И пришел слон

Глава 80 Выход ректора

— Проезжал намедни мимо Бекетовых. Очень красиво.

— Да-да-да, я как раз хотел с вами говорить! — Аляльев тщательно растёр ладони, будто собирался сделать мне массаж. В действительности же он всего лишь нацелился на шницель, только что принесённый официантом. Мы встретились в клубе, и Аляльев моментально заявил, что ужин за его счёт. Кто я такой, чтобы спорить с уверенным в собственной правоте человеком! Никто. Вот я и не спорил.

— Провели уже сеть?

— Сеть?..

— Ну, эту… От источника.

— Магическую линию? Нет ещё, ведём, полагаю, к апрелю уже приступим к освещению города. А Бекетовы и некоторые другие господа пока существуют за счёт амулетов-накопителей. Терпят определённые неудобства, но зато имеют красоту.

— Как человек, который тоже любит иметь красоту, прекрасно их понимаю. К сожалению, это действительно всегда сопряжено с некоторыми неудобствами. Но как говорит мой друг и коллега Леонид, человек рождён, чтобы преодолевать препятствия. И лучше бы нам учиться получать от сего процесса удовольствие, потому что в ином случае нам останутся одни лишь страдания, коих не перевесить получаемым удовольствиям.

— Будда Гаутама, который Сидхартха, вовсе выводил все страдания от желания получать удовольствия. И видел высшей целью полный отказ от так называемого эго.

— Ого, да вы разбираетесь?

— Во время учёбы в академии брал курс по истории религий. Очень интересовался по молодости лет. Правду сказать, при ближайшем знакомстве буддизм меня не впечатлил. Отказ от эго — ради чего? Ради эфемерной и необъяснимой нирваны, о которой доподлинно известно лишь то, что в ней неописуемо хорошо? Что это, как не ещё одно удовольствие, в таком случае? И почему наша жизнь обязательно должна восприниматься как страдание? Зная меру в удовольствиях, можно иметь вполне себе хорошие моменты и достойно жить. И к чему разрывать цепь перерождений? Как будто пустая Земля без единой живой клеточки — это предел мечтаний буддистов. Но — оставим абстрактные дискуссии, по крайней мере, пока не покончим с конкретикой. Разумеется, я уже должен вам денег.

— Ну, раз вы настаиваете…

— И сумма вас удивит.

— Да бросьте. Я всего лишь скромный учитель магии мельчайших частиц. Мне ли удивляться мелочам…

Аляльев как-то странно на меня посмотрел, отложил приборы и достал из внутреннего кармана пиджака бумажку. Когда он её развернул, бумажка оказалась банковским чеком на моё имя. Я посмотрел на сумму. Вскинул брови.

— Вы уверены, что не закралась какая-то ошибка?

— Уверен-уверен. Как-никак, мы устанавливаем людям не что-нибудь, а алмазы.

— Ну, они такие себе. Любой специалист забракует, полагаю.

— Стоимость алмаза, господин Соровский, это самая огромная в мире фикция. Зачем нужен алмаз? Какая в нём польза? Ни зачем он не нужен, и никакой в нём пользы нет. Просто бриллианты кажутся некоторым людям красивыми, и эти люди достаточно убедительны, чтобы заставить весь остальной мир верить в то, что цена чем-то оправдана. Приблизительно та же история с золотом. Вообразите, если вдруг человечество решит, что ему надоели алмазы и золото, и начнёт поклоняться, скажем, гальке и меди. Раз! — и все те, кто хранил свои богатства в драгоценностях, оказываются нищими. Или, к примеру, вы попадаете на необитаемый остров. Что лучше — полный сундук драгоценностей или хороший нож и коробок спичек? Такие мысли хорошо отрезвляют, но я опять ударился в метафизику. Богатый человек, особенно богатый не в первом поколении, это человек, готовый платить большие деньги за то, что мир считает ценным. Вы, полагаю, не были ни разу в наших распределителях?

— Нет, мы вроде бы уже касались этого…

— Если бы заглянули, то знали бы, что есть два варианта заполнения амулетов и браслетов. Быстро и дёшево или долго и дорого. А всё дело в том, что когда мой отец начинал, у него имелся один главный конкурент, который ломил несусветную цену, но при этом умудрялся не терять клиентуру. У нас было дешевле, у нас была точно такая же услуга, но его клиентура сохраняла поразительную верность. Почему? Потому что эти люди были настроены за большие деньги получать самое лучшее. В их картину мира не укладывалось то, что они могу получить ровно то же самое за цену в десять раз ниже. Да они, собственно говоря, и не видели разницы. Им не было нужды экономить средства, вопросы выживания касались лишь их далёких предков в те прекрасные времена, когда волосяной покров заменял человеку одежды. И мой отец придумал сделать отдельную услугу для по-настоящему богатых клиентов. Через три года конкурент превратился в пыль.

— Кажется, вижу, к чему вы клоните. Вы выкатили за светильники чудовищный ценник, сказав, что по всему городу будет гореть нечто совсем другое, гораздо хуже?

— Именно так, Александр Николаевич, именно так. Я даже затрудняюсь называть это обманом. Сообщи я им цену, по которой светильники будут доставаться всем остальным, в том числе городской администрации — и они просто скривили бы носы. «Фи, какая-то вульгарная новомодная придумка. Вы посмотрите, какие у нас старинные канделябры из чистого золота! Да разве эти магические финтифлюшки могут с ними соперничать? Разве можно сравнить тёплый и мягкий свет живого огня с этим мёртвым свечением⁈» — вот что они бы сказали. Магическое освещение попало бы к ним в последнюю очередь. И, боюсь, даже не в этом поколении. Известное дело: хочешь накормить ребёнка цветной капустой — скажи, что ему ни в коем случае нельзя есть цветную капусту. Хочешь продать что-то богачу — скажи, что оно стоит бешеных денег, и что его сосед уже приобрёл десять штук. В следующий миг он купит сотню.

Я взял чек, посмотрел на него внимательно.

— А мы с Татьяной как раз думали дом купить…

— Так покупайте! Вот, считайте это моим свадебным подарком. Не воспринимайте серьёзно, конечно, какой же это подарок, когда это ваша законная доля. Так будет не всегда. Скоро суммы уменьшатся. Когда станем освещать город, светильники будут уходить несоизмеримо дешевле. То, что сейчас — это сливки, всего лишь. Сняли — и забыли. Скоро останется тоненький ручеёк ежемесячных взносов, но даже этот ручеёк вполне сумеет обеспечить наши с вами жизненные потребности.

Вот теперь, сидя за столиком в клубе, я понимал всякого рода нефтяных магнатов. Странное ощущение. Как будто бы где-то что-то скребёт, подобное чувству вины… А, нет, показалось.

— Нечего сказать, удачно заглянул в клуб! — Я спрятал чек во внутренний карман своего пиджака. — Мне нравится наше с вами предприятие, господин Аляльев! Оно лихорадочно, но прекрасно. Также благодарен за краткий экскурс в концепцию буддизма, снабжённый внятным критическим комментарием. Но вот что меня интересует сейчас превыше всего…

— Я весь внимание и готов удовлетворить ваше любопытство.

— А что вы думаете насчёт даосизма?

— Если очень коротко: небезынтересно, однако…

Тут у меня в кармане пиджака назойливо зажужжало.

— Прошу извинить…

Я сунул руку в карман, достал плоскую дощечку с половину ладони величиной, и коснулся её пальцем. Дощечка перестала вибрировать.

— Ох… — расстроился Аляльев. — Вас, полагаю, грабят? Мне такие амулеты известны — сигнализирующие. Нужно известить полицию, ну и я к вашим услугам…

— Нет-нет, это ничего, не волнуйтесь, однако мне пора бежать. Спасибо за ужин, за беседу, за всё… Кстати, насчёт Степана: он на этой неделе гораздо здоровее выглядит, мне показалось.

— Рад, что вы заметили. Мы с ним на выходных ходили на изюбря.

— Даже боюсь спрашивать, что это такое…

— Не берите в голову, бегите, раз торопитесь. И спасибо вам за внимание к Стёпке!

Последнее предложение Аляльев уже прокричал мне в спину. Я лишь махнул рукой.

День сегодня был трудный, долгий и всё никак не кончался. Оставалось самое интересное.

Уже с самого утра я затеял творить доброту. Заглянул к Диане Алексеевне и забрал у неё кипу залитых клеем листов — её диссертацию. Потом проводил до аудитории. Из приёмной мы выходили под сверлящим взглядом Арины Нафанаиловны.

— А теперь, вообразите, она меня совершенно игнорирует, — пожаловалась Диана Алексеевна. — Что у меня есть секретарша, что у меня её нет. Детский сад какой-то.

— Всё будет хорошо, не переживайте. Готовы?

— Готова… Но неужели они настолько глупы…

— Уверен, что да. Но всегда могу обмануться. Тогда придумаем что-нибудь поумнее.

— Доверюсь вам, что ещё остаётся.

— Как там Акопова?

— Гораздо лучше, полагаю, завтра придёт на занятия. У девочки действительно просто всё накопилось… И, полагаю, этот эпизод с невидимостью мог оказать влияние на голову.

— Запросто мог. Мы понятия не имеем, что с ней произошло. Одно то, что она полагала себя умершей, уже, мягко скажем, странненько, как я теперь понимаю…

— Действительно. Но это проходит. Я пока уговариваю её выехать из общежития и остановиться у меня. Мне всё равно безумно скучно и даже страшно жить одной, а ей в комнате с этими тремя гарпиями — полагаю, вовсе невозможно. Надеюсь, она согласится.

— Дай бог, дай бог…

— А зачем вам моя диссертация?

— Загляните после занятия.

Я прошёл к себе на кафедру, сообразил чашку кофе, вкусил от шоколадного фонтана и принялся за работу.

Отделить молекулы клея от молекул бумаги — задача, простая технически, но какая же занудная! Явиться перед Дианой Алексеевной спасителем на белом коне у меня не получилось. Когда она пришла после занятия, я отдал ей только десяток чистых листов. Но впечатление произвёл.

— Это чудо!

— Всего лишь магия. Моя профильная магия. Пожалуй, возьму остальное с собой, поколдую дома. До конца недели управлюсь. А потом — приходите к нам пообедать или поужинать.

— Я с удовольствием загляну. Мне у вас дома понравилось.

— Вот как? А Фёдор Игнатьевич всё волнуется, что произвёл смешанное впечатление.

— Я росла в большой семье, привыкла, что дома всегда много людей, у каждого свой характер, свои дела и интересы. Сейчас с трудом переношу одинокую жизнь.

— Понимаю… Фёдор Игнатьевич тоже скоро останется один. Мы с Татьяной будем отделяться. Беспокоимся за него.

Диана Алексеевна издала тот вид задумчивого молчания, который обычно присущ человеку, начавшему резко и глубоко думать в совершенно новом для себя направлении.

Фёдор Игнатьевич заглянул к ней на большой перемене с огромной книгой в руках. Кивнул с суровым видом Арине Нафанаиловне, вошёл в кабинет, никого там не обнаружил и вышел, но уже без книги.

— Соблаговолите передать госпоже заместителю декана, что я у неё был и принёс трактат, о котором она просила, — приказал Фёдор Игнатьевич секретарше. — Особо подчеркните, что книга эта чрезвычайно редкая и ценная, может быть, вовсе единственный экземпляр остался. Отвечает головой.

— Всё поняла, всё передам, Фёдор Игнатьевич, — закивала Арина Нафанаиловна.

А как только он ушёл, тут же помчалась в кабинет к Старцеву, где долго с ним шушукалась. Об этом мне, разумеется, доложила Диль, которая невидимкой шпионила за нашими незадачливыми жертвами.

— Значит, клюнули, — кивнул я. — Будем ждать.

Ждать пришлось долго. В течение дня ничего не произошло, и по окончании ничего не случилось. Чтобы не привлекать внимания, я ушёл, но домой не отправился — отправился в клуб, который был существенно ближе к академии. Там получил массу удовольствия от общения с Аляльевым-старшим, когда, наконец, сигнализация у меня в кармане сработала. Через пятнадцать минут я уже подбегал к кабинету Фёдора Игнатьевича, предвкушая сладостную картину победы над врагом. И реальность меня не разочаровала.

Дверь в кабинет Дианы Алексеевны была открыта настежь. Открыта была и книга, лежащая у неё на столе. А перед столом, спина к спине, сидели герои сегодняшнего вечера — чета Старцевых.

— Господин Соровский! — воскликнул Старцев. — Как хорошо, что вы пришли. С нами что-то произошло…

— С вами произошла психокинетическая магия, — сказал я. — Прошу извинить, но так уж вышло, что других магических способов обездвижить вандала нет. Есть, конечно, стихийная магия, но, увы и ах, вы сами стихийники, и от какой-нибудь каменной связки быстро бы избавились. Поэтому пришлось просить заговорить книгу декана психокинетической магии.

— Вандала⁈ — привзвизгнула, наливаясь багрянцем, Арина Нафанаиловна. — Вы соображаете, что говорите⁈ Перед вами — декан факультета, на минуточку, вы что тут устроили⁈

Декан факультета психокинетической магии вошёл в кабинет, я посторонился, пропуская его. Пожилой мужчина, чуть сгорбленный, но с острым внимательным взглядом, подошёл к столу.

— Ну что ж, Александр Николаевич, вы были совершенно правы. С вашей стороны было благоразумно уточнить о небольшой отстрочке. Они успели вылить клей на страницы. Жаль, с другой стороны, труд, похоже, и вправду весьма редкий, такую вещь загубили…

— Не стоит беспокойства, Наум Валерьевич. — В кабинет вошла Анна Савельевна Кунгурцева. — Это всего лишь иллюзионная магия, сама книга — барахло из библиотеки.

На глазах у Наума Валерьевича книга видоизменилась, уменьшилась в размерах. Он поддел переплёт ногтем, захлопнул хлюпнувшую клеем книгу и прочитал надпись на обложке:

— В… Василий Криптонов, «Первые искры». Что это за околесица?

— Продукт буквосодержащий из другого мира, — пояснил я. — Литературной ценности не представляет, скорее даже наоборот. Думаю, любой мир сказал бы спасибо чете Старцевых за их героический поступок, будь он продиктован добрыми намерениями. Однако — увы, справедливость нам только снится. И они теперь хорошо если отделаются увольнением. Ну вот и всё, Диана Алексеевна. Как я и говорил, подлые люди глубокомыслием не отличаются.

Диана Алексеевна вошла в свой кабинет и уставилась на пойманных вандалов. Старцев молчал, глядя себе в район паха. Что он там прозревал — мы того не знали, да и знать бы не хотели. Очень нам интересен пах Старцева! А вот Арина Нафанаиловна так быстро сдаваться не собиралась.

— С ума посходили⁈ Что вы тут такое устроили⁈ Что за бунт⁈ А где хоть какие-нибудь доказательства⁈ Я вообще зашла цветы полить!

— Клеем? — удивился Наум Валерьевич.

— Нет у меня никаких цветов, не терплю растений, я аллергик, — фыркнула Диана Алексеевна. — В вашем положении было бы куда благороднее хотя бы признать вину! Я уж не говорю о раскаянии. Взрослые люди, а ведёте себя как озлобленные на весь мир подростки.

— ДА Я НА ВАС ЖАЛОБУ ПОДАМ! — заорала Арина Нафанаиловна, обильно плюясь и выпучивая глаза. — СОВСЕМ ОБЕЗУМЕЛА, ДЕВКА⁈ НА КОГО РУКУ ПОДНЯЛА! ПРОТИВ КОГО ТЯВКАТЬ ВЗЯЛАСЬ! ЗАВТРА ЖЕ УТРОМ ДОКЛАДНАЯ НА СТОЛ ФЁДОРУ ИГНАТЬЕВИЧУ ЛЯЖЕТ, ВЫЛЕТИШЬ ОТСЮДА С ТАКИМИ РЕКОМЕНДАЦИЯМИ, ЧТО ДАЖЕ ДВОРНИЧИХОЙ НЕ ВОЗЬМУТ!

— А вот, кстати, и он, Фёдор Игнатьевич, — заметил я. — Можете ему прямо сейчас сразу всё и выложить, как есть. Здравствуйте, Фёдор Игнатьевич, мы, как видите, всё закончили. Пойманы с поличным, при уйме свидетелей. Образцово-показательно, я бы сказал.

Фёдор Игнатьевич вошёл в кабинет. Посмотрел на притихшую Арину Нафанаиловну, на молчащего Старцева. Окинул взглядом всех остальных. С каменным выражением лица кивнул каким-то своим мыслям. И сказал:

— Наум Валерьевич, удалите ваше заклинание.

— Слушаюсь, разумеется. Ну вот, господа вандалы свободны. Но, полагаю, это — ха-ха! — не надолго.

— Я объявляю вам строгий выговор, — продолжал Фёдор Игнатьевич. — И, пожалуйста, имейте в виду, что за незаконное лишение человека свободы передвижения вы могли получить тюремный срок.

— П… простите⁈ — изумился Наум Валерьевич.

— Нет, не прощу. Доказательства у меня будут всегда, не сомневайтесь. С этой минуты когда я говорю «але-оп», вы делаете сальто назад, а когда я щёлкну пальцами — начинаете слизывать грязь с моих туфель. Диана Алексеевна — вы уволены за участие в этом шалмане, и, будьте уверены, рекомендации у вас будут соответствующие; свои надежды на Москву можете оставить, повезёт, если устроитесь в сельскую школу. Анна Савельевна — всё то же самое. Александр Николаевич — такая же история. Я не хочу вас видеть больше ни в своей академии, ни в своём доме. О моей дочери также забудьте, больше вы её не увидите. За сим — всё. Всех, кроме Старцевых, прошу выметаться отсюда прочь. Вон!