Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 5

Михайловский Манеж, куда меня занесло волей случая и амбициями династии Романовых, в этот день напоминал операционную. Только вместо запаха эфира здесь пахло воском, дорогим сукном и страхом не угодить начальству. Плац вычистили не просто до блеска — его, кажется, вылизали языками несчастных рекрутов. Песок был рассыпан так ровно, что мне, перфекционисту с профдеформацией, хотелось взять линейку и проверить уровень. Снег, который ещё вчера заваливал Петербург, исчез, словно по высочайшему повелению климатической канцелярии.

Меня охрана пропустила неохотно, скривившись при виде моего «придворного» кафтана, который всё равно выглядел слишком простецким на фоне золотых эполет и аксельбантов. Впрочем, пустили. Статус «механика при Его Высочестве» работал как пропуск с низким уровнем доступа — в VIP-ложу не посадят, но и пинками не выгонят. Я притулился у крайней колонны, стараясь слиться с архитектурой. В руках я сжимал длинный чехол из грубой кожи, делая вид, что это просто часть инвентаря. Внутри лежала наша «Детка» — штуцер номер один. Смазанный, проверенный, готовый изменить историю или похоронить меня под её обломками.

В центре манежа выстроилась новенькая, с иголочки, Дворянская рота. Юнцы, цвет нации, будущие генералы. Среди них, в первом ряду, стоял Николай.

Сегодня я его не узнал. Спина прямая, но без той палочной натуги, которую вбивал Ламздорф. Взгляд спокойный и сосредоточенный. Он не боялся. В кармане его мундира лежал невидимый козырь — знание, что он умеет делать вещи, которые этим напомаженным генералам и не снились. Он стоял там, как инженер перед защитой диплома, зная, что его чертежи безупречны.

А вот Ламздорф, маячивший чуть поодаль от императорской свиты, выглядел так, будто проглотил лимон вместе с кожурой и теперь не может решить: выплюнуть или переварить. Его лицо напоминало предгрозовое небо над Балтикой. Он чувствовал, что теряет контроль, но не понимал где и как. Старый лис чуял запах перемен, и этот запах ему категорически не нравился.

Вдруг оркестр грянул «Коль славен наш Господь в Сионе». Звук отразился от сводов, ударив по ушам.

На возвышение взошёл Он.

Император Александр I. Благословенный. Сфинкс, не разгаданный до гроба.

Даже отсюда, с галёрки, я видел эту знаменитую улыбку. Мягкую, обволакивающую, обешающую каждому именно то, что он хочет услышать, и не обещающую ровным счётом ничего. Он был в парадном мундире Преображенского полка, высокий, статный, с тем налётом усталого величия, которое приобретается только после Тильзита и Аустерлица. Вокруг него роилась свита: генералы, увешанные орденами так, что, казалось, они звенят при ходьбе; дипломаты с постными лицами профессиональных лжецов; сановники, чьи подагрические ноги, наверное, адски ныли от долгого стояния, но лица выражали лишь экстаз верноподданничества.

Началась церемония.

Боже, как же они любят эти ритуалы. В двадцать первом веке мы привыкли к лаконичности: презентация в PowerPoint, кофе-брейк, подписание контракта. Здесь же любое действие превращалось в литургию. Священник в золотой ризе провозглашал многолетие, и сотни глоток рявкали «Ура!».

Потом чтение устава. Монотонное бубнение какого-то генерала с бакенбардами, похожими на сапожные щётки. Я переминался с ноги на ногу, чувствуя, как по спине, несмотря на прохладу манежа, течёт липкий пот. Руки на чехле вспотели. Я вытирал ладони о штаны, стараясь делать это незаметно.

Я прокручивал в голове план. Он был прост и дерзок, как всё, что мы делали в последнее время.

Когда всё закончится и начнётся неформальная часть — обход рядов, поздравления, лёгкий светский трёп, — Николай должен подойти к брату. Не как подчинённый, а как член семьи. И показать.

— Главное, не облажайся, парень, — шептал я одними губами. — Главное, вспомни, как дышать животом.

Тем временем, события продолжались. Вручение знамени. Освящение оружия. Присяга.

Каждый раз, когда Александр поворачивал голову в сторону строя, где стоял Николай, у меня замирало сердце. Заметит? Увидит перемену? Или для него младший брат всё ещё просто «запасной вариант», недотёпа, которого нужно держать в ежовых рукавицах?

Наконец, оркестр грянул что-то бравурное и финальное. Строй рассыпался. Началось то самое броуновское движение мундиров, фраков и аксельбантов, которого я ждал. Офицеры поздравляли друг друга, дамы (да, их тут тоже было предостаточно, где же ещё выгуливать новые шляпки?) щебетали, создавая фон, похожий на птичий базар.

Николай отделился от группы молодых дворян. Он не стал ждать, пока к нему подойдут. Он сам двинулся наперерез свите Императора, но не прямолинейно, а по касательной, обходя грузных генералов, словно эсминец, маневрирующий среди торговых барж.

Он нашёл меня взглядом. Короткий, едва заметный кивок.

Пора.

Я отлепился от колонны. Ноги были ватными, но я заставил их двигаться. Мне нужно было пройти всего метров двадцать, чтобы оказаться на траектории его движения, но эти метры показались мне марафоном по минному полю.

Я шёл, прижимая чехол к груди, как святыню. Вокруг меня мелькали лица — надменные, скучающие, иногда любопытные. Кто-то фыркнул, увидев меня. Кто-то посторонился с брезгливостью. Мне было плевать. Я видел только Николая, который уже почти подошёл к Александру.

Император заметил брата. Остановился. Что-то сказал Аракчееву, стоявшему рядом тенью. Тот кивнул и отошёл на шаг, давая пространство.

— Ваше Величество, — голос Николая, звонкий и твёрдый, прорезал гул толпы. — Позвольте преподнести вам подарок в честь открытия Роты.

Александр улыбнулся. Это была добрая улыбка старшего брата, который ожидает увидеть очередной рисунок или выпиленную лобзиком шкатулку.

— Подарок, Николя? — переспросил он мягко. — Я заинтригован.

Николай обернулся. Я был уже рядом. Вклинился между двумя адъютантами, нагло, по-лакейски, и протянул ему чехол.

Николай принял его уверенно. Рванул завязки. Кожаный чехол упал к ногам, обнажая воронёную сталь и благородный орех.

В толпе повисла тишина. Люди вокруг, знающие толк в оружии, замолчали. Даже Ламздорф, который успел подобраться поближе, вытянул шею, и его глаза превратились в щели.

— Что это? — Александр перестал улыбаться. Он протянул руку и коснулся ложа. — Английская работа? Пёрде? Мантон?

Николай выпрямился, глядя брату прямо в глаза.

— Нет, государь. Это русская работа. Идея, расчёт и исполнение… — он на секунду запнулся, и у меня внутри всё оборвалось. Не вздумай, парень! Не смей! — … мои. При участии тульских мастеров.

Я выдохнул так громко, что стоящий рядом полковник покосился на меня как на умалишённого. Он сказал это. Он не сдал меня.

— Твои? — брови Александра поползли вверх.

Николай перехватил штуцер и, нарушая все правила этикета, ловко взвёл курок, щёлкнув замком.

— Нарезной штуцер, Ваше Величество. Прицельная дальность — пятьсот сажень. Убойная сила — навылет через три сосновых доски. Пуля… особая, — он позволил себе тень улыбки. — Я назвал её «пулей Минье», в честь… одного французского теоретика, чьи труды я изучал.

Боже, какой блеф! Придумать несуществующего теоретика, чтобы прикрыть своё (точнее, моё) авторство. Гениально.

Александр взял штуцер. Приложился. Оценил баланс.

— Пятьсот шагов? — переспросил он недоверчиво. — Николя, ты уверен?

Вот он — момент истины. Секунда, растянувшаяся в бесконечность, когда будущее империи зависело не от баллистики или качества пороха, а от настроения одного конкретного человека, облеченного абсолютной властью.

Александр вертел наш штуцер в руках. Вертел легко, даже небрежно, словно это была не винтовка, способная прошить навылет трех французов, а какая-нибудь диковинная табакерка, подаренная заезжим послом. Он скользнул пальцем по полированному ореху ложа, чуть задержался на казенной части, но в его глазах я не видел ни искры того огня, который зажегся в солдатах на полигоне.

Там была вежливость. Прохладная, светская, но убийственная вежливость монарха, которому в сотый раз показывают «гениальное изобретение» очередного прожектера.

— Детская забава, — наконец произнес он. Голос звучал ровно, бархатисто, предназначенный для ушей свиты, а не для конструктивного диалога. — Мило, Николя. Весьма похвальное усердие в слесарном деле. Но не более.

Он протянул штуцер обратно Николаю.

«Мило».

Это слово резануло хуже ножа. Лучше бы он наорал. Лучше бы сказал, что это ересь, что это опасно, или, что это нарушает устав. С гневом можно спорить, с аргументами можно бороться. Но снисходительное «мило» обесценивало все: бессонные ночи, стертые в кровь пальцы, риск, наш сговор с мастерами, запах гари и свинца. Он просто смахнул наш труд, как крошку с лацкана мундира.

Я перевел взгляд на Николая.

Мальчишку перекосило. Буквально. Лицо пошло красными пятнами, губы дрожали, а в глазах плескалась такая горькая, такая детская обида, смешанная с яростью, что мне захотелось закрыть его собой. Он ждал признания. Он ждал, что старший брат увидит в нем мужчину, инженера и опору. А получил похлопывание по щеке.

Внутри Николая что-то щелкнуло. Я почти услышал этот звук — как лопается перекаленная пружина.

— Вы не верите мне, брат⁈ — выкрикнул он.

Голос сорвался на фальцет, но в нем было столько боли, что генералы вокруг дернулись. Это было нарушение всего: этикета, субординации, и даже здравого смысла. Великий Князь кричал на Императора посреди манежа, полного людей.

Свита замерла. Воздух сгустился, став вязким, как кисель. Кто-то из адъютантов уронил перчатку, но никто даже не шелохнулся.

Николай сделал шаг к брату. Резко и порывисто, наплевав на приличия. Он схватил штуцер — не взял, а именно вырвал его, прижав к груди, как единственное, что у него осталось в этом мире.

— Поехали на полигон! — потребовал он, глядя Александру в глаза. — Прямо сейчас! Немедленно!

Его трясло. Но это была не дрожь страха. Это была вибрация перегруженного генератора. Я узнал этот тон. Я слышал его там, за Невской заставой, когда ветер рвал полы шинели, а пуля уходила в цель на пять сотен метров.

— Я докажу! — продолжал он, и теперь его голос звенел сталью, отскакивая от сводов манежа. — Я докажу, что это лучшее оружие, которое вы когда-либо держали в руках! Или сошлите меня в монастырь, если я лгу!

Вокруг повисла тишина, в которой слышно было, как где-то вдалеке каркнула ворона. Генералы втянули головы в плечи, стараясь стать невидимыми. Скандал. Неслыханный, чудовищный скандал в благородном семействе.

Александр медленно поднял голову.

Маска благодушного сфинкса сползла. Снисходительность испарилась, уступив место чему-то острому, холодному и очень внимательному. Он смотрел на брата, и его глаза сузились. Я знал этот взгляд. Ох, как я его знал. Именно так он смотрел на меня в своем кабинете под крышей, решая, кто я: полезный инструмент или опасный паразит.

Он взвешивал.

Он видел перед собой не истеричного подростка, а кого-то нового. Кого-то, кто готов поставить на кон свою судьбу ради куска железа и дерева. Такая страсть не подделывается. Такая уверенность не берется из ниоткуда.

Секунда… Пять.

Время растягивалось, как резина, готовая лопнуть и хлестнуть по глазам. У меня вспотели ладони, сжимающие пустоту. Я молился всем богам физики и механики, чтобы Император не позвал караул.

И тут уголки губ Александра дрогнули. Медленно, едва заметно поползли вверх, складываясь в полуулыбку. Но теперь в ней не было снисхождения. Там был азарт игрока, увидевшего достойную ставку.

— Хорошо, — произнес он тихо, но в этой тишине его услышал каждый. — Покажи мне.

Я выдохнул. Пронесло. Он принял вызов.

Николай резко повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. В его глазах все еще бушевал шторм — смесь торжества, адреналина и дикого ужаса от собственной дерзости. Он кивнул мне коротко: «Едем».

Я шагнул вперед, готовый подхватить ящик с припасами, но тут пространство за спиной Императора сгустилось.

Из-за широкой спины Аракчеева, словно черт из табакерки, вынырнул Ламздорф. Лицо генерала пошло багровыми пятнами, эполеты подпрыгивали от возмущения. Он понял, что ситуация выходит из-под контроля, что его воспитанник только что перешагнул через его голову и, что хуже всего, Император это позволил.

— Ваше Величество! — прошипел он сдавленно, задыхаясь от собственной желчи. — Я решительно протестую! Это балаган! Недопустимо подвергать Вашу особу риску ради мальчишеских фантазий! Кто знает, что там за самопал…

Александр даже не обернулся. Он просто поднял руку, ленивым жестом отсекая поток генеральского красноречия, и направился к выходу, бросив на ходу адъютанту:

— Коляску. И лошадей для Великого Князя.

Мы выдвигаемся.

Следующие двадцать минут напоминали плохо организованный пожар в борделе во время наводнения. Манеж гудел, адъютанты метались с грацией перепуганных тараканов, пытаясь выполнить противоречивые распоряжения, а генеральские эполеты, казалось, вот-вот начнут искрить от статического электричества, скопившегося в воздухе.

Александр, к его чести, сохранял абсолютное спокойствие человека, который привык двигать полки по карте Европы. Он махнул рукой, требуя сани, и этот жест запустил цепную реакцию. Где-то заскрипели ворота, заржали кони, послышался топот вестовых.

Ламздорф, оправившись от первого шока, решил, что еще не все потеряно, и ринулся в атаку. Он возник перед Императором, красный, как рак, которого забыли вынуть из кипятка, и затараторил, брызгая слюной:

— Ваше Величество! Умоляю! Это чистое безумие! Погода… ветер, грязь… Великий Князь разгорячен, он может простудиться! К тому же, безопасность… Кто проверял этот самопал? А если его разорвет прямо в руках у брата Государя? Я, как воспитатель, не могу допустить…

Александр даже не замедлил шаг. Он шёл к выходу, на ходу натягивая перчатки, и лишь поморщился, словно от назойливого жужжания мухи.

— Матвей Иванович, — бросил он через плечо, не глядя на генерала. — Оставьте. Если Николаю суждено погибнуть от разрыва ствола, значит, такова воля Божья. Но мне почему-то кажется, что сегодня Господь настроен благодушно. Садитесь в сани, генерал. Вы же хотите видеть триумф вашего воспитания? Или его крах?

Ламздорф поперхнулся воздухом, но возразить не посмел. Он лишь злобно зыркнул в нашу сторону и, подхватив полы шинели, потрусил к саням.

Пока дворцовая машина скрипела шестеренками, организуя высочайший выезд, я действовал на автомате. Быстро вернувшись к флигелю, подошёл к нашему ящику, который мы предусмотрительно оставили у входа, и быстро переложил содержимое в глубокие карманы кафтана.

Двадцать патронов.

Мы с Николаем крутили их вечерами, сидя в мастерской при свете огарка. Бумажные мешочки, порох отмерян на аптекарских весах, пули отлиты без единого пузырька воздуха. Это был наш золотой запас. Каждый патрон — маленький шедевр кустарного производства. Я чувствовал их тяжесть сквозь сукно, и эта тяжесть сейчас успокаивала лучше валерьянки. Если слова могут лгать, а люди предавать, то физика — дама честная. Свинцовая пуля либо попадёт в цель, либо нет. Третьего не дано.

Мы вышли на улицу. Сани уже стояли. Император сел в первые, легкие, запряженные тройкой орловских рысаков. Мы с Николаем плюхнулись во вторые.

Ламздорф занял третьи, одинокие сани. Я украдкой глянул на него. Генерал сидел, насупившись, завернутый в шубу до самого носа, но глаза его горели мстительным торжеством. Он уже видел картину нашего позора. В его мире, построенном на уставах и розгах, четырнадцатилетний мальчишка не мог создать ничего путного. Максимум — хлопушку. Он предвкушал этот момент: сейчас мы приедем, Николай выстрелит, пуля упадет в трех шагах, Александр посмеется, а потом… Потом начнется реванш. И уж тогда он, Матвей Иванович, отыграется за все наши «молчаливые бунты» и «скучные лица».

— Трогай! — скомандовал Александр.

Кони рванули с места.

Всю дорогу до заставы мы молчали. Говорить было не о чем. Все аргументы закончились там, в манеже, когда Николай сорвал голос. Теперь говорило только железо. Я смотрел на профиль Великого Князя. Он сидел прямой, как жердь, сжимая штуцер между коленями. Сжатые кулаки выдавали напряжение, но лицо было каменным. Он ушел в себя, в ту самую зону концентрации, где нет ни брата-императора, ни злого воспитателя, а есть только траектория.

Полигон встретил нас унынием и пустотой. Мёрзлая земля, припорошенная грязным снегом, казалась безжизненной пустыней. Ветер здесь гулял свободно, завывая в редких кустарниках, словно голодный волк. Идеальная погода для того, чтобы опозориться или совершить чудо.

У караулки, вытянувшись во фрунт, стояли те же самые солдаты — унтер и его напарник. Видимо, судьба или чья-то злая шутка снова свела нас. Когда они увидели императорский кортеж, их лица вытянулись, а глаза стали круглыми, как юбилейные монеты. Унтер так резко вскинул руку к козырьку, что я испугался, как бы он сам себя не контузил. Бедолаги. Не каждый день к тебе на забытый богом пустырь заваливается половина дома Романовых.

Мы выгрузились. Александр вышел из саней, огляделся, поморщившись от ветра, и вопросительно посмотрел на брата.

Николай не стал ждать отмашки. Он просто шагнул вперёд, снова наплевав на этикет. Сейчас здесь командовал он.

— Мишени! — его голос прозвучал глухо, но четко. — Ростовые щиты. Вон туда, к березе. Как в прошлый раз. Полверсты.

Унтер, который уже набрал воздуха, чтобы гаркнуть что-то уставное, поперхнулся. Он перевел взгляд на Императора, ища поддержки или отмены безумного приказа. Но Александр молчал, с интересом наблюдая за сценой.

— Чего встали? — рявкнул Николай. — Бегом марш!

Солдаты сорвались с места, подхватив деревянные щиты, и потрусили к горизонту, скользя сапогами по грязи.

Александр подошел ближе, щурясь вдаль.

— Полверсты? — переспросил он, и в его голосе проскользнуло искреннее недоумение. — Николя, ты серьезно? Из ручного оружия? Это дистанция для картечи, и то на пределе.

Он явно думал, что брат сейчас одумается, скажет «шутка» и прикажет ставить мишени на человеческие сто шагов.

Николай не ответил. Он молча снял перчатки, бросил их на снег. Достал из кармана бумажный патрон. Надорвал зубами край — резко сплюнув бумагу на землю.

В этот момент сзади раздался звук, похожий на чихание простуженного моржа. Ламздорф. Генерал выбрался из своих саней и теперь стоял, демонстративно качая головой.

— Господи, какой стыд… — провозгласил он достаточно громко, чтобы ветер донес его слова до каждого. — Ваше Величество, остановите это. Мне стыдно за вас, Ваше Высочество! Вы позорите себя и весь род Романовых этим дешевым цирком. Стрелять в никуда, смешить солдат… Это недостойно мундира!

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Старая гнида. Даже сейчас он пытается ужалить.

Николай замер на секунду. Рука с шомполом дрогнула. Но он не обернулся. Он даже ухом не повел. Словно Ламздорф был пустым местом, скрипом дерева на ветру.

Он продолжил заряжать. Порох в ствол. Пуля. Шомпол.

Вжик.

Никакой суеты. Так работает станок, а не человек. Он загнал пулю, вернул шомпол на место, взвёл курок.

Щелк.

Сухой металлический звук прорезал тишину полигона, заставив Ламздорфа заткнуться на полуслове.

Я стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и чувствовал себя тренером боксера, который выпустил своего подопечного на ринг против чемпиона мира. Теперь я ничем не мог помочь. Я не мог поправить ему локоть, не мог подсказать поправку на ветер. Все, что я мог — это стоять и молча молиться богу баллистики.

Давай, парень. Просто сделай то, что мы делали десятки раз.

Николай подошел к линии огня. Вдалеке, у кривой березы, едва виднелись белесые пятна мишеней. Для обычного глаза — просто мусор на горизонте.

Он поднял штуцер.

Стойка была идеальной. Той самой, которую я лепил из него часами, выправляя осанку чуть ли не пинками и окриками. Левая нога вперед, корпус чуть развернут боком, чтобы уменьшить профиль и дать упор. Приклад вжался в ямку плеча, щека легла на гребень.

Ствол замер. Никакого гуляния, никакой тряски. Слился с горизонтом.

Тишина стала абсолютной. Казалось, весь мир перестал дышать. Даже солдаты вдалеке замерли, боясь шевельнуться. Слышно было только, как где-то далеко, над лесом, хрипло каркнула ворона, возвещая о чем-то своем, вороньем.

Я смотрел на спину Николая и видел, как он делает вдох. Плавный и глубокий.

Пауза.

Выстрел разорвал реальность. Грохот ударил по ушам, облако сизого дыма вырвалось из ствола, на миг скрыв стрелка.