И пришел слон

Глава 76 Я вас вижу!

Долго и тщательно смотрел Дармидонт в пустоту над танькиным платьем и прозревал в ней нечто такое, что не дано, да, быть может, и не следует видеть человеку. Что-то такое, что, как в рассказе про великого бога Пана, неизбежно сведёт с ума без надежды на выздоровление. Дармидонт, однако, жизнь прожил долгую и настолько безупречную, что сейчас ему уже открывались бездны, и закалённый, пресытившийся ум его не боялся быть попранным. Иными словами, Дармидонт завис наглухо. Хотя казалось бы, всю жизнь в услужении у магов, должен был привыкнуть. Но, справедливости ради, раньше всяческие магические упражнения хозяев не ели его кашу. А тут пустота зачёрпывала ложкой кашу, подносила её к пустоте, после чего каша измельчалась в воздухе и стекала внутрь платья. Этакий дзен-аттракцион.

Мы бы дали многострадальной Акоповой что-нибудь повкуснее, но вилкой орудовать она сама отказалась, да и после суточной голодовки постная гречка, наверное, была самое то. Лучше, чем свиные отбивные. Дармидонт же питался исключительно постной гречкой. Впрочем, на завтрак, кажется, ел овсянку.

Госпожа Акопова, наверное, очень смущалась от такого внимания к своей персоне, но мы её смущения не видели. Со своей стороны, Акопова была слишком хорошо воспитана, чтобы делать замечания чужой прислуге. Поэтому она попыталась изменить ситуацию окольным путём, полагая, что если она скажет хоть что-нибудь, то Дармидонт встрепенётся и уйдёт.

— Татьяна Фёдоровна, я надеюсь, вы не сердитесь…

— На что? — откликнулась Татьяна Фёдоровна, подняв голову от книги, и сделала глоток чая. — На то, что ещё задолго до свадьбы мой будущий супруг начал приводить домой обнажённых девушек?

— Я… Я была одета!

Ну да, была. Одежду ей создали с миру по нотке. У Бориса Карловича в подсобке нашлись ватные штаны, в которых охранники временами выходили покидать снег. Пальто её одиноко висело в гардеробе. Леонид вспомнил, что у него на кафедре в шкафу лежат старые штиблеты, которые он всё собирался и никак не мог собраться выкинуть. Всего этого хватило, чтобы дойти от академии до извозчика и от извозчика до моего дома.

Ну а куда её такую было девать? Психологически Акопова не была готова к объяснениям с сокомнатницами. Ещё грустнее ей было бы заявиться домой, к родителям — они жили в дальнем конце Белодолска, фактически за городом. Других вариантов не было.

— Ещё и требует их одевать, — вздохнула Татьяна.

И ничего я не требовал, а всего лишь вежливо попросил. Ну не заставлять же её голой по дому ходить. Я не спорю, это красиво, однако негигиенично как в буквально-вульгарном, так и в психологическом смысле.

— Вы так говорите, как будто это случилось не в первый раз, — буркнула Акопова.

— За полгода — в третий.

— Вот не надо! — не выдержал я. — Стефания была абсолютно одетой!

— А тапки?

— Что тапки?

— То-то и оно, что тапки.

— Подумаешь… Тапок пожалела.

— Александр Николаевич! — Акопова отложила ложку. — Что вы со мной теперь будете делать?

— Ну и вопросы вы задаёте… Что можно делать с голой одетой девушкой, которую среди ночи приводишь домой… Уложу спать.

— В моей комнате, — ввинтила Танька.

— Слушай…

— В моей постели.

— Ну чего ты скандалишь из-за мелочей?

— Я вовсе даже не скандалю, мне просто интересно, сколь многообещающий и необычный у нас будет брак. С одной стороны — ты, нестандартно мыслящий и совершающий странные поступки, которые абсолютному большинству правильно воспитанных людей кажутся истинным безумием. А с другой стороны — я, прогрессивная, современная и готовая тебя понимать. Между прочим, откуда ты с самого начала знал, что в подвале тебя будет ждать обнажённая девушка?

— Сердце подсказало.

— Саша!

— Обнажённая девушка — это такая вещь, которая всегда может быть…

— Саша!!!

— Да Леонид мне сказал.

— А он откуда знал?

— Ну вот у него и спроси. Я лично полагаю, что он не столько знал, сколько верил и надеялся. И исключительно силой своей веры сотворил текущую ветку реальности.

— Я не об этом спрашивала… Извините, — ворвалась в диалог Акопова.

— А о чём? — Я повернулся к пустоте. — Честно говоря, забыл вопрос… Час не ранний, спать хочется — спасу нет.

— Я спрашивала, что вы планируете предпринять по поводу такого моего состояния? Это можно исправить?

На этот вопрос ответа у меня не было. Отговорился я в том духе, что утро вечера мудренее. На том мы успокоились и разошлись по постелям. В постели я спросил свою грядущую супругу:

— Хотелось бы всё-таки прояснить, нет ли между нами каких-то недопониманий.

— Нет.

— Не хотелось бы прояснять?

— Недопониманий нет. Это-то меня и озадачивает. Я пытаюсь представить, как отреагировала бы любая другая нормальная девушка, и получается, что она бы уже давно устроила истерику и разорвала все связи. Даже понимая всё. Просто когда твой возлюбленный приводит домой неодетую девушку и оставляет её на ночь, надо обязательно как будто бы устраивать истерику… А когда это повторяется в третий раз…

— Стефания была одетой. А Диль — та вообще не девушка. Она фамильяр.

— Ты забываешь Алину.

— Какую А… А! Тьфу, ну это уж вовсе не считается.

— Ты их уже даже всех запомнить не можешь…

— Тань… Я ж молчу, что у тебя енот по дому до сих пор голым бегает.

— Он шерстяной, это иное совсем. И я о том и говорю. Что мне совсем не хочется устраивать истерики, да как будто бы и незачем…

— Так говоришь, как будто бы это плохо.

— Я не знаю. Может быть, и плохо. Знаешь, Саша, я кое-что поняла. В моей жизни не хватает женского архетипа наставницы. Я рано утратила маму, она не успела вложить в меня все необходимые премудрости.

— Та-а-ак…

— Ну что?

— Ты что, уже перешла на Морин Мёрдок с Клариссой Эстес?

— Откуда ты знаешь⁈

— Морин лучше выброси. Не уживёмся.

— Фр…

— Вот тебе и фр. А нужна наставница — иди к Кунгурцевой. Лучше неё, пожалуй, никто не наставит.

— Вот уж к кому я точно не пойду — так это к сопернице! За кого ты меня принимаешь?

— Хм. Ну да, логично. Тогда не знаю.

— И не надо знать. Ты и так про меня очень уж много всего знаешь, мне даже неуютно делается.

— Вот не поверишь: у меня ровно такая же ерунда!

— Мы очень разные, но сходимся в главном. Значит, всё будет хорошо.

Через секунду она уже спала. Я присоединился.

Вопрос «что делать с Акоповой?» к утру отвалился сам собой. Бог знает, что повлияло — может, то, что она, наконец, поела и отоспалась в тепле. Других подвижек как будто бы не было. Но она начала проявляться. Разбудил нас громкий вопль, которого в этом доме звучать вовсе не должно было.

Нет, конечно, здесь вопили и погромче, но женскими голосами. А тут звучал мужской. И он не принадлежал Фёдору Игнатьевичу. Дармидонту наверняка тоже не принадлежал, его бы от такого крика попросту разорвало в клочья. Значит, методом исключения, оставался Ульян. Ну, или случайно забравшийся в дом грабитель.

— Что это⁈ — подпрыгнула Танька, широко раскрыв глаза.

— Жди здесь, — велел я и, накидывая на ходу халат, помчался разбираться.

В начале лестницы увидел чудо чудное и диво дивное. А именно — Диль, которая свернулась калачиком и не могла развернуться. Поначалу мне показалось, что фамильярка страшно ранена, однако быстро стало очевидно, что она хохочет. Смех был такой интенсивности, что не позволял несчастной даже вдохнуть. Она буквально рыдала в судорогах. Хорошо, что дыхание фамильярам не требуется.

Поняв, что от Диль толку не будет, я перепрыгнул её и помчался вниз, в гостиную, где происходило самое интересное, судя по звуковому ряду. Во всяком случае, резко ослабевший, дрожащий голос Ульяна, шепчущий молитвы, доносился именно оттуда.

Я ворвался в гостиную и замер. Картина, представшая моему взору была печальна. Ульян скорчился под ёлкой, которую, видимо, как раз собирался ликвидировать, но вмешалась жизнь. Фёдор Игнатьевич в пижаме и ночном колпаке полулежал в кресле, держась за сердце.

Ну а Акопова стояла недалеко от входа. Когда она ко мне повернулась, я сказал только:

— А, понятно.

Восстановить ход утренних событий было просто. Не потребовалась даже помощь Диль, которая всё видела своими глазами и даже побежала было за мной, чтобы я принял меры и всех спас, но не выдержала и пала в неравной битве с внезапно накатившим весельем.

Ульян, как всегда, рано утром пришёл исполнять свои обязанности. Достал из почтового ящика спам, вошёл с ним в дом, особо не глядя по сторонам. В планах действительно было убрать ёлку и подмести за ней, пока все не проснулись, чтобы к пробуждению уже было чисто и буднично. Ульян бросил взгляд на лестницу, увидел спускающуюся фигуру в пушистом халате, по фигуре методом исключения решил, что видит Татьяну, ляпнул что-то вроде: «Доброе утро, госпожа Соровская» — и вошёл в гостиную. Бросив корреспонденцию на столик, он упёр руки в бока и уставился на ёлку, планируя предстоящее генеральное сражение. Сзади шелестели тапки. Ульяну было неинтересно. Надо будет — позовут, а не надо — так и нечего лезть к хозяевам. Но тут сзади послышался голос. Который, во-первых, хоть и принадлежал девушке, на татьянин не походил совершенно, а во-вторых, произнёс странные — в доступном Ульяну контексте ситуации — слова:

— Я вас вижу!

Ульян повернулся, чтобы разобраться, что он делает не так. Почему-то, что его видят, должно его беспокоить? Не было ли в договоре, который он заключал при трудоустройстве, какой-нибудь строчечки, согласно которой, например, до шести утра его никто видеть в доме не должен?

Ни одного из этих вопросов Ульян задать не успел. Потому что на него смотрели глаза. Так-то у Акоповой были красивые глаза, но в отсутствие век и всего остального лица — сильно на любителя. Ульян любителем не оказался. От глаз к мозгу (да, мозг тоже висел в воздухе) тянулись какие-то кровавые штуки. В пустоте трепыхался язык, помогая родиться словам:

— Я вас вижу! Вижу!

Ульян заорал. Ноги его подкосились, и он упал под ёлку. Там дрожащей рукой вытянул из-за воротника нательный крестик, сжал его и принялся молиться.

Вбежал Фёдор Игнатьевич, который точно так же ничего не знал, как и Ульян, и ему резко поплохело. Вбежал, наконец, и я.

— Я вас вижу, Александр Николаевич! — провозгласила Акопова, выглядящая как победитель кастинга на съёмки перезапуска «Восставшего из ада». — Что вы сделали со мной ночью⁈

— Что ты сделал с моей дочерью? — просипел Фёдор Игнатьевич.

— Отче наш, иже еси на небесех, — вторил ему Ульян.

— Я исцелилась⁈ — воскликнула Акопова.

И бросилась к висящему на стене зеркалу.

— Нет! — заорал я, бросившись ей наперерез.

Не успел.

Акопова увидела себя и заорала истошным голосом, после чего счастливо хлопнулась в обморок.

Я стоял, не зная, куда кидаться в первую очередь, как вдруг послышалось шарканье тапок. Ну, понятно, Дармидонт идёт разбираться в ситуации. Но почему тапок как будто бы шаркает две пары?

Ответ явился незамедлительно. В гостиную вошли Дармидонт и… моя секретарша. Которая, в отличие от меня, не растерялась и моментально принялась за дело. Перекрестила Фёдора Игнатьевича, Ульяна, меня и, помешкав, лежащую на полу Акопову.

— Дармидонт, ну, ты… — Я покачал головой. — Нет, ну, так-то — молодец, конечно.

Итого: ёлку сегодня решили не выбрасывать. Ульян был не в состоянии. Он сидел за обеденным столом и трясущимися руками пил зелёный чай с мелиссой, который заварила ему внезапно Татьяна. Фёдор Игнатьевич составил своему лакею полнейшую компанию.

— Ничего не боюсь, — бубнил извиняющимся тоном Ульян. — Ничего в человечьем мире. Вот случай был — один против десятка хулиганов стоял, никто на помощь не пришёл. У хозяина прежнего каких только мерзостей ни насмотрелся. Но потустороннее — увольте, нет, не могу, не хочу, не до́лжно таким чудовищам под небом человечьим существовать!

— Хорошо, что Акопова вас не слышит, — заметил я. — Впрочем, ей и без вас весело…

Очнувшись, Акопова тряслась и несла ерунду не хуже Ульяна. Мы её на всякий случай к кровати привязали с Танькой, чтобы ничего над собой не учинила. Невидимую Диль я оставил присматривать.

К счастью, визуально Акопова прогрессировала быстро. Когда мы от неё отступились, на лице её уже проявились мимические мышцы.

— Саша, это жуть какая-то, — сказала Танька, выйдя. — Почему так?

— Ну, полагаю, что изменить, скажем так, ДНК она не смогла. В моменте все её клетки стали невидимыми, но человек — это ведь не статика, это скорее процесс… Вот постепенно всё и восстанавливается. Кости, полагаю, станут видимыми в последнюю очередь, может, этот процесс годы займёт…

— Я ничего не поняла.

— Да я тоже. И наверняка безбожно наврал. В общем, она стала налаживаться, скоро сделается прежней.

Теперь, задумчиво глядя на трясущегося Ульяна за столом, я заметил:

— А ведь я говорил в начале нашего знакомства, что тебе потребуется стрессоустойчивость.

— Но не до такой же степени!

— Да то ли ещё будет. Впрочем, ладно, мне самому на миг поплохело, когда увидел. Теперь вот в аудитории буду смотреть на Акопову — и содрогаться. Бесконечно мудрая девушка, что в общежитие ночевать не пошла. Кстати говоря, Ульян, ты с нами поедешь или останешься?

— Куда? — посмотрел на меня диким взглядом Ульян.

— Ну, мы с Татьяной, по всей вероятности, этим летом заключим брак, после чего подумываем съехать и начать вить собственное гнездо. Ты можешь либо с нами, либо с Фёдором Игнатьевичем остаться. Мне показалось нелишним спросить твоего мнения.

— С Фёдором Игнатьевичем! — Ульян не думал ни секунды. — Я — уж простите! — лучше со степенным человеком, который таких страстей в своём доме держать не станет!

— Охотно понимаю и принимаю твоё решение.

А также поздравляю с окончательным прохождением проверки. Ну, всё же был у меня червячок сомнения, не заслан ли Ульян ко мне Феликсом Архиповичем.

— Вы собираетесь съехать? — слабым голосом спросил Фёдор Игнатьевич.

— Мы… планировали об этом как-то иначе сказать, — пробухтела Танька, сверкнув на меня глазами.

Ну да, планировали… Но уже что вырвалось то вырвалось, назад не отыграешь.

— Думаю, мы часто будем ходить друг к другу в гости, — попытался я как-то сгладить ситуацию.

Получилось не очень. Уголки губ Фёдора Игнатьевича опустились, воссоздав хорошо мне знакомый грустный смайлик.

— Что ж… Разумно, полагаю. Действительно, вы — молоды, вам захочется завести свои порядки… Почему-то я не думал об этом, хотя, если разобраться, чего ещё было ждать — когда отдаёшь замуж дочь…

Мне почему-то показалось, что Фёдор Игнатьевич в последний миг поймал себя за язык, не дав ему сказать: «Вот лучше бы, Татьяна, ты за Серебрякова замуж вышла, тогда Александр Николаевич со мной бы остался».

— Пора собираться на службу, — сказал вместо этого Фёдор Игнатьевич и поднялся из-за стола. — Вам, Александр Николаевич, кстати говоря, тоже. И потрудитесь обеспечить своей секретарше явку вовремя!

В общем, господин ректор на глазах приобрёл свой классический деловой вид.

— Я не потерплю бардака на своей подотчётной территории! — громыхал он, уже окончательно войдя во вкус.

— И это говорит человек, у которого в доме на втором этаже лежит привязанная к кровати студентка, — покачал я головой.

Танька что есть силы пнула меня в голень.

Вообще, она на меня, наконец, надулась — за то, что огорошил вот так вот её отца. В академию мы с ней шли вместе, но не разговаривали. Так же молча и расстались. Я повздыхал, стоя внизу, у турникета, и решил, что косяк действительно есть. А значит, надо его как-то заглаживать. Решил для начала пойти по простому пути. То есть, в библиотеку. Всё равно занятий у меня конкретно сегодня нет.

Войдя, я поздоровался с копошащимся за конторкой Порфирием, прошёл в запретную секцию, там достал один из нечитанных романов и, пробежав взглядом аннотацию, удовлетворённо кивнул. Сел на диванчик, зачитался, параллельно гоняя внутри черепушки мысли. Полчаса спустя на работу пожаловала самое хозяйка вот этого вот всего. Тогда я закрыл книгу, встал и, подойдя к ней, сказал после обязательного приветствия:

— Янина Лобзиковна, не буду ходить вокруг да около, вопрос простой: вы замужем? А хотели бы?