И пришел слон

Глава 70 Такие себе аристократы

Афанасий Рафикович, истинный предводитель учёных магов, повелевающих магическим источником, придя в себя, оказался довольно вменяемым человеком. Только больно уж робким. Он как будто ёжился каждую секунду своего существования. В глаза смотрел редко, а когда смотрел — то лучше бы не смотрел. Заискивающий такой взгляд, буквально говорящий: «Не обижай меня, дяденька, меня и так все обижают!». В общем, будь я хоть самую чуточку вооружённым грабителем банков — не удержался бы и тоже засунул такого в погреб.

Каким образом такой робкий характер смог выработаться у аристократа — этого я не понимал. Мне до сих пор попадались разные люди. Были среди них отчаянные авантюристы, были отбитые злодеи, были и простые люди, но при этом — сильные, благородные и смело смотрящие в будущее, не боящиеся перешагивать через себя и расти личностно. А вот таких вот затюканных среди них не было.

— Я даже не знаю, — мямлил он, сидя со мной за столом. — Какой-то амулет, ни с кем не согласованный… Разумеется, я пошлю письмо в Москву, сделаю официальный, так сказать, запрос…

— И сколько это займёт?

— Займёт… Не знаю, сколько займёт. Может… Не знаю… К весне? Будет, полагаю, комиссия…

— Послушайте, Афанасий Рафикович… Ну вы же бумаги видите. Мне эта доля принадлежит так или иначе. Вот, я пришёл забрать. Давайте не будем на ровном месте устраивать бюрократические препоны.

— Но поставьте себя на моё место, Александр Николаевич…

— Да не хотелось бы, меня моё место полностью устраивает. А у вас тут глушь, тоска и всякие бандиты то и дело шныряют.

— Да это только раз было…

— Ну, вам всем, кажется, этого раза хватило за глаза.

Тут Афанасий Рафикович совершенно сник, замямлил про письмо, и что ничем-то он мне, бедному, помочь не в состоянии.

В принципе, я его, конечно, понимал. Ставить какую-то неуставную магическую приблуду на охраняемом правительственном объекте — это идея сомнительная, как ни крути. Брать за такое ответственность не хочется совершенно. Однако я не мог отделаться от мысли, что с Дмитрием Григорьевичем, взломщиком и налётчиком с потёкшими мозгами, мне гораздо больше нравилось иметь дело. Может, зря Диль узнала о сидящих в подполе учёных? Не знала бы и не знала. Узнали бы всё потом, из газет… Эх, жестокий я какой. Очерствела душа, старость не радость. Да и зима ещё эта… Холодная.

И тут из-за печки вылезла она. Злая, невыспавшаяся, растрёпанная, во вчерашней одежде и прекрасно всё это сознающая, отчего злящаяся ещё сильнее. Её глаза полыхали не хуже, чем вчера у Коли, только не синим, а красным. В правой руке она держала обрез, который по всегдашнему отечественному головотяпству у нас не отобрали.

Афанасий Рафикович вздрогнул и попятился. Весь эффект, который Танька имела в виду, пришёлся ровнёхонько туда, куда и целил. А именно — в Афанасия Рафиковича.

— Послушайте, вы! — Танька ткнула стволом в грудь несчастному учёному. — Вы имеете представление, с кем сейчас говорите⁈

— Я… Я имею, да, конечно же, но, простите…

— Нет, не прощу! Перед вами распинается человек, на чьей земле расцвёл этот ваш изумительный источник. Один из немногих в Российской Империи специалистов по магии мельчайших частиц, которая скоро преобразит весь мир и позволит ему сделать гигантский шаг вперёд по всем направлениям одновременно! Он людям жизни спасает чаще, чем вы завтракаете! А я — Татьяна Соровская, дочь Фёдора Соровского, ректора лучшей магической академии Белодолска, жена Александра Николаевича! Хотите писать в Москву? Что ж, пишите! Да только мой отец тоже отправит письмо, и оно дойдёт куда как быстрее вашего. И в нём будет всё. Как вы, маги-аристократы, без боя сдали кучке негодяев объект, имеющий важное стратегическое значение, позволили упечь себя в подпол и не предприняли даже малейшей попытки побега! И письмо это будет подкреплено полицейским рапортом. В котором будет упомянуто и то, что лишь благодаря Александру Николаевичу источник удалось отбить, и что лишь благодаря ему же вы все остались живы, это не говоря о том, что именно он отыскал похищенные из банка деньги! А вы — ВЫ! — после всего этого смеете чинить ему какие-то препятствия, торговаться с ним — с человеком, которого даже ногтя на мизинце не стоите! Столичные маги опозорились на весь Белодолск! Да вы всем скопом отправитесь на каторгу до конца дней своих — и поделом!

Афанасий Рафикович заплакал. Натуральным образом из его глаз потекли слёзы. Губы задрожали, как у обиженного ребёнка. Увидев это, Татьяна растерялась совершенно и выразила это убойным образом. Плюнула куда-то под ноги учёному и вышла из избушки прочь. Дверь за ней закрылась.

— Это она имеет в виду, что теперь, когда вы изволили распустить нюни, она считает ниже своего достоинства говорить с вами, находиться в одном помещении, дышать одним с вами воздухом и даже позволять плевку своему входить в соприкосновение с вами, — расшифровал я. — Сильно разозлилась. Наверное, сегодня даже целоваться не станет, я ведь с вами тут остался. Побрезгует. Но к утру отойдёт, полагаю.

— П-п-полагаете, письма не напишет?

— Непременно напишет, как только вернёмся. Это она в отношение меня отойдёт, а вам — увы и ах, пощад не будет. Если по существу смотреть — ну действительно, куда это годится? Устроили тут какой-то детский садик. Ни бе, ни ме, ни кукареку, взрослых никого дома нет. И рад бы вам посочувствовать, да не получается. Взрослый мужчина, а вас девчонка девятнадцати лет до слёз доводит.

— У неё было оружие!

— Вы — маг! Какое оружие⁈

— Я некромант… по образованию.

— Господи… Ладно, поедем мы. Душно тут у вас, во всех смыслах.

— Нет, погодите! Постойте. Ну… Ну, ладно, я готов взять на себя ответственность.

— Прекрасно, подпишите вот эти бумаги. Тут, тут…

— У меня тут, к сожалению, нет пера…

— Моё возьмите, вот, прошу.

— Чернила, впрочем…

— Я и чернильницу захватил, вот. Хорошо, в тепле полежать успели. А то вчера по приезде являли бы собой застывшую массу. Так что всё хорошо, что хорошо кончается.

— Вы, несомненно, правы… Вот, я подписал.

— Огромное вам, Афанасий Рафикович, спасибо. Штуковину эту, означенную, другие люди приедут ставить. Эту бумагу вам продемонстрируют. Вы уж будьте так любезны — не чините им препятствий, а то совсем некрасиво получится.

Попрощавшись с учёным, я вышел на крыльцо. Перед ним, как часовой перед охраняемым объектом, шагала туда-сюда Танька. Следом за ней, стараясь не попадаться на глаза, семенил енот. В его робкой повадке было столь много похожего на Афанасия Рафиковича, что я засмеялся. Танька остановилась и попробовала убить меня взглядом.

— Прошу прощения! Я всегда смеюсь, когда мне страшно.

Почему-то взгляд потеплел.

— Обрез тебе, кстати, идёт. Давай возьмём с собой. Внесём потом свой вклад в коллекцию Вадима Игоревича.

— Что там, этот? Так и плачет?

— Подписал всё. А чем дальше занимается — не знаю. И, если честно, знать не очень хочу.

— И правильно. Поехали домой!

— Поехали, конечно. Жена, ишь ты…

— Ну… Ну, я просто округлила.

— Ты у меня молодец. Настоящая валькирия.

— Я разозлилась просто — спасу нет. Терпеть не могу, когда так себя ведут! Как будто вместо аристократа прислали какого-то…

— Да все они, в своей Москве, какие-то…

— И не говори! В Сибири — самый цвет Российской аристократии!

— Конечно! Ты и я ведь тут, в Сибири.

Настроение стремительно поднялось. Мы отыскали кучера, который проспал всё веселье, но зато был полон сил. Запрягли коней и поехали восвояси домой. Белодолск ждал нас. Чтобы мы приехали и дали ему свет.

По дороге домой я уговорил Татьяну не писать никаких писем и отцу не советовать. Она упиралась часа два, потом нехотя уступила. Сказала, что просто марать не хочет свои белые сибирские рученьки из-за всяких там… Московских.

— Тем более, — сказала она, мрачно глядя на пролетающие мимо ёлки в треугольных платьях, — их и без наших писем отчехвостят так, что мало не покажется.

На том и порешили. Фёдору Игнатьевичу выдали самую усечённую версию событий: приехали, заночевали, подписали, уехали. А обрез — ну что обрез? На дороге валялся, никому не нужный — вот и забрали себе. Чего добру пропадать.

Так бы всё и сошло, но через сутки вышли «Последние известия» с заголовком на передовице: «Соровский спасает источник и московских магов!». На подпись я даже смотреть не стал.

— Диль, напомни мне список дел, пожалуйста.

— У тебя, хозяин, в списке всего одно дело: отлупить Кешу.

— Этим мы сегодня и займёмся. Он думает, что может вечно водить меня за нос. Он думает, что может от меня скрыться. Но он не может! Раздобудь мне карту Белодолска, Диль. Да покрупнее. Чтобы все дома были видны.

Пока Диль искала карту, я сходил в клуб, где встретился с Аляльевым и рассказал ему о наших успехах. Аляльев пришёл в неописуемый восторг и сказал, что, со своей стороны, с администрацией вопросы тоже порешал. Можно начинать тянуть магическую линию к Белодолску.

— Я вам готов дать честное офицерское слово — а я в прошлом офицер! — что к лету вы этот город не узнаете! В нём не останется тёмных углов.

— Может, всё-таки немного оставить? Я, знаете ли, считаю, что свет сильно переоценён. В темноте спать гораздо легче, да и полезнее.

Хотел рассказать про мелатонин, но постеснялся. Вдруг тут слов таких не знают. Спалюсь, как Штирлиц на субботнике.

— Немного оставим, — снизошёл Аляльев. — А Москве всё же нос-то утрём! Вот ручаюсь: года не пройдёт — приползут к нам перекупать технологию. Надо, кстати говоря, Александр Николаевич, патент оформить на всё это вам. Да и мне. Вам — на саму идею светящихся алмазов, мне — на всё остальное. А то ведь, знаете, как бывает…

— Да уж, бывает всякое. Куда подаваться по поводу оформления?

— В патентное бюро, разумеется. Это — в Москве. Процедура долгая, но того стоит. Потребуется полнейшее и детальное описание процесса, а также желательно приложить рабочий экземпляр. Адрес я вам, вот, напишу.

— Хорошо, завтра отправлю.

— Так быстро? Вы торопите события, Александр Николаевич, там писанины — на неделю.

— Моя помощница пишет очень быстро.

— Ну… Ну, повезло вам с помощницей, что тут скажешь. А может, она и мне, про мою часть идеи тоже напишет?

— Запросто.

— Чего мне это будет стоить?

— Пообщайтесь с сыном.

— Прошу прощения?

— Со Степаном. Вы ведь с ним мало времени проводите?

— Почитай что совсем не провожу… Он взрослый мужчина и…

— Ну так скажите ему, пусть вам в этом вот деле поможет. Или съездите с ним на охоту.

— Я, право, не такой уж охотник… А почему вы этот разговор начали?

— Вижу я, гложет его что-то. Тяжело парню. Не знаю… Может, влюбился безответно.

— Вы полагаете?

— Предполагаю. Оно ж знаете, как бывает, по молодому делу. Грустил-грустил, а потом…

— Ой, и не говорите… Как себя вспомню… Я аккурат в его годы из-за одной, не к ночи будь помянута, чуть пулю себе не пустил.

— Ну вот, видите — у него ещё и наследственные склонности.

— Поговорю. Непременно поговорю. А кто… Как вы полагаете, это могла бы быть…

Предположение Аляльев-старший высказать не решился. Но я его понял и кивнул.

— Да, у них с Татьяной как будто бы было некое взаимопонимание. Однако она решила вот так вот, и Степан, как настоящий порядочный человек, принял ситуацию. Но сердечной боли ему это не убавило, как вы понимаете.

— Понимаю… Какая же трудная ситуация.

— Вы, главное, не говорите ему, что понимаете про Татьяну. Пусть без имён — ему так легче будет. Я учитель, вы мне поверьте. Главное, чтобы Стёпа почувствовал, что рядом с ним есть любящий и понимающий человек, что есть в жизни и другое… разное, хорошее. Встряхните его как-нибудь.

— Непременно. Спасибо вам, Александр Николаевич. Вот как вы так делаете? Я спросил, чем расплатиться могу, а вы мне же ещё и услугу оказываете!

— Ну, так вот у меня получается. Хочу, чтобы вокруг меня у всех людей было всё хорошо.

На самом деле, конечно, ни о какой Таньке Степан Аляльев и думать не думал. Всё было куда печальнее — он думал о дереве. Я грешным делом надеялся, что после обнаружения клада дереву Ольге дадут спокойно сдохнуть в той пещере. Но куда там! Ценность дерева оказалась куда выше здравого смысла. Развратницу вытащили из пещеры, приволокли в академический сад и высадили на прежнее место.

Как дальше складывались отношения у дерева со Стёпой, я не следил, ибо следить мне претило, а спрашивать не хотелось совершенно, ибо какое моё дело.

Я уходил из клуба. Толкнул входную дверь, впустил в предбанник поток холодного воздуха сквозь небольшую щёлку — и замер. На крыльце шёл диалог на пониженных тонах. Я бы ни за что не стал подслушивать, но произнесённая скрежечущим голосом фамилия «Соровский» заставила обратиться в слух.

— Нет, ну что вы такое говорите, Феликс Архипович. Я решительно вас опровергаю. Приятнейший молодой человек.

— Уверяю вас, Яков Олифантьевич — он пройдоха! И совершенно не тот, за кого себя выдаёт. Я склонен подозревать, что в городе вообще действует целая преступная группировка под его началом! Слыхали про ограбление банка? Банду задержали.

— Читал в сегодняших «Известиях», да-с.

— Совершенно очевидно, что за этим стоит он!

— Феликс Архипович, ну я вас умоляю. Там же русским языком написано, что он сам их задержал!

— Сам нанял — сам и задержал! Подозреваю, и монеты не все нашлись — часть в его кармане осела. А зная этого субъекта — немаленькая часть! Заодно и репутацию себе усугубил — молодец такой, банду задержал, герой! Циничный расчёт тут, вот и всё!

— Ну, Феликс Архипович, тут я… Тут я даже не знаю, что сказать. Разве что попросить вас прекратить этот разговор, для нас обоих ставший унизительным.

— Да что вы все за этого Соровского держитесь? Кто он такой, по-вашему, что вы все его так выгораживаете?

— По-моему, Феликс Архипович, Александр Николаевич Соровский — крепко стоящий на ногах, знающий честь и понимающий приличия молодой человек. Кроме того, он очевидно идёт сейчас на взлёт. И, уж простите мой цинизм, с ним гораздо выгоднее дружить, чем враждовать. До свидания, Феликс Архипович, вон, я сейчас ваньку этого остановлю, домой поеду. Сделайте одолжение, не обращайтесь более ко мне по такому поводу, мне это неприятно.

Я понял, что Феликс Архипович вот-вот зайдёт в клуб и столкнётся со мной. Я решил действовать на опережение: вышел из клуба и столкнулся с ним.

— Вы! — рявкнул Феликс Архипович.

— Взаимно рад вас видеть. Вы, кажется, удивлены, а ведь сами же упоминали, что мы с вами относимся к одному клубу. Кстати, всё никак не могу с вами встретиться, спросить: как вы после той истории?

— Знаете, что, Александр Николаевич?

— Весь внимание.

— Ничего, Александр Николаевич!

Конкурирующий ректор вошёл в клуб и хлопнул за собой дверью. Мне под ноги даже упала и разбилась сосулька.

— Ничего так ничего, — пожал я плечами. — У меня тоже хорошо всё.

— Нет такой карты в продаже, хозяин.

— Да что ж за беда…

— Но я могу нарисовать, я купила ватман и карандаши. Я хорошо город знаю, много над ним летала.

— Диль, ты… Вот так бы и поцеловал.

— Это, хозяин, излишнее, здесь ваша невеста присутствует, она расстроится.

— И в самом деле. Рисуй. А потом мне надо будет исполнить две патентные заявки.

Диль, выслушав инструктаж, спокойно кивнула и сообщила, что сможет всё исполнить моим почерком, который она запомнила, читая писаную моей рукой диссертацию по ММЧ, а заявку Аляльева напишет каким-нибудь другим почерком.

— Саша, ты — прохиндей, — вяло сказала Танька, полулежащая в кресле с книжкой. — Я всегда это знала, всегда говорила и всегда буду говорить.

— А я всегда краснел и прятал взгляд от удовольствия.

— Никогда ты не краснел.

— Ну да, я ещё и лжец. Но ты ведь всё равно меня любишь.

— Я всё ещё не решилась. Но я решусь. Я чувствую, как решимость зреет во мне и уже начинает постепенно проситься наружу.

— А это точно решимость? Может…

— Саша, фр! Перестань говорить, иначе я тебя искусаю. Нет, ты, конечно, прав, и на моё отношение это никак не влияет, но неужели тебе самому это интересно — когда за тебя всего добивается фамильяр?

— Во-первых, не всего. Во-вторых, заниматься этим самостоятельно мне было бы ещё менее интересно. Ну и, наконец, в-третьих: человек познаётся либо в беде, либо в абсолютном благе. Многие ошибочно полагают, будто трудно лишь в беде, это чушь. Когда всё, чего только можешь пожелать, фактически падает тебе в руки — это ещё труднее. Нужно как-то найти себе смысл жизни, поставить цели, куда-то идти и оставаться при этом человеком. Не превращаться в чёрную дыру, которая способна лишь всасывать в себя…

Тут открылась дверь и вошёл печальный Фёдор Игнатьевич.

— Александр Николаевич, вас там арестовывать пришли. Я уже не знаю… Постарайтесь как-нибудь решить это всё до ужина.

Танька зевнула и перевернула страницу. Диль, лежащая пузом на полу, начала рисовать на карте очередной домик.

— Ты очень красиво рисуешь, но это не надо, — сказал я. — Обозначь дома прямоугольниками, мне схема важна, а не красота.

— Хорошо, хозяин.

— Ладно, пойду, разберусь, а то правда — заявились арестовывать ни в зад ни вперёд, час до ужина…