Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 2

Когда за Николаем закрылась тяжелая дверь, отрезав полосу света из коридора, а следом, шаркая и зевая, потянулись к выходу Потап с Кузьмой, мастерская погрузилась в тишину.

Я стоял неподвижно, слушая удаляющиеся шаги. Скрип снега под валенками мастеров, далекий оклик часового, стук копыт где-то у конюшен. Звуки большого, живого мира, частью которого я так отчаянно пытался казаться.

Только когда последний звук растворился в вечернем гуле Петербурга, я позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из легких со свистом, будто стравили давление в перегретом котле. Плечи, которые я весь день держал расправленными, изображая уверенность герра инженера, обвисли. Позвоночник, казалось, превратился в ржавую цепь.

Я подошел к двери и привычно повернул ключ на два оборота. Щелк-щелк. Мой маленький ритуал безопасности, ставший почти религиозным.

И тут же меня накрыло.

Руки, которые еще минуту назад твердо держали штангенциркуль и уверенно показывали Николаю огрехи в полировке, вдруг зажили своей жизнью. Левая кисть начала мелко дрожать, пальцы правой дергались в каком-то спазматическом ритме. Я смотрел на них с тупым удивлением, как на чужой механизм, у которого сбились настройки драйверов.

«Стоп», — приказал я себе.

Но тело плевать хотело на приказы мозга. Дрожь поднималась выше, к локтям, перехватывала дыхание. Это был отложенный платеж. Весь день я брал взаймы у собственной нервной системы, изображая невозмутимость, и теперь коллекторы пришли выбивать долг с процентами.

Я шагнул к верстаку и с силой уперся в него костяшками кулаков, чувствуя, как боль от давления отрезвляет. Я навалился всем весом, стиснув зубы до скрежета, заставляя физическую боль заглушить истерику, поднимающуюся из желудка.

— Нормально… — прошептал я в пустоту сарая. — Все нормально. Ты в домике.

Черта с два я в домике.

В голове, словно заезженная пластинка, крутилась фраза, брошенная сегодня Кузьмой между делом, пока он точил заготовку. Простая, обыденная фраза, от которой у меня внутри все смерзлось в ледяной ком.

«Тайная экспедиция, говорят, крутилась…»

Кузьма не врал. Такие слухи на пустом месте не рождаются. Дворовые люди — это лучший, самый быстрый и точный телеграф Империи. Если они говорят, что видели синие мундиры на пепелище, значит, мундиры там были.

Я закрыл глаза, и под веками тут же вспыхнула картинка: я стою в дверях подвала, бросаю горящую щепку в пропитанное сивухой тряпье. Огонь занимается весело и быстро. А я убегаю.

Но убедился ли я, что дело сделано?

Нет. Я бежал, как перепуганный заяц, спасая свою шкуру от дыма и собственных кошмаров.

А что, если Серый выжил?

Эта мысль ударила под дых. Тот самый провожатый, которого я связал своей хваленой морской вязкой. Что, если у него в сапоге был нож? Или он сумел пережечь веревку на первых языках пламени, откатился, выбил дверь? Он знает меня. Он знает, где я живу. Если он выбрался из того ада, сейчас он сидит в каком-нибудь кабинете на Фонтанке и диктует писарю мои приметы. «Высокий, называет себя Максом, служит при дворце…»

Я снова сжал пальцы, до хруста в суставах.

А если сценарий еще хуже?

Допустим, пожар заметили слишком рано. Петербург не спит, ночные обходы, случайные прохожие. Набежали пожарные с бочками, залили подвал раньше, чем огонь превратил все в неузнаваемую труху. И что они нашли в мокрой, дымящейся жиже?

Труп офицера.

И не просто обгорелый кусок мяса, который можно списать на пьяного бродягу, уснувшего с трубкой. Нет. Опытный лекарь, даже местный коновал, взглянув на положение головы, скажет сразу: шейные позвонки сломаны, ещё до пожара.

А сломанная шея — это не несчастный случай. Это убийство.

И вот тогда дело из разряда «бытовая пьянь спалила халупу» перелетает в папку «тяжкое преступление». А учитывая, что в карманах у покойного (если огонь не добрался до подкладки мундира) могли остаться какие-то мелочи, указывающие на его принадлежность к гвардии или дворянству — тут уже Тайная канцелярия встает в стойку гончей.

Они начнут рыть землю. Опрашивать соседей, трактирщиков. Кто входил? Кто выходил? «Да, был такой, в сером армяке, с мужиком каким-то…»

Я оттолкнулся от верстака и прошелся по мастерской. Три шага туда, три обратно. Мои собственные шаги отдавались в ушах набатом. Я чувствовал себя крысой, которая сама захлопнула за собой мышеловку.

Я попытался успокоить себя логикой. Хватит истерить, Макс. Ты — инженер. Думай как инженер, а не как барышня. Карта сгорела. Записная книжка сгорела. Это точно, я видел, как страницы сворачивались в пепел. Прямых улик нет.

Но косвенных…

Алкаш. Мой предшественник, хозяин этого тела. Заговорщик сказал, что его купили за рубль. Кто купил? Где? В каком кабаке они сделку обмывали? Сколько народу видело их вместе?

Мое прошлое — это минное поле, на которое я вышел без миноискателя. Я даже не знаю, какие именно грехи висят на этом теле, кроме пьянства. Может, он крал? Может, у него баба была, которая теперь придет искать своего «милого»?

Взгляд упал на готовые стволы. Холодный металл тускло блестел в свете угольков печи.

Мы создаем оружие будущего, чтобы спасти Империю. Какая ирония. Я спасаю Николая от истории, делая из него реформатора, а меня самого история вот-вот схватит за шиворот костлявой рукой начальника Тайного сыска.

Я подошел к окну. Сквозь мутное, заиндевевшее стекло едва пробивался свет с улицы. Там, во дворе, ходили люди. Солдаты, лакеи. Для них я — герр фон Шталь, чудаковатый немец, любимец Великого Князя.

Надолго ли?

Нужно выждать. Нужно просто пережить следующие пару дней. Если за мной не придут сегодня ночью или завтра утром — значит, пронесло. Значит, Серый сгорел, а офицера списали в безымянные могилы.

Я вернулся к верстаку. Дрожь в руках поутихла, сменившись тяжелой усталостью. Завтра испытания. Завтра мы поедем на полигон. У меня в руках будет заряженный штуцер. И если…

Я отогнал эту мысль. Не надо думать о том, что я буду делать, если увижу синие мундиры.

Я взял тряпку и начал медленно и спокойно протирать инструменты. Сложить стамески. Убрать напильники в гнезда. Порядок.

Порядок снаружи помогает навести порядок внутри. Или хотя бы создать видимость.

Потому что если я сейчас позволю страху победить, я совершу ошибку. А права на ошибку у меня больше нет. Мой лимит исчерпан в том подвале. Теперь — только чистый код. И молиться, чтобы бог, в которого так истово верит Николай, присмотрел и за грешным попаданцем. Ну, или хотя бы за тем, чтобы пожар разгорелся как следует.

Я стоял посреди опустевшего «класса практической механики», и в голове, крутилась одна мысль: план «Б».

В моей прошлой жизни, там, где были облачные хранилища и двухфакторная аутентификация, отсутствие бэкапа считалось признаком профессиональной непригодности. Если сервер падает — у тебя должен быть горячий резерв. Если проект горит — у тебя должен быть парашют.

Здесь, в девятнадцатом веке, мой сервер вот-вот могли вынести крепкие парни из Тайной канцелярии, а парашюта не было.

«Бежать», — шептал инстинкт самосохранения.

Но куда? Варианты прокручивались перед мысленным взором с быстротой слайд-шоу. В Архангельск, наняться юнгой на торговое судно? В Одессу, затеряться среди контрабандистов? Или рвануть на восток, за Урал, где паспорта спрашивают реже, чем наливают? Я ведь инженер. Руки есть, голова варит. С моими знаниями я везде устроюсь. Изобрету велосипед в какой-нибудь глуши, стану местным Кулибиным, проживу тихую жизнь, попивая сбитень и не вздрагивая от стука в дверь.

Я даже сделал шаг к двери. Бессознательно, ноги сами понесли.

И тут же встал как вкопанный.

Перед глазами возникло лицо Николая. Не Великого Князя в мундире, а того перемазанного сажей мальчишки, который сегодня с восторгом гладил приклад штуцера. «Она наша, Максим».

Я вспомнил его взгляд, когда объяснял ему про две книги Ломоносова. Вспомнил, как он доверил мне свою жизнь, когда горел в лихорадке. Для всего мира он — пешка в династических играх, запасной вариант, будущий «Палкин». Для меня он стал… кем? Проектом?

Нет. К черту цинизм. Проекты закрывают, архивируют и забывают. А людей не бросают.

Выйти сейчас за ворота — значит предать его. Оставить один на один с Ламздорфом, с этой удушающей атмосферой дворца, где даже стены имеют уши и стучат куда следует. Без меня его сожрут. Или сломают, превратив в того самого оловянного солдатика с мертвыми глазами, о котором писали историки.

— Идиот, — тихо сказал я самому себе, глядя на остывающую печь. — Сентиментальный идиот.

Я не мог уйти. Я врос в эту историю, как пуля Минье врезается в нарезы. Обратного хода нет, только вперед, через ствол, навстречу неизвестности. Мой побег станет признанием вины. А если я останусь, есть шанс. Призрачный, тонкий, как волосок, но шанс.

Я решительно задул свечу на верстаке. Фитиль тлел, пуская в потолок тонкую струйку едкого дыма.

В темноте мастерская казалась огромной и чужой. Я пробрался к выходу, стараясь ничего не задеть. Замок щелкнул. Раз. Два. Вышел, снова дважды щелкнул замком. Дернул ручку для проверки. Заперто.

Коридор флигеля встретил меня сквозняком и тишиной. Я шел к своей каморке, стараясь ступать мягко, перекатывая стопу с пятки на носок.

Половица скрипнула под ногой. Звук показался мне оглушительным, как пистолетный выстрел. Я замер, прижавшись спиной к стене, и перестал дышать.

Где-то далеко хлопнула дверь. На лестнице послышались шаги.

Сердце ухнуло в пятки. Жандармы?

Шаги приближались, гулкие в пустом коридоре. Я вжался в тень, молясь всем известным богам, чтобы меня не заметили. В соседнем коридоре прошел лакей с подносом, на котором позвякивал графин. Он даже не посмотрел в мою сторону, насвистывая какой-то простенький мотивчик.

Просто лакей. Просто несет кому-то «вечерний кефир».

Я выдохнул, чувствуя, как рубашка прилипает к спине. Паранойя — щедрая хозяйка, она угощает страхом по поводу и без.

Добравшись до своей двери, я нырнул внутрь, как в бомбоубежище, и тут же заперся на все засовы. Только здесь, в этих четырех стенах, я мог позволить себе перестать играть роль.

Комната была такой же, как утром. Узкая лавка, грубый стол. Моя крепость.

Я опустился на колени у лавки. Не для молитвы. Пальцы нащупали нужную доску в полу — третью от стены, с едва заметной зазубриной. Поддел ногтем, сдвинул в сторону.

Мой схрон. Мой золотой запас и архив в одном флаконе.

Я достал сверток. Развернул тряпицу.

Деньги. Жалкие гроши, скопленные с жалования. Медь, немного серебра. На билет до Америки не хватит, но на взятку ямщику или на поддельный паспорт — вполне. Я пересчитал монеты, хотя знал сумму наизусть. Успокаивающее действие, вроде перебирания четок.

Здесь же лежали копии чертежей. Те самые, что я заставлял Николая перерисовывать. Бэкап. Если мастерскую обыщут и изымут оригиналы, у нас останется это. И, конечно, «Черная тетрадь». Мой гримуар физики. Я погладил переплет. Это было самое ценное, что у меня было. Знание — единственная валюта, которая не обесценивается при смене эпох.

Я сунул руку в карман штанов. Пальцы коснулись холодного металла.

Тот самый рубль.

Я вытащил монету на свет. Серебряный кругляш тускло блестел в лунном свете, падающем из окна. На аверсе — профиль Императора.

Рубль мертвеца. Цена предательства. Этим рублем пытались купить мою лояльность, мою жизнь и жизнь Александра.

Меня передернуло. Пальцы обожгло фантомным чувством гадливости, словно я держал не серебро, а скользкую жабу или кусок гнилого мяса. Перед глазами снова встала картина: стол в подвале, рука офицера, неестественно вывернутая шея. И этот рубль, катящийся по столешнице.

Кровавая монета.

Я размахнулся и с силой швырнул его в угол.

Дзынь!

Рубль ударился об стену, отскочил и, жалобно звеня, покатился по полу, пока не замер у ножки стола, сверкнув на прощание императорским профилем.

— Подавись, — прошипел я.

Я сел на пол, прислонившись спиной к лавке. Дыхание было сбитым.

Ну вот. Выбросил. Легче стало?

Нет.

Я смотрел на маленькую серебряную точку в тени стола. У гордости есть цена, и в двадцать первом веке она высока. А в девятнадцатом… В девятнадцатом веке за этот рубль можно прожить неделю. Можно купить еды, если придется бежать. Можно подкупить стражника.

Я тяжело вздохнул, чувствуя себя последним лицемером. Поднялся и подошел к столу.

Наклонился и подобрал монету.

Она была холодной и совершенно обычной. Никакой мистики, никакой крови на ней не было. Просто кусок штампованного серебра. Я обтер его о штанину — скорее для успокоения совести, чем от грязи — и положил в общий мешочек, к честно заработанным деньгам.

В этом мире выживает не тот, кто брезгует, а тот, кто умеет использовать всё, что подкидывает судьба. Даже если судьба подкидывает это мертвыми руками врагов.

Я закрыл тайник и вернул половицу на место.

Потолок моей комнаты во флигеле, выбеленный известью на совесть ещё при матушке Екатерине, сейчас напоминал мне экран монитора с битым пикселем. Я лежал на спине, пялился в одну точку и чувствовал себя процессорным кулером, который крутится на максимальных оборотах, но температура кристалла всё равно растёт.

Сон не шёл. Он просто плюнул на меня и ушел к кому-то более праведному. К Николаю, например, который сейчас наверняка видит во сне идеальную баллистическую кривую. Или к Потапу, который храпит так, что штукатурка сыпется.

Я же лежал и считал секунды до рассвета.

Завтра — день «Д». День испытаний. Мы должны вывезти наши драгоценные штуцеры за город, на полигон за Невской заставой.

Полигон — это открытое пространство. Это «за периметром».

Там нет стен Зимнего дворца, нет караулов, знающих меня в лицо. Там я буду как на ладони.

Каждая минута вне дворца теперь казалась мне прогулкой по минному полю без сапёрной лопатки. Я представлял себе дорогу: тряская кибитка, мелькающие лица, серые шинели, внимательные взгляды городовых.

Я ворочался с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, но тюфяк, набитый, кажется, не соломой, а кирпичами, сопротивлялся. Одеяло душило, подушка была горячей, как печная заслонка.

Мозг, лишенный сна, начал генерировать сценарии один краше другого. Вот мы выезжаем за ворота, а там уже стоит кордон. «Ваши документы, герр фон Шталь? А почему руки гарью пахнут?». Вот на полигоне к нам подходит офицер в синем мундире и вежливо просит пройти в карету с решетками на окнах.

«Хватит», — одернул я себя. — «Ты инженер или истеричка? Вероятность того, что кто-то выжил в том подвале, стремится к статистической погрешности. Ты видел огонь. Как он разгорался. Там все было залито этой сивухой».

Но подсознание — штука упрямая. Оно подбрасывало картинки обугленных рук, тянущихся ко мне из темноты.

Часы на городской башне пробили два. Потом половину третьего.

Я лежал, слушая, как ветер скребется в ставни, и думал о том, что моя жизнь превратилась в какой-то дурной шпионский роман. Только вот перелистнуть страницу, если станет страшно, я не могу. И закрыть книгу тоже.

Наконец, где-то около трех, когда мозг окончательно устал бояться и просто отключил питание, я провалился в черноту.

Это был не сон. Это было падение в колодец с гудроном. Просто забытьё без сновидений, без картинок, без звуков. Выключатель щелкнул — и меня не стало.

— Герр Максим! Герр Максим, вставайте!

Стук в дверь прозвучал как пушечный выстрел над ухом.

Меня выдернуло из небытия рывком. Сердце колотилось где-то в горле, я сел на лавке, хватая ртом воздух, не понимая, где я, какой сейчас год и почему кто-то ломится в мое убежище.

Рука рефлекторно потянулась под подушку — искать смартфон, чтобы выключить будильник. Пальцы наткнулись на грубую ткань.

Реальность вернулась мгновенно, жестко впечатав меня обратно в 1810 год.

— Герр Максим! — голос за дверью был настойчивым, густым и до боли знакомым.

Кузьма.

Я глянул в окно. Там была серая, промозглая муть. Пять утра. Время, когда нормальные люди видят десятый сон.

— Иду! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал со сна.

Я спустил ноги на пол. Доски были ледяными. В комнате за ночь выстудило так, что изо рта шел пар.

Кузьма за дверью что-то пробурчал и, судя по удаляющимся шагам, пошел раздувать печь. Для него это была рутина. Обычное утро. Он не знал, что его начальник этой ночью спал всего пару часов, а до этого занимался самобичеванием.

Я подошел к умывальнику. Зачерпнул полные пригоршни ледяной воды и с размаху плеснул в лицо.

Ух!

Вода ударила по коже хлеще пощечины. Дыхание перехватило. Я фыркал, растирая лицо, чувствуя, как холод проникает в поры, вымывая остатки липкого кошмара, прочищая мозги лучше любого эспрессо.

Я посмотрел в отражение в ведре с водой.

На меня глядел помятый мужик с красными глазами и недельной щетиной. Под глазами залегли темные тени, похожие на синяки. Вид был, прямо скажем, не парадный. Скорее, как у человека, который провел ночь в кабаке, а не спасая империю.

— Соберись, тряпка, — сказал я своему отражению. — Ты — герр фон Шталь. Ты — уверенность, компетентность и немецкий порядок.

День второй начался.

Сегодня мне предстояло сыграть ту же роль, что и вчера, но ставки были выше.

Я вытерся жестким полотенцем, чувствуя, как кожа горит.

Надел чистую рубаху. Застегнул кафтан на все пуговицы. Проверил сапоги — чистые.

Я вытянул руки перед собой. Пальцы чуть подрагивали, но стоило сжать кулаки — и дрожь пропадала. Нормально. Работать можно.

Главное — держать спину. Прямая спина — это половина успеха. Когда ты сутулишься, ты выглядишь виноватым. А когда идешь, чеканя шаг, с высоко поднятой головой — ты либо идиот, либо начальник. В моем случае нужно быть вторым. А еще нужен голос. Ровный, спокойный и чуть командный. Голос человека, который знает, что делает.

Я глубоко вздохнул, наполняя легкие сырым воздухом флигеля, и толкнул дверь.