И пришел слон

Глава 83 И пришел слон

Если бы я был Леонидом, я бы сейчас гордо и демонстративно встал и провозгласил: «Господа! Что такое, в самом деле, есть этот так называемый конец⁈ Одна лишь фиктивная точка на бесконечном пространстве, которой человек обозначает место, на котором ему хочется остановиться по тем или иным причинам. В то время как любой лапсердак понимает, что в природе нет никаких концов. Гусары, молчать!»

Чем всё закончилось? Правильный ответ будет: не закончилось. Потому что продолжалось и продолжалось. Но с Феликсом Архиповичем мы и вправду распрощались окончательно.

Когда всю шоблу привезли в участок, и участок порядочно раздулся с боков, впервые приняв в недра свои такое невероятное количество людей, начались разбирательства. В частности, внимательное прослушивание и протоколирование записанной амулетом Акоповой информации. Там сохранилось немало. Все признания Назимова как минимум. Как максимум, после прослушивания было решено отпустить армию безопасности Бекетовых и самого Бекетова. Всех, правда, записали в книжечку и велели сильно не лапсердачить. Слово сие для всех было внове, поэтому удалились означенные граждане в состоянии тяжких размышлений.

Назимов сначала держал пальцы веером. Проведя в участке ночь и поняв, что всё его влияние, все его деньги не могут внезапно купить ему даже одну ночь на свободе, он сломался резко и сразу пополам. Ныл, канючил, истерил, топал ногами, ползал в других ногах, в общем, вёл себя самым неприятным образом. Как и полагается полному негодяю, он, сообразив, что оправдаться не выйдет, решил хотя бы потянуть за собой максимальное количество людей. Затеял требовать, чтобы бекетовских безопасников посадили за покушение на убийство. И, сказать по правде, такой соблазн у Фадея Фадеевича был, но — увы. В дело вмешался бекетовский юрист, который объяснил, что ребята просто шутили, что на записи нет ничего, кроме требования лезть в яму. Что, учитывая обстоятельства, ну никак не может считаться наказуемой инициативой. Да мальчики всего лишь хотели чуточку Назимова попугать, вот и всё. К тому же защищали того, кого обязаны были защищать по долгу службы.

В общем, Жидкому оставалось только развести руками. В которых остался Назимов и его сообщники из недавних выпускников. Сроки светили всем. Назимову — наиболее огромный. О потере репутации и говорить нечего. Юные аристократы, выпускники самой модной академии Белодолска, в одночасье превратились в изгоев и прекрасно понимали, что, расплатившись за содеянное, им придётся перебираться в какой-нибудь другой город, потому как в Белодолске жизни уже не светит.

Пришла весна. Солнце с каждым днём грело всё сильнее, по дорогам бежали весёлые ручейки. Настроение поднималось у всех, кроме негодяев и Фёдора Игнатьевича. У него не получилось повесить на меня похищение дочери, так как совершеннолетнейшая дочь яростно всё отрицала. Фадей Фадеевич объяснил Фёдору Игнатьевичу ситуацию с зельем. Фёдор Игнатьевич отказался верить. Прослушал предназначенную только для служебного пользования оперативную запись — и всё равно не поверил.

— Вы не знаете этого человека! — кричал он в кабинете Жидкого. — Он, чтобы добиться своих целей, сотворит всё, что угодно! Самые немыслимые выкрутасы предпримет! Он ввёл вас всех в заблуждение!

— Господин Соровский, я вас прекрасно понимаю. Но ученик вашей академии, Акакий Прощелыгин, также дал полнейшие признательные показания. Правда, он находится в психиатрической…

— Вот именно! Это ничего не доказывает.

— Да и секретарша ваша, которая вам зелье подлила и внушение делала, тоже во всём призналась. Если вам вдруг интересно, то Диану Алексеевну вы уволили главным образом потому как секретарша ревновала.

— Совершенная ерунда, абсолютная. Клавдию Дементьевну я знаю много лет, у нас всегда были исключительно рабочие отношения.

— Да я буквально сегодня с нею беседу имел. Полагаете, я вам лгать буду?

— Ниего не знаю, но своей голове я — хозяин. Если бы что-то там на меня влияло, я бы заметил. А этот, Александр Николаевич… Я его всегда не любил. Скользкая личность. Отвратительная.

— Фёдор Игнатьевич, да он у вас дома дольше полугода жил, ну что вы такое говорите…

— Это были отвратительные полгода!

— Чего же ради вы терпели?

— Чего… ради… Мне порядочность не позволяла указать на дверь.

— Когда вам преподаватель понадобился — он Диану Алексеевну вам привёл, и вы за неё очень сильно держались.

— Подумаешь! Выскочка…

— Вам декан понадобился — вы сами же его назначили, хотя он никакого интереса к должности не проявлял.

— Пфхм!

— Маловразумительное оправдание. Воспоминания — вещь такая… Знаете, какая это морока — очевидцев допрашивать? Десять раз будет рассказывать, и все десять раз по-разному. Время окрашивает память в самые невообразимые цвета. Особенно если вы в гневе.

— Да ерунду вы мне говорите. Форменную!

— Форменную, бесформенную… Ну скажите вы мне, предельно логично и здравомысленно: зачем вы уволили в одночасье своего заместителя, заместителя декана факультета стихийной магии и единственного в городе, сильнейшего в стране преподавателя магии мельчайших частиц? Да если бы вы ружьё себе в рот сунули — это было бы в вашем положении меньшим безумием. Все эти ваши действия противоречили здравому смыслу, и вы же сами это понимаете. Будьте же разумны! Примите тот факт, что подверглись магическому внушению.

— И что, мне этого негодяя обнять и расцеловать предлагаете⁈

— Ах, я вам вовсе ничего не предлагаю. Это не моё дело. А вот когда оно станет моим — так это когда все означенные дамы и господа придут ко мне с заявлениями.

— Какими же это заявлениями⁈

— На вас, какими же ещё. За неправомочное увольнение. Потому как никаких, даже самомалейших на то причин у вас не было. Вот и Наум Валерьевич ваш свидетельствует, что вам предоставили твердокаменные основания для увольнения с позором Старцевых, а вы вместо этого…

— Старцевы… не так уж плохи…

— Намного лучше Соровского, Иорданской и Кунгурцевой?

— Это наши, внутренние дела.

— Вот и решите эти дела как-нибудь внутренним порядком. Потому как если до меня это всё дойдёт — разговаривать с вами мы уже будем совершенно иначе, в официальном порядке.

— Угрожать изволите?

— Совет вам даю, как поступить разумно. Нет заявления — нет и дела. Будет заявление — и за дело я возьмусь со всей ответственностью. Никаких скидок не будет. Если интересует, то перспективы у вас будут — вплоть до смещения с должности. Ну и, разумеется, тщательная проверка академии, снизу доверху. Все документы, финансы…

Тут Фёдор Игнатьевич вздрогнул, и от взгляда Жидкого это не укрылось. Прокурор прищурился, но сделал над собой усилие и расслабил лицо.

— Думайте, — сказал он сухо. — Долее не задерживаю. До свидания.

Пока всё это происходило, мы с Танькой занимались делом столь же приятным, сколь хлопотным. Искали жильё, смотрели дома. Таньке почему-то не нравилось, что я живу у Дианы Алексеевны. Не то чтобы она не верила в мою преданность, но… Но. Сама она, кстати, жила ровно там же и чем дальше, тем сильнее сближалась с госпожой Иорданской. У которой открылся самый настоящий талант приведения в чувства нервных барышень. Акопова, например, вернулась не только в академию, но и в общежитие, где, по слухам, умудрилась даже надавать по щам одной из соседок, после чего остальные притихли. Танька тоже сделалась гораздо увереннее и лучше спала по ночам. Ну, наверное. У Дианы Алексеевны мы настолько не наглели, чтобы ложиться в одну постель, будучи неженатыми.

Между прочим, с моим увольнением пала последняя и единственная преграда между нами и бракосочетанием, о чём я Таньке тонко намекнул. Она же в ответ высказалась в духе «это мой крест, и мне его нести», присовокупив нечто вроде «у самурая нет цели, только путь». В общем, сбавлять обороты она не собиралась и продолжала ходить в академию, где буквально размазывала преподавателей своими знаниями. Особенно изгалялась над госпожой Старцевой.

Татьяна завела обыкновение, приходя на занятия, давить Арину Нафанаиловну интеллектуально и весьма жёстко. Поправляла, уточняла, выдавала тонны такого материала, о котором сама Старцева даже не подозревала, поскольку была откровенно посредственным преподавателем, материал знала от сих до сих, а всё остальное видала в гробу. Когда же Старцева выходила из себя, Танька невозмутимо строчила жалобы, которые ложились на стол господину Старцеву и танькиному отцу. Сопровождались обещанием идти жаловаться выше, если меры не будут приняты. Весь курс… Все курсы Таньку поддерживали полностью и дружно свидетельствовали в её пользу, также засыпая начальство жалобами.

Когда в середине марта вышел первый выпуск газеты «Лезвие слова», главным редактором которой стал незабвенный Кеша, там появилась разоблачительная статья о госпоже Старцевой. Ну, не о ней одной, конечно. Вообще о кризисе образования в городе. Мол, в одной академии ректор сел с целым букетом статей, которым позавидует матёрый уголовник, а в другой такая вот Старцева. Плюс, хороших людей уволили.

Вскоре после этого Старцева сказалась больной и вообще перестала ходить на службу, а Фёдор Игнатьевич заявился к Диане Алексеевне.

— Здравствуйте, Фёдор Игнатьевич! — сказал я, открыв дверь. — Заходите, я как раз ничего не делал и скучал, практически в полном одиночестве, если не считать… Дармидонт! Дармидо-о-онт! Чаю зелёного гостю изготовь, умоляю, да и я от чашечки не откажусь.

— Вы⁈ — уставился на меня, стоящего в пёстром китайском халате, Фёдор Игнатьевич. — Здесь⁈

— И это блестящее наблюдение. Да проходите же вы, что стоять на пороге. Диана Алексеевна скоро будет.

— Нет. Нет, это уж… Это уже совсем. Мало того, что вы задурили моей дочери голову, так теперь ещё столь нагло и демонстративно изменяете ей⁈

— Папа, а ты что тут делаешь? Саша! У меня поразительные новости, как только я пошла без тебя, с Дианой Алексеевной, мы немедленно, ты слышишь, немедленно нашли распрекрасный вариант! Я влюбилась в этот дом с первого взгляда, и ты его полюбишь обязательно.

— Библиотеку там устроить можно?

— Можно две! А можно стенку сломать, сделать арку и будет одна большая.

— Звучит прекрасно. Мне нравится. Берём. Дармидонт! Ещё две чашки! Фёдор Игнатьевич, ну, прохладно ведь. Вы или туда, или сюда.

Фёдор Игнатьевич посторонился, пропустив Таньку с Дианой Алексеевной, которая ни словом не поприветствовала его, лишь окинула беглым холодным взглядом, и вошёл. На лице его была написана полнейшая растерянность и отсутствие желания, а главное — умения что-либо в этой жизни понять. Плечи Фёдора Игнатьевича поникли, уголки губ опустились. Опустился он и сам — на предложенный стул.

— Диана Алексеевна, — промямлил он, — я пришёл предложить вам вернуться назад…

— Об этом мы с вами говорили ранее, Фёдор Игнатьевич. Не думаю, будто что-нибудь кардинальным образом изменилось.

— Старцевы уволены. Оба.

— Вот как? И за что же?

— Вы… Полагаю, вы знаете… Я сотворил ошибку.

— Я тебе, папа, об этом говорила, между прочим, около миллиона раз!

— Я умею признавать ошибки… Когда понимаю, как их допустил. Но здесь…

— Фёдор Игнатьевич, — вмешался я, — вы, пожалуйста, только чувство вины отбросьте куда подальше. Вашей вины тут нет. Зелье, магия… Всё это отвратительно, и всё это лучше забыть как можно…

— Да, да… Я прошу вернуться и вас, Александр Николаевич.

— Это совершенно не обязательно.

— Прошу… прощения?

— Ну, я не то чтобы сильно хотел работать… Нет, разумеется, если вам нужно — тогда я без проблем…

— Вы хотите, чтобы я умолял?

— Нет, это излишне. Просто скажите: «Мне нужно». Потому как мне самому, видите ли, не так уж много нужно. Нагими приходим мы в этот мир, нагими уйдём, как говорится. Но если нужна помощь дорогим сердцу людям — я готов.

— После всего — вы называете меня дорогим сердцу человеком?

— Отчего же бы и нет?

— Огромное у вас сердце, Александр Николаевич… Непостижимо огромное.

Уже тут как будто начала подрагивать земля. Я заметил, что на поверхности чая появляется рябь, но не придал значения.

— Мне нужно, чтобы вы вернулись, — сказал Фёдор Игнатьевич. — Академии это нужно, а следовательно и мне. И я прошу вас. Но — прошу понять! — в мою жизнь я вас впустить не смогу больше. Отныне и впредь между нами могут быть только сугубо деловые отношения. У меня не настолько большое сердце. И я не могу враз переключиться… Да что это такое⁈

— Непостижимо, — сказала Диана Алексеевна. — Как будто бы землетрясение. Но это невозможно, после того как был открыт источник! Разве что… Разве что — ещё более сильный источник⁈

— Ой, — сказала Танька.

Но тут к вздрагиваниям добавились глухие удары, а за ними послышался трубный вой. Все подпрыгнули.

— Святые архангелы! — перекрестился Фёдор Игнатьевич.

Его поддержала моя бывшая секретарша, остающаяся актуальной пассией Дармидонта. Она, войдя со своим избранником в гостиную, принялась отчаянно крестить всех собравшихся. Мы не стали дожидаться, пока она закончит. Бросились к двери и выскочили наружу.

— Ну и задали вы мне задачку, Соровский! — весело проорал Серебряков с высоты. — Приветствую вас! Татьяна Фёдоровна! Фёдор Игнатьевич! Прекрасная дама, которой я, к сожалению, не представлен. Надеюсь, вы не возражаете? Перепуганный здоровяк, что ныне прислуживает в доме Соровских, сообщил мне этот адрес.

— Кто это? — сдавленным голосом спросила Диана Алексеевна.

— Это — тот самый слон, которого нам так не хватало, когда мы планировали операцию, — пояснил я. — Знакомьтесь, Вадим Игоревич Серебряков.

Да, это был слон. Индийский. Качественный. Он стоял посреди улицы, а за ним шла огромная толпа ротозеев. Всё-таки Вадим Игоревич умеет появиться эффектно.

Он сбросил верёвочную лестницу и легко, как заправский десантник, сбежал по ней вниз. Широко расставив руки, помчался ко мне.

— Как! Ну как вы это делаете⁈ Я всю голову сломал, пытаясь представить, каким таким образом посреди океана вы ухитрились прислать мне письмо! Но об этом мы после поговорим, а просьбу вашу выполнил в наилучшем виде. Каков, а⁈ Красавец!

Слон поднял голову, хобот и вострубил, вызвав неистовый восторг у собравшейся толпы.

На крыльцо тихо и незаметно вышел Дармидонт. За ним семенила, держась за плечо, моя секретарша. Они постояли несколько секунд, потом подошли к чудо-зверю. Слон повернул голову, потянулся хоботом. Дармидонт дрожащей рукой погладил грубую серую кожу. Слон в ответ потрогал хоботом старика по голове.

Дармидонт взялся за лестницу и медленно поднялся, сел в одно из двух кресел на спине слона. Протянул руку вниз. Его вторая половинка, перекрестив слона, так же медленно забралась и, с помощью Дармидонта, уселась рядом с ним. Слон, будто лишь того и ждал, пошёл вперёд по улице. Серебряков дёрнулся было, но я его удержал, покачал головой. В тишине все стояли и смотрели, как уходит, уменьшается, вовсе исчезает огромный индийский слон, унося на своей спине двух странных стариков. Никто за ним не пошёл, будто все разом поняли, что — нельзя.

Послышался всхлип, когда слон совершенно исчез из виду. Я повернул голову и увидел текущие по щекам Фёдора Игнатьевича слёзы. Положил будущему тестю руку на плечо. И вот уж совершенно неожиданно Фёдор Игнатьевич обнял меня, уткнулся мне в халат и окончательнейшим образом зарыдал.

— Ну что вы… Фёдор Игнатьевич… — растерялась Диана Алексеевна, положив руку на спину плачущему мужчине. — А впрочем — плачьте, если грустно. Я вас понимаю.