Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 11

На следующий день, ровно в полдень раздался аккуратный, вежливый, но в тоже время настойчивый стук в дверь

Я отложил медную шину, которую гнул для новой версии батареи, и вытер руки ветошью.

— Открыто!

Дверь отворилась. На пороге стоял человек, которого я здесь совсем не ждал.

Высокий, худощавый, в безупречном камзоле темно-синего цвета. Никаких мундиров, никаких орденов напоказ. Но то, как он держался, говорило яснее любых эполет: перед тобой фигура, которую нельзя игнорировать.

Лицо у него было запоминающееся. Высокий лоб, зачесанные назад волосы с легкой проседью, и глаза… Цепкие глаза, которые мгновенно обежали всю мастерскую, задержавшись на мне, на верстаке с штуцерами и на булькающей гальванической ванне.

— Герр фон Шталь? — голос у него был мягкий, с легкой хрипотцой, типичной для людей, которые много говорят или много курят.

— Он самый, — я шагнул навстречу, невольно выпрямляя спину.

— Позвольте представиться. Михаил Михайлович Сперанский. Статс-секретарь Его Императорского Величества.

У меня внутри что-то екнуло и провалилось в район желудка.

Сперанский. Великий реформатор. Мозг империи. Человек, который написал половину законов этого государства и которого вот-вот сожрут придворные интриганы, отправив в ссылку. Но сейчас, в 1811 году, он был на пике могущества. Правая рука Александра. Его «внешний жесткий диск» и главный системный архитектор.

Если ко мне пришел Аракчеев — жди беды и муштры. Если пришел Сперанский — жди интеллектуального допроса, на котором тебя разберут на атомы, и ты даже не заметишь, как сдал все пароли и явки.

— Честь имею, ваше превосходительство, — я склонил голову, стараясь выглядеть почтительно, но без лакейства. — Чем обязан визиту столь высокой особы в мою скромную обитель сажи и металла?

Сперанский прошел внутрь, оглядываясь с нескрываемым любопытством. Он снял перчатки и положил их на чистый край стола.

— Государь много рассказывал о вас, Максим, — он перешел на «Максим», опуская титулы, что было одновременно и знаком доверия, и способом сократить дистанцию для удара. — О ваших талантах. О вашем… нестандартном подходе к решению инженерных задач. Мне стало любопытно взглянуть на «класс практической механики», о котором так восторженно отзывается Великий Князь Николай Павлович. Вы не возражаете?

— Мастерская в вашем распоряжении.

Он подошел к стене, где висели чертежи. Это были схемы нарезов ствола, которые я рисовал для Потапа. Сперанский достал из кармана жилета лорнет, поднес к глазам.

— Интересно, — пробормотал он. — Семь. Почему именно семь нарезов, Максим? Почему не пять, как у англичан? Или не восемь, как пробовали делать в Туле при Екатерине?

Вопрос ударил точно в цель. Он не спрашивал «красиво ли это». Он спрашивал про математику.

Я подошел ближе.

— Это вопрос баланса, ваше превосходительство. Пять нарезов дают слишком сильную деформацию пули, она теряет энергию на трение. Девять — слишком мелкие, быстро забиваются нагаром, и пуля срывается с резьбы. Семь — это золотая середина. Эмпирический путь.

— Эмпирический? — он повернулся ко мне, и линзы лорнета блеснули. — То есть вы хотите сказать, что выточили сотню стволов с разным шагом и количеством нарезов, отстреляли их все и вывели эту цифру опытным путем? Здесь, в этом сарае? За месяц?

Ловушка захлопнулась. Конечно, я не мог провести такой объем НИОКР в одиночку за пару недель. Это физически невозможно.

Мозг заработал в аварийном режиме.

— Не я один, Михаил Михайлович. Я опирался на опыт прусских оружейников. В Кёнигсберге мы много экспериментировали. Я лишь применил готовые выводы к русскому калибру. Баланс между трением и гироскопической устойчивостью — это не моя находка, это… наследие школы.

Сперанский чуть улыбнулся. Улыбка вышла тонкой, понимающей, как у кота, который загнал мышь в угол, но пока не хочет ее есть, а хочет поиграть.

— Эйлер бы одобрил такой подход, — заметил он, отходя от чертежа. — Но вот что любопытно. Государь показал мне ваши записи. Те самые, где вы упоминаете некоего мсье Минье. Французского теоретика.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Я навел справки, — продолжил он мягко, беря в руки заготовку пули. — В Академии наук. В переписке с Парижским институтом. Никто не знает теоретика по фамилии Минье. Есть поэт, есть булочник, есть даже один гусар. Но инженера нет. Странно, не находите? Ссылаться на авторитет, которого не существует.

Он смотрел на меня в упор. В его глазах не было угрозы, только чистый, рафинированный интеллект юриста, который поймал свидетеля на несостыковке.

Если я сейчас начну мямлить про ошибку в фамилии, он меня раздавит. Сперанский уважает логику, а не оправдания.

— Мир велик, ваше превосходительство, а академические круги инертны, — сказал я спокойно, глядя ему в глаза. — Мсье Минье — человек… сложной судьбы. Его работы не опубликованы официально. Бонапарт не любит, когда кто-то умнее его артиллеристов. Я читал его рукопись. Она ходила среди студентов в Пруссии. Знаете, как бывает: гениальная идея, записанная на салфетке, кочует из рук в руки, пока автор гниет в безвестности или в тюрьме.

— Рукопись, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И где же она сейчас?

— Утеряна. Вместе с моим багажом, когда на нашу карету напали разбойники под Ригой. Осталось только то, что я запомнил.

Легенда трещала по швам, но держалась. Сперанский молчал, вертя свинцовую пулю в длинных пальцах.

— Удобно, — наконец сказал он. — Рукописи горят или теряются, а знания остаются. Что ж, допустим. В конце концов, важен результат, а не авторство призрака.

Он положил пулю на место и прошелся вдоль верстака, где стояла гальваническая ванна и новые, еще сухие элементы будущей батареи.

— А это? — он указал на банку с медным купоросом. — Тоже ваш Минье подсказал?

— Нет. Это уже ближе к итальянцам. Гальвани, Вольта.

— А Земмеринг? — вдруг бросил он, не оборачиваясь.

Я замер.

Самуэль Томас Земмеринг. Немецкий анатом и изобретатель. В 1809 году (то есть полтора года назад!) он представил электрохимический телеграф. Это была новость горячая, с пылу с жару. Если Сперанский об этом знает, значит, он читает европейскую периодику в оригинале и следит за новинками пристальнее, чем вся Академия наук вместе взятая.

Это была проверка. Проверка на глубину. На то, насколько я «в теме» своего времени.

Если я скажу «не знаю», я буду выглядеть профаном.

— Земмеринг… — я сделал вид, что вспоминаю. — Да, слышал. Мюнхенская академия? Он, кажется, предлагал использовать пузырьки газа для передачи сигналов?

Сперанский резко обернулся. В его глазах мелькнуло удивление.

— Верно! Пузырьки водорода в трубках с водой. Каждая трубка соответствует букве. Громоздко, не правда ли? Тридцать пять проводов.

— Абсолютно непрактично, Михаил Михайлович, — подхватил я, чувствуя твердую почву под ногами. — Тянуть жгут толщиной с руку ради того, чтобы передать «привет»? Это тупик. Слишком дорого. Слишком сложно. Пока мы не найдем способ передавать сигнал по одному проводу, или хотя бы по двум — телеграф останется игрушкой для кабинетов.

Сперанский смотрел на меня долго, изучающе. Он явно не ожидал такого трезвого анализа от «самоучки».

— По двум проводам… — задумчиво произнес он. — Вы полагаете, это возможно?

— Теоретически — да. Если использовать не химию, а магнетизм. Эрстед… — я прикусил язык. Ганс Христиан Эрстед откроет магнитное действие тока только через десять лет, в 1820-м. Стоп, Макс. Не гони. — Я хотел сказать, если использовать свойства тока отклонять… скажем, легкие предметы. Но до этого еще далеко. Очень далеко.

Сперанский кивнул. Кажется, этот ответ его удовлетворил. Или, по крайней мере, вписался в его картину мира.

Он взял со стола свои перчатки.

— Вы необычный человек, герр фон Шталь, — произнес он тихо, глядя на меня в упор. — Ваши знания… они удивительно фрагментарны. В одних вопросах вы плаваете, как студент первокурсник, в других — рассуждаете с глубиной, доступной лишь маститым академикам. И эта глубина порой пугает. Она несоразмерна вашей… официальной биографии подмастерья.

У меня пересохло в горле. Сперанский был опасен. Он видел нестыковки не как полицейский, ищущий улики, а как философ, ищущий истину.

— Жизнь учит не по учебникам, ваше превосходительство. Иногда нужда заставляет докапываться до сути вещей быстрее, чем лекции в университете.

Он усмехнулся.

— Возможно. А возможно, вы просто очень хороший актер. Впрочем, это не мое дело. Пока ваши таланты служат Государю — я ваш союзник. Но помните, Максим: в России умных любят, но опасаются. А тех, кто умнее, чем положено по чину — опасаются вдвойне.

Он надел перчатки, одернул манжеты сюртука.

— Берегите Великого Князя. И берегите свои… рукописи. Вторую потерю багажа история может и не простить.

Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В мастерской снова воцарилась тишина, нарушаемая только шипением пузырьков водорода в пробной банке.

Я рухнул на табурет, чувствуя, как дрожат колени.

Фух.

Это было страшнее, чем допрос в каземате. Там меня могли просто убить. Здесь меня могли разоблачить интеллектуально, вывернуть наизнанку всю мою легенду одним логическим парадоксом.

Сперанский понял, что я вру. Про Минье, про Кёнигсберга, про «случайные» знания. Но он, как истинный прагматик, решил не копать дальше. Пока.

Вторую половину марта Петербург встретил так, как умеет только он: серой, липкой жижей под ногами. Талая вода капала с крыш Зимнего, смывая вековую пыль.

Николай изменился.

Это произошло не за один день. Не было вспышки молнии или торжественной музыки. Просто однажды утром, наблюдая, как он входит в мастерскую, я поймал себя на мысли, что передо мной больше не тот сутулый подросток с глазами побитой собаки.

Его плечи раздались. Мундир, который висел на нем, как на вешалке, когда я увидел его впервые, теперь сидел плотно, натягиваясь на спине при каждом резком движении. Исчезла эта вечная мальчишеская угловатость, дерганость, желание стать меньше и незаметнее. Походка стала увереннее. Он перестал шаркать. Теперь он впечатывал каблуки в пол, словно проверяя его на прочность.

Физические нагрузки делали свое дело. Лейб-гвардия не жалела Великих Князей. Утро начиналось с манежа, где лошади вышибали дух не хуже, чем сержанты на плацу, а заканчивалось фехтованием до свинцовой тяжести в запястьях.

— Сегодня ротный опять гонял нас до седьмого пота, — сказал Николай, стягивая мокрые от снега перчатки и бросая их на верстак. — Отрабатывали перестроение в каре под атакой кавалерии. Миша чуть не упал, запутался в шпорах.

Он подошел к баку с водой, зачерпнул ковшом, жадно выпил. Вода текла по подбородку, капала на воротник, но он даже не поморщился.

— И как успехи? — спросил я, не отрываясь от очередного чертежа.

— Офицеры говорят — сносно. Но я видел, как они переглядывались.

— И о чем говорят их взгляды?

Николай вытер губы тыльной стороной ладони.

— Они удивлены. Я слышал, как полковник Бистром шепнул адъютанту: «Великий Князь видит поле. Не просто слушает команды, а видит.»

Я усмехнулся. Еще бы он не видел. После наших ночных посиделок с оловянными солдатиками и разбором битвы при Аустерлице любой плац покажется детской песочницей. Николай научился смотреть на строй не как на красивую картинку, а как на механизм с углами обстрела, зонами поражения и мертвыми зонами.

— Это хорошо, — кивнул я. — Пусть удивляются. Удивленный противник — наполовину побежденный противник.

— Но они не просто удивляются, Макс. Они спрашивают.

Я поднял голову. Вот это уже интереснее.

— Кто спрашивает?

— Наш ротный командир. Вчера, после развода караулов, подошел к Карлу Ивановичу. Вроде как невзначай, про дрова спросить. А сам все выспрашивал: кто это у Великого Князя новый учитель фортификации? Откуда такие познания в баллистике? Почему тактическая грамотность вдруг выросла, как гриб после дождя?

— И что ответил наш доблестный Карл?

— Что он всего лишь управляет хозяйством и в науки не лезет. Но намекнул, что мы занимаемся самостоятельно, «по заветам Петра Великого».

Я хмыкнул. Карл Иванович — гений дипломатии и уклончивых ответов. Если бы он был министром иностранных дел, мы бы никогда ни с кем не воевали, но и мира бы не подписывали — просто бесконечно согласовывали бы формулировки.

— Ламздорф знает? — спросил я.

— Конечно знает. Ему докладывают о каждом моем чихе. И это его бесит.

Николай подошел к столу, где лежала карта окрестностей Гатчины, которую мы использовали как учебный полигон.

— Он теперь требует ежедневный рапорт, — сказал он, поморщившись. — Куда пошел, с кем говорил, сколько времени провел в «инженерном классе». Каждая минута должна быть учтена. «Порядок — основа монархии», — передразнил он скрипучий голос генерала.

— Пусть требует, — отмахнулся я. — Бумага все стерпит. Будешь писать ему такие красивые отчеты, что он зачитается и забудет проверить, чем мы занимались на самом деле. Назовем наши посиделки… скажем, «Практические занятия по прикладной механике и теории осадного дела». Звучит солидно и скучно. Идеально для бюрократа.

Николай улыбнулся.

— Кстати, о теории.

Он полез в карман мундира и достал сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Развернул его на столе, придавив углы медными гайками.

— Вот задача. Нам дали подумать. Офицер сказал: «Кто решит без ошибок, тот может считать себя готовым к первому офицерскому чину».

Я склонился над листом.

Задача была классической, из тех, что ломает мозги кадетам уже лет сто. Дан профиль местности: холм, овраг, река. Требуется рассчитать профиль бруствера для артиллерийской батареи, чтобы прикрыть ее от настильного огня с господствующей высоты, но при этом сохранить сектор обстрела переправы. Плюс определить мертвое пространство за укрытием, куда не достанут вражеские ядра, и рассчитать дистанцию эффективного картечного выстрела.

— Хорошая задачка, — оценил я. — Жизненная. И что вы думаете?

Николай взял карандаш.

— Я думаю, что здесь подвох. Если строить по уставу, высота бруствера должна быть шесть футов. Но тогда мы закроем себе обзор на мост. А если ниже — нас накроют с холма.

Он вопросительно посмотрел на меня, ожидая готового решения. Как раньше. «Макс, скажи, как правильно». «Макс, покажи фокус».

Но я не стал брать карандаш. Я скрестил руки на груди и отступил на шаг.

— И какие варианты, инженер Романов?

Николай замер. Он думал.

— Можно углубить позицию, — начал он неуверенно. — Вкопаться в землю.

— Можно. Но там грунтовые воды близко, судя по реке. Ваши пушкари будут стоять по колено в грязи, лафеты увязнут. Еще?

Он закусил губу, глядя на карту. Его взгляд бегал по изолиниям, пытаясь построить трехмерную картинку в голове.

— Можно вынести батарею вперед, к самому берегу?

— И подставить ее под ружейный огонь егерей из кустов? Рискованно. Вы потеряете расчеты за пять минут.

Николай раздраженно выдохнул.

— Тогда я не знаю! Это тупик. Либо нас расстреляют с горы, либо мы не увидим мост.

— Тупиков не бывает. Бывают плохие инженеры. Думайте. Смотрите шире. Вы пытаетесь решить задачу в лоб. Стена против пушки. А если изменить геометрию?

Я взял уголек и, не касаясь его чертежа, нарисовал на обрезке доски грубую схему.

— Смотрите сюда. Это фланг вашей позиции. Если они атакуют через мост, где они будут скапливаться?

— Здесь, в низине, — он ткнул пальцем.

— Верно. А теперь представьте, что вы ставите здесь, сбоку, небольшое укрепление. Скрытое. Капонир.

Я быстро набросал контуры капонира — низкого, приземистого сооружения, вынесенного за основной вал.

— Он не виден с холма. Он прикрыт основным бруствером. Но его амбразуры смотрят не вперед, а вдоль твоего рва и вдоль подходов к мосту. Фланкирующий огонь.

Николай замер. Его брови сошлись на переносице. Он переводил взгляд с моей схемы на свою карту.

— Перекрестный обстрел… — прошептал он. — Основная батарея бьет по мосту в лоб, заставляя их рассыпаться. А когда они лезут в мертвую зону, под самый бруствер, думая, что спаслись… тут их встречают из капонира. В бок.

— Да. Кинжальный огонь. На такой дистанции картечь работает как метла. Чисто и страшно.

Глаза Николая загорелись.

— А если… — он схватил карандаш и быстро начал чертить на своей карте. — Если посадить туда не пушку, а наших стрелков? С теми штуцерами? Из третьего ствола можно вообще не давать им подойти к воде! Пятьсот метров! Мы перекроем подходы на полверсты в обе стороны!

Я кивнул.

— Один капонир, десяток стрелков с нарезным оружием — и вы держите переправу против полка. Вы загоняете их в огневой мешок. Они думают, что идут в атаку, а на самом деле идут в мясорубку.

Николай отложил карандаш. Он смотрел на схему, но видел не линии и цифры. Он видел поле, заваленное телами. Видел дым, слышал крики.

— Это же… — он запнулся, подбирая слово. — Это как шахматы. Только фигуры — живые люди. Пешки и офицеры.

В его голосе прозвучала странная нотка. Смесь восхищения красотой геометрии и ужаса перед ее эффективностью.

Я подошел к нему вплотную.

— Нет, Николай. Фигуры — это дерево. А здесь — кровь, кишки и чьи-то сыновья. Именно поэтому инженер должен считать лучше, чем генерал. Генерал может позволить себе ошибку и списать ее на «героизм солдат». Инженер такого права не имеет. Твоя задача — сделать так, чтобы из этого огневого мешка вернулось домой как можно больше наших живых людей. И чтобы ни один их живой человек не прошел.

Николай поднял на меня глаза.

— Я понял, — тихо сказал он. — Я посчитаю. Я пересчитаю всё. Каждый дюйм, каждый угол. Никто не умрет зря.

Он сгреб чертеж и сел за стол, погрузившись в расчеты.