— Это не просто мишень, — объяснял я, рисуя круг на дощатой груди. — Это противник. У него есть уязвимые зоны. Попадание в руку или ногу выводит из строя, но не убивает. Попадание в корпус — гарантированная нейтрализация.

Я ввел систему очков. Голова — десять баллов. Корпус — пять. Конечности — два. Это превратило скучную стрельбу в азартную игру.

Николай пропадал на полигоне все свободное время. Он стрелял со старых штуцеров с пятидесяти шагов, потом со ста… С наших же новых дистанция увеличивалась до трехсот-четырехсот. К концу июня он уверенно клал три пули из пяти в «корпус» на дистанции в пять сотен шагов.

Ламздорф, конечно, не исчез. Он оставался тенью за спиной, но тенью беззубой. Здесь, под крылом Марии Федоровны, он не смел распускать руки или кричать. Дисциплина при дворе вдовствующей императрицы была железной, но это была дисциплина этикета, а не казармы. Генерал ограничивался ядовитыми замечаниями на утренних уроках и строчил рапорты, которые, кажется, никто не читал.

Зато у нас появился новый рекрут.

Михаил Павлович. Младший брат, вечно хвостиком бегающий за Николаем, умолял взять его с собой.

— Макс, он все расскажет, если мы его не возьмем, — вздохнул Николай однажды вечером. — И потом, ему скучно одному.

Я посмотрел на Михаила. Мальчишка горел желанием прикоснуться к «взрослым играм».

— Ладно, — кивнул я. — Но техника безопасности — превыше всего.

Из остатков бракованного ствола и старого приклада мы с Потапом собрали для него облегченный карабин. Бил он недалеко, зато отдача не сшибала с ног. Михаил был счастлив до безумия. Он бегал по парку с этим карабином, распугивая белок, и хохотал так, что эхо гуляло по оврагу.

Слухи о «чудо-полигоне» поползли по резиденции. Молодые флигель-адъютанты, скучающие без столичных балов, начали заглядывать к нам «на огонек».

— А что это у вас за штуковина, mon prince? — спрашивал какой-нибудь расфуфыренный корнет, теребя ус. — Не дадите ли пальнуть разок?

Николай, наученный мной, делал серьезное лицо и разводил руками.

— Увы, сударь. Особое распоряжение Государя. Экспериментальный образец. Подписка о неразглашении.

Слово «государь» действовало магически. Любопытные исчезали, растворяясь в зелени парка, а легенда о секретном оружии обрастала новыми, совершенно фантастическими подробностями.

Гром грянул в середине июля.

Погода стояла душная, предгрозовая. Мы с Николаем отрабатывали стрельбу с колена. Я корректировал его стойку, когда на краю оврага появилась знакомая сутулая фигура.

Ламздорф.

Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной. В его позе не было привычной агрессии, скорее расчетливое любопытство хищника, выслеживающего жертву. Он долго смотрел, как Николай перезаряжает штуцер, как вскидывает его, как щепка летит от мишени на той стороне рва.

Ни слова не говоря, генерал развернулся и, шаркая сапогами по траве, ушел в сторону дворца.

— Видел? — тихо спросил Николай, опуская ствол.

— Видел. Похоже, у нас будут гости.

Я не ошибся. На следующее утро пришла депеша. Но не от Императора. Ламздорф, понимая, что Александр может проигнорировать очередную жалобу, пошел по бюрократическому пути. Он написал рапорт военному коменданту Павловска.

Суть претензии была проста и юридически безупречна: «На территории императорской резиденции, без надлежащего согласования с комендатурой, устроено стрельбище, представляющее угрозу безопасности гуляющих особ».

Шах.

Комендант, Пётр Иванович Багратион, старый служака прибыл к нам через час после обеда. Это был мужчина среднего роста, сухощавого телосложения, смуглым, с типичным восточным типом лица с крупным орлиным носом.

— Так-с, — прогудел он, спускаясь в овраг и оглядывая наши укрепления. — Кто старший?

Николай шагнул вперед, вытянувшись в струнку.

— Я, господин генерал.

Багратион смерил его взглядом, потом покосился на меня, стоящего чуть поодаль, но промолчал. Он прошелся вдоль бруствера, пнул носком сапога плетень, проверяя надежность. Заглянул в амбразуру.

— Грамотно, — буркнул он. — Профиль правильный. Сектора обстрела чистые. Кто копал?

— Сами, с Божьей помощью и лопатами, — ответил Николай.

Генерал хмыкнул. Он подошел к столу, где лежали штуцеры. Взял один, взвесил в руке.

— Нарезной? — спросил он, не глядя на нас.

— Так точно.

— И далеко бьет?

— На пять сотен шагов в голову попадаем, — не удержался Михаил, выглядывая из-за спины брата.

Генерал поднял мохнатую бровь.

— На пять сотен? В голову? Ну, это вы, молодые люди, загнули. Егерский штуцер дай бог на полтораста в ростовую попадет.

Николай молча взял патрон, протянул генералу.

— Извольте проверить, Пётр Иванович. Вон та мишень, с красным кругом.

Комендант усмехнулся в усы, но вызов принял. Николай зарядил ему оружие. Тот удивлённо смотрел на это действие. В его мире заряжали штуцеры с помощью молотка. Но тем не менее, встал в стойку. Прицелился.

— Прицел у вас интересный, — сказал он, слегка растерявшись.

— Цельтесь так, чтоб мушка была строго по середине прорези целика, — осторожно сказал я.

Генерал замер на несколько секунд.

Грохнул выстрел. Пуля взбила фонтанчик земли у самого края деревянного силуэта.

— Низит, — прокомментировал я тихо. — У того ствола мушка чуть высоковата, поправку брать надо.

Николай перезарядил. Тот, прицелившись, выстрелил снова.

На этот раз щепка отлетела от плеча мишени.

Третий выстрел вошел точно в центр красного круга.

Комендант опустил штуцер. Он смотрел на дымящийся ствол, потом на далекую мишень. На его лице медленно расплывалась широкая, довольная улыбка старого солдата, которому дали подержать отличное оружие.

— Дьявольщина, — пророкотал он. — Какая вещь! Легкая, в плечо почти не бьет, а точность…

Он повернулся к Николаю.

— Ваше Высочество, это не баловство. Это… весьма полезное упражнение.

— А генерал Ламздорф считает, что мы нарушаем покой и безопасность, — осторожно заметил Николай.

Комендант фыркнул, махнув рукой.

— Матвей Иванович известен своей… чрезмерной бдительностью. Я напишу ему. Полигон оборудован по всем правилам фортификационной науки. Овраг глубок, пули уходят в землю. Угрозы никакой. А то, что Великие Князья упражняются в стрельбе — так это, помилуйте, их прямая обязанность как будущих командиров.

Он аккуратно положил штуцер на стол, любовно погладив приклад.

— Разрешите присылать к вам иногда моих офицеров? Пусть посмотрят, как надо позиции оборудовать. А то они у меня только карты в штабе чертить горазды, а лопату в руках держать разучились.

— Почтем за честь, — сияя, ответил Николай.

Когда генерал кряхтя, выбрался из оврага и скрылся за деревьями, мы переглянулись.

Николай вдруг громко рассмеялся, запрокинув голову к летнему небу.

— Ты видел? Видел его лицо? «Дьявольщина»!

Он хлопнул меня по плечу.

— Ламздорф снова в пролете, Макс. Он думал натравить на нас устав, а устав оказался на нашей стороне.

Я улыбнулся, вытирая ветошью штуцер, из которого стрелял комендант.

— Устав — это инструмент, Ваше Высочество. Как молоток. Им можно пальцы отбить, а можно гвоздь забить. Главное — знать, за какой конец держать.

В тот вечер в Павловске было тихо. Только где-то в овраге за английским садом еще долго слышалось эхо выстрелов — мы решили отпраздновать победу салютом по деревянным французам.

К середине лета до генерала Ламздорфа наконец дошло: лобовая атака на наш маленький инженерный бастион захлебнулась. Его рапорты тонули в болоте бюрократии, натыкаясь либо на равнодушие коменданта, либо на молчаливое покровительство Марии Фёдоровны. Мы отбили штурм полигона, отбили атаку на расписание. Казалось бы, живи и радуйся, сверли дырки в железе.

Но Матвей Иванович был старым царедворцем. Поняв, что не может взять крепость штурмом, он решил отравить колодцы.

Сначала это было похоже на комариный писк — мелкие, едва заметные уколы. Но комаров становилось всё больше.

— Опять вы, Ваше Высочество, сажей пахнете, — морщила нос статс-дама на прогулке. — Фи, моветон.

— Неужели наследнику престола пристало иметь руки, как у кузнеца? — шептались за веерами фрейлины.

Информацию мне принесла Агрофена Петровна. Наша «начальник разведки» в чепце перехватила меня у прачечной, где я пытался выбить лишнюю порцию мыла для отмывки рук после угольной пыли.

— Беда, Максимка, — зашептала она, оглядываясь по сторонам так, словно мы толкали фальшивые ассигнации. — Генерал-то наш, языком мелет, что помелом машет. На каждом углу трезвонит. Мол, одичал Князенька. Совсем от рук отбился, этикет забыл, скоро, глядишь, сморкаться в скатерть начнет да матом гнуть, как извозчик.

Я прищурился.

— И что говорят?

— Да что говорят… Бабы дуры, им лишь бы языками чесать. «Дикарь», говорят. «Механический медведь». Вдовствующая Императрица пока молчит, но брови хмурит. Ей доносят, что Николай «теряет лоск».

Я поблагодарил старушку пятаком и пошел в мастерскую, чувствуя, как внутри закипает злость. Это было умно. И подло. Ламздорф бил не по мне, не по чертежам. Он бил по будущему Николая. Социальный капитал при дворе — валюта тверже золота. Если двор решит, что Николай — чудаковатый маргинал, пахнущий серой, его политический вес рухнет. С ним перестанут считаться. Его сделают изгоем в собственной семье.

Николай сидел за верстаком, полируя ветошью приклад. Вид у него был угрюмый. Видимо, какая-то шпилька уже долетела и до него.

— Бросьте тряпку, Ваше Высочество, — сказал я с порога. — У нас новый вводный курс.

Он поднял голову.

— Опять химия?

— Нет. Социальная инженерия. Или, если хотите, баллистика светской беседы.

Я пересказал ему новости от Агрофены. Николай вспыхнул, швырнул ветошь на стол.

— Пусть болтают! Мне плевать на этих расфуфыренных куриц! Они не знают, с какой стороны за ружье браться, а смеют судить…

— Им и не нужно знать про ружье, — перебил я жестко. — Им нужно видеть Принца. А видят они… — я демонстративно оглядел его перепачканный мундир. — Видят они подмастерье. Ламздорф хочет изолировать вас. Сделать посмешищем. Вы хотите дать ему победу?

Николай сжал кулаки. Победу Ламздорфу он давать не хотел ни при каких условиях.

— Что мне делать? Танцевать менуэт и болтать о погоде? Я ненавижу это притворство.

— Это не притворство. Это маскировка. Считайте, что вы разведчик в тылу врага. Ваш мундир должен быть безупречен. Ваш французский — как музыка. Ваши манеры — как отточенная сталь. Вы должны прийти на ближайший воскресный обед и очаровать их всех. Так, чтобы у Ламздорфа челюсть свело.

Николай скривился, как от зубной боли.

— Играть в куколки…

— Это такой же инструмент, как штуцер, Николай. Только здесь вы целитесь не в деревянную мишень, а в общественное мнение. И промахнуться нельзя. Если вы покажете им, что инженер может быть галантным кавалером, вы выбьете у генерала почву из-под ног. Разрушьте его легенду о «дикаре».

В воскресенье я лично проверял его перед выходом. Никакой сажи под ногтями. Запах — только лаванда и дорогой одеколон. Мундир сидел как влитой, ни единой складки.

— В бой, — напутствовал я его у дверей флигеля. — Пленных не брать. Очаровывать насмерть.

О том, как прошел обед, я узнал вечером от Фёдора Карловича. Управляющий, заглянувший ко мне «на огонек» (и на рюмку припрятанной настойки), сиял как начищенный самовар.

— О, майн либер! — всплеснул он руками. — Это было зер гут! Просто великолепно!

— Рассказывайте, — я пододвинул ему соленый огурец.

— Наш юный Князь вошел, как юный Бог войны, только в шелках. Сел, салфетку развернул — изящно! А потом заговорил с княгиней Голицыной о поэзии. Цитировал Державина! «Гром победы, раздавайся…» Да так горячо, с таким чувством! Потом перешел на французский, обсудил последнюю постановку в Париже. Ни слова о пушках! Ни слова о полигоне!

Фёдор Карлович хихикнул в кулак.

— А видели бы вы лицо генерала! Он сидел напротив, весь багровый, вилку в руке сжимал так, что я боялся — погнет казенное серебро. Он-то ждал, что Николай Павлович сейчас ляпнет что-то грубое или пятно посадит. А Николай Павлович сияет, дамы млеют, Мария Федоровна улыбается и гладит его по руке: «Николя, какие прекрасные манеры, какая ученость!».

— Шах и мат, — усмехнулся я. — Многовекторная дипломатия для четырнадцатилетнего — неплохой результат.

Однако Ламздорф был упрям, как старый мул. Поняв, что и светская атака провалилась, он зашел с другого фланга. С самого опасного. С духовного.

Отец Серафим, законоучитель, был человеком добрым, но до крайности внушаемым. И Ламздорф начал капать ему на мозги ядом сомнения. Мол, не от лукавого ли эти машины? Не слишком ли Великий Князь увлекается материей в ущерб духу?

Я понял это, когда увидел, как священник косится на Николая после утренней молитвы. Взгляд у него был встревоженный, с поджатыми губами.

— Упреждение, — сказал я Николаю, когда мы обсудили новую угрозу. — Не ждите, пока он начнет вас песочить. Идите к нему сами. Сегодня же.

— И что сказать? Каяться?

— Нет. Спросить совета. Задайте ему вопрос о Ломоносове. О его теории «Двух книг». Мы же проходили это, Николай. Что Бог дал нам две книги: Священное Писание и Природу. И изучать Природу — значит читать замысел Творца. Спросите его мнение. Сделайте его своим союзником, пока Ламздорф не сделал его своим орудием.

Николай сработал чисто. Вечером он вернулся просветленный. Отец Серафим прослезился от «глубины духовного поиска» отрока и благословил его на постижение «Божьего мира через механику». Ламздорф остался с носом и на этом фронте.

А в мастерской тем временем назревал настоящий прорыв.

Гальваника наконец перестала капризничать. Мы подобрали идеальный состав графитовой пудры и научились регулировать ток, меняя глубину погружения цинковых пластин. Медь ложилась ровно и плотно, повторяя мельчайшие изгибы восковой формы.

— Смотри, — я вытащил из ванны результат двухдневной работы.

Это была копия сложного узора с дверной ручки Павловского дворца. Завитки аканта, мелкие прожилки листьев — всё отпечаталось в меди с пугающей точностью. Копия была легкой, пустотелой, но с виду — литая медь.

Потап взял деталь в свои огромные ладони. Он долго молчал, щурясь на свет.

— Герр Максим, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо. — Это ж что получается… Любую вещь так можно? Любую загогулину?

— Любую, Потап. Снимаешь форму воском, графитишь — и готово. Хоть сто штук наделай, все будут как одна.

— И печать? — вдруг спросил он, поднимая на меня взгляд.

Я почувствовал, как напрягся воздух.

— И печать, — подтвердил я.

Николай, который до этого с восторгом разглядывал медный листок, вдруг замер.

— Монеты… — выдохнул он. — Максим! Мы же можем скопировать монету! Рубль! И чеканить… то есть растить их тысячами!

Я резко обернулся к нему.

— Стоп! Ваше Высочество, немедленно выкиньте это из головы. Забудьте! Фальшивомонетничество — это топор и плаха. Даже для Романовых это позор, который не смыть. Мы не будем делать деньги. Мы инженеры, а не воры.

Николай покраснел, осознав, куда занесла его мысль.

— Я пошутил… Но технология-то!

— Направьте энергию в мирное русло. Типографские шрифты. Формы для отливки сложных деталей. Ювелирка.

И тут Николая осенило.

— Пули! — вскрикнул он так, что Кузьма выронил молоток. — Пули Минье, Максим! У нас же одна пулелейка! А если сделать модель?

Я замер. А ведь верно.

— Сделать эталон, — подхватил я мысль. — Вылить одну, идеальную пулю. Обработать её. Потом снять с нее форму. И вырастить медную матрицу.

— И тогда каждая пуля в каждой новой пулелейке будет близнецом! — глаза Николая горели фанатичным огнем перфекциониста. — Одинаковый вес, одинаковая форма, одинаковый полет!

Мы приступили немедленно. Я облепил пулю из твердого воска, потом, дождавшись пока воск затвердеет, аккуратно разрезал, делая идеальный макет модели половинки пулелейки с конической выемкой. Потап дышал через раз, пока я наносил графит мягчайшей кистью.

Ванна булькала сутки. Мы ходили вокруг нее, как жрецы вокруг идола.

Когда я снял медную корку, мы увидели чудо. Внутренняя поверхность матрицы была зеркальной. Она повторила воск до микрона.

Мы залили матрицу свинцом, чтобы придать ей жесткость, и вставили в клещи.

Первая отлитая пуля выпала из формы с легким звоном. Она была совершенна. Гладкая и ровная.

Потап достал свою, резаную резцом стальную форму, и положил рядом отливку из нее. Разница видна была даже без линзы. Ручная работа — это душа, но гальваника — это стандарт.

— Гальванопластическая матрица, — произнес я, записывая в тетрадь. — Второй аргумент для Императора. Первый — штуцер, стреляющий на полверсты. Второй — технология, делающая каждую пулю одинаковой. Без погрешностей и брака.

Кузьма, который все это время молча наблюдал из угла, вдруг крякнул и выдал самую длинную речь за все время нашего знакомства:

— Если бы такое, герр Максим, на Тульском заводе поставить… Да рядов этак десять… Мы бы за месяц всю армию пулями завалили. По самую маковку.

Я посмотрел на него с уважением. Простой мужик, а суть уловил быстрее министров.

— Именно так, Кузьма. Именно так. Это называется «массовое производство». И мы его только что изобрели.

Вечером, когда Николай убежал (у него был урок танцев, на который он теперь шел как на спецоперацию), я сел писать.

Это был черновик второй докладной записки. Я описывал процесс сухо, без эмоций: вольт, ампер, купорос, время. Но между строк читалось другое: «Ваше Величество, я даю вам ключ к бесконечному тиражированию точности».

Документ лег в тайник рядом со схемой штуцера. Папка для Александра толстела. Когда придет время, я выложу эти карты на стол, и Ламздорфу нечем будет крыть. Ибо против прогресса у интриг нет ни единого шанса.