И пришел слон

Глава 72 Настольная игра

Иннокентий Смирнов, более известный как Кеша, замечательно провёл вечер в бильярдной. Общался с интересными людьми, которые гоняли шары. Сам гонял шары, нежно и трепетно держа в руках твёрдый кий, водя им туда-сюда и испытывая от этого какие-то невероятные ощущения. Я не осуждаю. Я человек простой, толерантный. Нравится человеку — пусть себе тешится, главное, чтобы другим не мешал жить так, как им хочется.

А вот Кеша помешал. Мне. И неоднократно. Всему своё время. Время жить и время умирать. Время разбрасывать камни и время собирать камни. Время писать дурацкие статейки и время получать за это по заднице.

Кеша не подозревал, что его время уже пришло. Он, весело насвистывая, шагал по свежевыпавшему снегу знакомым маршрутом. У хлебной лавки направо, один квартал, налево, после зелёного забора — снова налево и — вот он, дом, в котором он уже неделю как снимает квартиру. Что может быть проще?

— Ох, господи, какая я неуклюжая! — послышался голос, исполненный боли и мучения.

Кеша, будучи человеком незлым, а к тому же молодым и любвеобильным хотя бы в мечтах, остановился. Он среагировал не только на подразумевавшуюся интонацией просьбу о помощи, но и на те нотки, что сообщали о юности и женственности попавшего в беду создания.

Повернув голову, Кеша увидел всё, о чём только может мечтать начинающий герой своего собственного романа. Одинокую беззащитную девушку, лежащую на противоположном тротуаре.

— Что случилось? — подбежал к ней Кеша, нарушая правила дорожного движения. — Сударыня, позвольте, я окажу вам какую-никакую помощь!

— Ах, да как же вы мне поможете… — Всхлип. — Всё, всё пропало. Я, кажется, сломала ногу. Такая страшная боль…

— Эх… В переломах я не разбираюсь. Но могу за доктором сбегать, тут, недалеко живёт.

— Сделайте одолжение, умоляю вас. Мне очень, очень больно… И холодно. Уже не чувствую ногу.

— Кгхм… Впрочем, не так уж и близко он живёт. Вы, пожалуй, замёрзнете здесь. Ещё и наметает… Нет, давайте-ка вот что. Давайте, я вас к себе домой отведу. Только не подумайте чего такого! Я — человек исключительной порядочности. Сугубо чтобы вы не замёрзли…

— Я… Я бы не посмела согласиться в другой ситуации, но сейчас… Ах, мне кажется, я теряю сознание.

— Ни слова больше. Идёмте!

Кеша поднял девушку, поставил её на тротуар. Девушка вскрикнула.

— На спину мне, на спину, пожалуйста… Вот так. Обхватите за шею! Вы буквально невесомая.

— Держу.

— Хорошо, крепко держите. Можно чуть полегче, мне дышать тяжело.

— Как скажете, господин Смирнов.

— Тут буквально пара шагов…

Шагов вышло немного больше — десятка четыре. Но Кеша всегда так округлял невпопад, ибо был гуманитарием, точные науки его не интересовали.

— Какие у вас волосы необычные.

— Спасибо.

— Не сочтите за дерзость, просто любопытно: чем вы их красите?

— Ничем. Это мой натуральный цвет.

— Ну, что вы такое говорите… Разве бывают от природы фиолетовые волосы? Вот, мой дом, сейчас, дверку откроем… Во-о-от, тут второй этаж всего.

— От природы? Не знаю, я не имею к природе особого отношения, господин Смирнов.

— Все мы — дети природы, сударыня, хе-хе… Кстати, я разве успел представиться? Голова дырявая… Всё забываю. А как зовут вас?

— Дилемма Эдуардовна.

— Необычно. А по фамилии?

— Хм… Фамильяровна.

— Шутите… А впрочем, понимаю. Нельзя же так вот просто всё выложить первому встречному. Сейчас дверь отопру…

— Я вам подсвечу, а то тут темно.

— Кто здесь⁈

— Всего лишь я, Александр Николаевич Соровский. Сижу на ступеньках и дожидаюсь вашего появляения уже час.

— Вы… Как… Прошу прощения, но сейчас давайте оставим! Есть заботы поважнее — у этой дамы сломана нога.

— У этой дамы, Кеша, всё хорошо с ногой. А вот вашу тоненькую шейку она может и сломать неосторожным движением рук.

— Зря ты так, хозяин. Я осторожно сломаю.

— Прости, Диль, прости. Заговариваюсь. Итак, Кеша, отпирайте дверь. У нас с вами впереди долгий и очень продуктивный разговор. Мне прямо не терпится начать.

Диль спрыгнула с его спины. Кеша задрожал и всхлипнул. Бежать ему было некуда. Путь наверх преграждал я, с фаерболлом в руке, похожий на античное божество во гневе (наверное). Путь назад загораживала Диль.

— Как вы меня нашли? — проскулил Кеша.

В ответ я громко и страшно расхохотался. Потом сказал:

— Открывай.

Как мы нашли Кешу? Очень просто. Муторно, конечно, однако процесс мне очень понравился, увлекательный, как настольная игра, к которой даже Таня с удовольствием подключилась. Кстати, аналогия ей и принадлежала.

— Здорово как! — заявила она, лёжа на полу над вычерченной Диль картой и болтая ногами. — А когда мы поженимся, мы ведь сможем так же, вместе, во что-нибудь играть?

— С Диль? — уточнил я.

— Ну, конечно. Втроём веселее.

— Полагаю, можно устроить. Мне, правду сказать, больше всего «Клуэдо» нравилась. Не знаю, есть ли у вас что-то подобное. Если нет — можно самим сделать, там правила нехитрые.

— Татьяна может её украсть, — напомнила Диль.

— М! — поморщилась Татьяна. — Я книжки беру только библиотечные. Знаю, это плохое оправдание, но есть границы, которые я не переступлю никогда! Бросай, Саша. Давайте вот этот проверим: Квадрат четыре-четыре-семь-бэ!

— Торрель, жилище Кеши находится в квадрате четыре-четыре-семь-бэ?

— Ganz, — проговорила Диль результат броска.

— Значит, вот ты где, солнце моё ясное… Ну, здесь всего четыре дома, угадаем, в каком — и дело в шляпе. Кто хочет попробовать? Диль?

Диль заколебалась. Я так её понял, что никаких особых эмоций игра у неё не вызывала, однако ей очень хотелось причинить мне удовольствие. Поэтому она, взвесив всё, сказала:

— Да, вот этот.

— Хорошо, обозначим его «дэ один». Торрель, Кеша живёт в доме дэ один квадрата четыре-четыре-семь-бэ?

— Nichts, — вздохнула Диль, мастерски изобразив разочарование.

— Саш, теперь твоя очередь.

— Торрель, в доме дэ два квадрата четыре-четыре-семь-бэ Кеша живёт?

— Я думаю, нужно ввести очки. Например, если игрок идёт сразу не от больших квадратов, а пытается угадать маленький, второго или третьего порядка или даже конкретный дом, то он в случае удачи получает в два или три раза больше очков. А если промахивается — то теряет очки.

— А что с этими очками делать? Твой ход, я облажался, один вариант из двух.

— Вот этот. Что с очками… Ну, на них можно покупать всякие полезные предметы.

— Какие? Палку, чтобы лупить Кешу?

— Ну да, например. Или ещё что-нибудь. Можно правил много напридумывать! Только торрель нужен будет обычный, не магический.

— Да понятное дело, что каждый вечер мы Кешу лупить не будем на полном серьёзе. Поздравляю, Татьяна, ты победительница!

— Ура-а-а-а! Ладно, пойду теорию высшей огненной магии повторю. Зубодробительнейшая вещь!

— Давай, удачи. Диль, значит, план такой…

Кеша очень хорошо прятался. Он врал, менял квартиры, представлялся хозяевам фальшивым именем, его адреса не знал даже работодатель. Но чтобы сбить со следа меня, нужно было менять квартиры как минимум дважды каждый день, и то это бы не гарантировало ничего. Я, когда надо, на подъём-то лёгкий. Особенно когда в списке дел на день — всего одно дело, и то — приятное.

Сложно упрекнуть Кешу в том, что он не заподозрил во мне мага Ананке. Будь он всё-таки главным героем романа, его бы читатели обязательно обозвали тупым. Увы, не у всех складывается с главным героизмом. В этой истории я, кажется, уже застолбил место. Мне не очень его хотелось, я бы вполне удовлетворился и вторым-третьим составом. Однако сначала магические рояли, потом — социальные связи, и, наконец, Татьяна Соровская, ярче которой вокруг никого не наблюдается. Ну, выбора не было, пришлось сделаться главным героем.

Всего этого я Кеше объяснять, разумеется, не стал. Меньше знает — крепче спит. Да и не повредит ему толика загадочности. Неизвестность пугает, а Кеше бояться надо. Просто жизненно необходимо ему бояться.

Мы вошли в двухкомнатную квартирку, у которой было всего лишь одно достоинство: она была чистой. Мебель вся сплошь старая, просиженная и покосившаяся. У шкафа одна дверца вовсе висела как попало. А когда дрожащий Кеша сел в кресло, у кресла подломилась ножка.

— Вот чего не понимаю, Кеша. Зачем? Ладно бы ты с этого всего деньги лопатой грёб. Гнусно, конечно, однако понятно. Но тут…

— А вы полагаете, это так просто? — аж привзвизгнул Кеша. — Полагаете, легко? Конечно, легко судить обо всём сверху! Вам не нужно зарабатывать себе на кусок хлеба!

— Тебе хлеба не хватает? Вон, иди в дворники, я уже предлагал, помнится.

— Я репортёр! Я с детства мечтал об этой работе!

— Мечтал вот такую чушь печатать?

— Ну, разумеется, нет… Не берут ведь ничего другого. Я внештатник. А там очередь из желающих вона какая! Конца отсюда не видать. И берут охотно только тех, кто чего-нибудь жареное, солёненькое преподнесёт. А не просто «удои в губернии повысились». Про удои — там есть кому писать. А нам-то, нам что делать⁈ Простым-то людям⁈

— Ну ты можешь хотя бы не обо мне это всё писать⁈

— А мне больше не о ком! Мне главный редактор так и сказал: Соровский, говорит, твоя тема. Пиши только про него, всё возьмём. И платит втрое против прежнего.

— И вся эта надбавка у тебя на переезды уходит.

— Даже больше уходит…

— Несчастное ты существо, Кеша. Убогое даже, в каком-то смысле… Ничего, что я на ты?

— Да чего уж…

— Вот мягкий я человек по натуре, ничего не могу с собой поделать. Смотрю на человека — и человека в нём вижу. А человек — это, понимаешь ли, такая вещь…

Я не договорил, потому как глубоко задумался над какой-то исключительно абстрактной философией, а когда раздуплился, Кеша смотрел на меня так, будто прошло минут десять.

— Давно ты в этом деле?

— В каком? В газетном? Пф! Да… Да я… Да я, знаете ли, начинал ещё мальчишкой! Подай-принеси. Не слишком далеко ушёл, правда…

— Угу, вижу. В структуре разбираешься?

— Да я ж там всё от редколлегии до типографии знаю! Ладно типография — знаю, как газеты по адресам разносят. Всё знаю, вся жизнь там прошла.

— Не прошла ещё. Значит, вот как мы с тобой, Кеша, будем жить дальше. Ты больше про меня не пишешь ничего. Вообще. А я поинтересуюсь насчёт финансирования.

— Какого финансирования?

— Какого надо — такого и финансирования. Месячишко протянешь без своих пасквилей? Если сделать скидку на то, что переезжать больше не надо.

Почему-то именно в этот самый момент дверь шкафа решила совершенно отвалиться и сделала это с отчаянным грохотом, от которого, казалось, даже пол вздрогнул. Мы с Кешой одновременно посмотрели туда, оценили ничтожный масштаб повреждений и вновь встретились взглядами.

— Ну… Месячишко… Ежели не играть.

— Не играй, Кеша.

— Не пить…

— Пить вообще вредно, от этого здоровье портится и в голове всякая дурь.

— Не курить…

— Ты ещё и куришь? Ох, ну и молодёжь пошла… Лишь бы в рот чего-нибудь вставить, да посасывать с важным видом. Не кури, Кеша. Гуляй, воздухом дыши.

— Ну, протяну, наверное. Так, а потом как же?

— А потом, если сдюжишь, начнётся в твоей жизни светлая полоса… За сим — откланиваюсь.

— Александр Николаевич!

— Да, Дилемма Эдуардовна?

— Я просто напоминаю, что у вас в списке дел значится: «Отлупить Кешу».

— Я помню. Вычеркни это и добавь следующее: «Творить добро».

— Записала…

— И не надо делать такое разочарованное лицо. Всё, уходим. До новых встреч, Иннокентий.

Стефания проснулась спустя сутки глухого отруба в комнате Таньки. К ней временами заходила хозяйка помещения и откровенно щупала пульс. Пульс был ровный, хороший, да и сопела Стефания вполне себе адекватно.

Поскольку жила она в общежитии, никто её не потерял, и мы не стали беспокоить её родителей всякой ерундой. Проспала Стефания и нашу увлекательную настолку, и как мы с Диль ходили лупить Кешу, но не отлупили. И ужин.

Только после ужина, когда мы с Танькой привычно обитали в библиотеке, читая каждый о своём, она внезапно нарисовалась в дверном проёме.

— З… здравствуйте. А что я здесь делаю? — пролепетал растрёпанный одуванчик.

— О господи, она живая! — подпрыгнула Танька. — То есть… Я хотела… Не берите в голову, Стефания Порфирьевна, садитесь.

— Я… Да.

— Вы что-нибудь помните? — подключился к разговору я.

— Ох-хо… — Стефания, сидя в кресле, обхватила лицо ладонями. — Такой сумбур… Мы лечили кого-то жидкого?

— Да. И вылечили. Вашими стараниями. Тань.

— Что?

— Ну…

— Что — «ну»?

— Ну, Тань…

— Ой, тьфу, да что ж это в самом деле!

Танька быстрыми злыми шагами вышла из библиотеки. Стефания проводила её задумчивым взглядом.

— Мне кажется, я, как менталист, сделалась сильнее. Мне кажется, я основной экзамен теперь на раз-два-три сдам. Я ощущаю себя всемогущим божеством! Но очень усталым. Нет, нехорошо это — равнять себя с божеством.

— Вы, наверное, голодны? — предположил я.

— Н-не знаю. Наверное. Пить хочется!

— Пить — это я сейчас принесу. Насчёт ужина посмотрю тоже.

— Не стоит беспокойства, я пойду в общежитие…

— Сейчас первый час ночи.

— Сколько⁈ Я проспала, должно быть, час…

— Эм… Вы сутки проспали.

— Ой… Ой-ой…

Тут вошла Танька и не то бросила, не то положила к ногам Стефании тапочки.

— Спасибо…

— Обуйте, прошу.

— Да…

— Стефания Порфирьевна, это очень важно, я вас прошу, обуйте тапки.

— Ох… Ну, хорошо, вот, надела.

— Прекрасно, а теперь идёмте, я накормлю вас ужином, вы не можете быть не голодны.

Стефания долго стеснялась, но мы её убедили, что коль скоро она уже проспала сутки в спальне Татьяны, то от ещё одной ночи никто не расстроится. Впрочем, закономерно спать Стефания уже не могла. Она погуляла по дому, осматриваясь, потом пришла к нам в библиотеку. Читать при постороннем человеке, не заинтересованном в таком виде досуга, было неудобно. Танька предложила сочинить настолку. Мы взяли карандаши, бумагу и, устроившись на полу, до утра разрабатывали правила и делали список инвентаря.

— Очень интересно выходит! — сказала, прощаясь, Стефания. — А почему «Отлупить Кешу»? Это собирательный образ такой?

— Очень собирательный, — кивнул я. — Надеюсь, соберём — и получится образ.

— Александр Николаевич, я немного привыкла к вашему юмору, но всё же он меня ставит в тупик. Я пойду, спасибо вам большое за приют…

— Может быть, уже позавтракаете?

— Ну… Можно и позавтракать.

После завтрака, дико смутившись от присутствия за столом целого ректора, о котором Стефания как-то не подумала до сих пор, она уже категорически засобиралась. Одевшись и попрощавшись со всеми, открыла дверь и ойкнула.

— Это же вы! Вы — Жидкий!

— Я… Жидкий, — промямлил настырный прокурор. — Не имею чести.

— Это я, я вас лечила! Я помогала. Менталист Стефания Вознесенская! Как это чудесно, что вы живы и уже ходите! Теперь я совершенно счастлива. Прошу меня извинить, я побегу.

Стефания убежала. Я с тоской посмотрел за спину Жидкому и никого там не увидел.

— А что же вы без конвоя? Или теперь ощущаете в себе силы скрутить меня самостоятельно?

Тут рядом со мной ненавязчиво встал наш новый слуга с лицом и комплекцией вышибалы. Жидкий вздрогнул и попятился на пару шажочков.

— Я… не арестовывать. Я пришёл сказать спасибо.

— Ну, не скажу, что не за что. Так что, наверное, пожалуйста. Операция была из тех, что предпочёл бы не повторять. Я, собственно, предпочёл бы и вовсе никогда операций не делать, ибо не врач и к лекарскому делу не способен. Но обстоятельства постоянно складываются так…

— Да, у вас всегда складываются обстоятельства. Я… понимаю. И насчёт постановления об аресте…

— Да не торгую я фальшивыми бриллиантами!

— Алмазами-с.

— И этими тоже.

— Знаю. Я поговорил с той девушкой, которая написала заявление. Хорошо так поговорил… Делу хода не будет, Александр Николаевич.

— Девушка — из мещанского сословия, полагаю?

— Н-да-с. Вы её знаете?

— Ну, одна из трёх возможных… Неужели она выглядит так, будто могла бы купить алмаз таких размеров?

— Вот об этом я и подумал, когда очнулся в больнице. Как будто щёлкнуло что-то. Потому её и вызвал. Дела, повторюсь, не будет, но я зашёл предупредить, что у вас есть крайне могущественный враг.

— И зовут его Феликсом Архиповичем…

— Н-да-с. Я не буду говорить прямо. Однако вы, верно, уже поняли, кто надоумил мещаночку писать заявление. Он затаил на вас зло. Будьте осторожны, Александр Николаевич, враг этот просто так не отстанет. Но, полагаю, вы можете считать меня своим другом.

И Жидкий протянул мне руку.