И пришел слон

Глава 78 Странная игра Прощелыгина

К моему возвращению домой многое изменилось в лучшую сторону. Во-первых, на ужин приготовили говяжьи колбаски, которые я сильно ценил и чей запах узнал с порога. Во-вторых, Танька перестала на меня дуться, а в-третьих,

— Саша, очень хорошо, что ты пришёл, Акопова сошла с ума.

— Ну, идём, посмотрим. Она голая, надеюсь?

— Фр.

— Это, Татьяна Фёдоровна, не ответ.

— Почему тебя интересуют голые девушки, помимо меня?

— Вопрос некорректен, ты одетая.

— Ты ведь понимаешь, о чём я спрашиваю!

— Тань, я тебе так скажу: если мужчину не интересуют голые девушки, замуж за него выходить не надо точно. Фигня получится. Возвращаясь к началу беседы:…

— Да одетая она, одетая!

— Вот завели же манеру одетыми с ума сходить, ничего святого в людях. Об окружающих совершенно не думают. Пропащее ваше поколение.

Таня посмотрела на меня в каком-то даже изумлении, открыла рот, но тут же его закрыла и, покачав головой, открыла дверь в свою спальню.

Там в танькином халате сидела грустная-грустная Акопова, сделавшаяся полностью видимой, включая пару незначительных прыщиков на лбу. Вечно девушки комплексуют из-за всякой чепухи. Наивно полагают, будто парням есть дело до таких мелочей.

— Надежда Людвиговна, повторите, пожалуйста, Александру Николаевичу всё то, что говорили мне.

Акопова вздохнула, бросила на меня быстрый взгляд и заговорила:

— Что тут сказать… Я опозорена и не вижу иного выхода, кроме самоубийства, но, коль скоро у меня не хватит на то силы духа, есть лишь один путь, который мне под стать. Я уйду в проститутки, паду так низко, что ниже и быть не может, и, как знать, вдруг однажды с того дна, на котором окажусь, я сумею увидеть свет…

Танька, посмотрев на меня, развела руками. Я солидно откашлялся, пытаясь проявить понимание и солидарность.

— Так, а цель-то, позвольте спросить, какая вот этого всего? Увидеть свет?

— Угу, — грустно кивнула Акопова.

— Ну, самоубийство к свету вас точно не приблизит, а проституция… Можете считать меня старомодным, но я полагаю, что идти в проститутки, чтобы под конец жизни увидеть свет — это примерно то же самое, что мечтать разбогатеть, найдя в куче навоза саквояж с золотом. Я вовсе не утверждаю, что саквояж с золотом не может в результате каких-либо перипетий оказаться в навозной куче, но строить на этом допущении жизненную стратегию… Вы не рассматривали монастырь? Просто как вариант, более соответствующий поставленным целям.

— Кто же меня туда возьмёт… Такую…

— Во-первых, надо настоятельницу спрашивать, она и возьмёт, если можно будет. А во-вторых, «такую» — это какую?

— А вы разве не понимаете?..

— Нет, — хором ответили мы с Танюхой.

— Ну как же… Я пропустила уже два дня, и назад в академию мне хода нет. У меня нет одежды. И денег, что мне высылают родители, на новую не хватит. А если попросить их прислать больше, то придётся объясняться. Как я скажу моему отцу, что сожгла на себе всю одежду в академии⁈ Он отречётся от меня в ту же секунду. А то, что я провела ночь в доме преподавателя, в доме ректора⁈ Который видел меня в настолько неподобающем виде… Я бы уже прямо сейчас ушла в проститутки, но не знаю, как это делается, да и идти мне не в чем, эта одежда не моя. Моего здесь лишь пиджак и пальто… Наверное, проституцией заниматься лучше начинать летом…

— И то правда, — сказал я в глубокой задумчивости. — Ну, оставайтесь до лета, чего уж теперь…

— Можно ли! Я и без того злоупотребила вашим гостеприимством.

— Нет-нет-нет, никакого гостеприимства! Что мы, звери, что ли. За каждый день проживания вам будет записано в долг. А также за еду. Потом проценты пойдут. До конца дней станете рассчитываться с нами своими… Эм… Проститутскими заработками.

Тяжело сглотнув, Акопова шепнула:

— Спасибо вам, Александр Николаевич.

Очередной микроконсилиум состоялся у нас с Танькой ночью, под покровом одеяла. Я при свете лампы читал тяжёлую эротику, а Танька… Ну, собственно, тоже читала тяжёлую эротику. Но поскольку книгу держал я, главным ощущал себя.

— Саша, это какой-то сюрреализм.

— Ты тоже заметила? Да тут просто от одной силы трения уже должно было…

— Да я не об этом!

— А о чём же?

— Об Акоповой. Что она несёт⁈

— Ну, тут всё очень просто: она — юная дева, которая столкнулась с необычными обстоятельствами, запаниковала, закомплексовала, насочиняла себе всякой ерунды и теперь мучается, не зная, что с этой ерундой делать. К сожалению, ерунда подменяет собой реальную проблему. А именно — отсутствие одежды. Может, ей просто неудобно просить у нас денег. Ну и плюс — суровые родители, которые, видимо, не прощали ей ни одного неверного шага. В общем, на нас упала проблема, и мы будем её решать.

— А как?

— Не знаю. Пока в списке приоритетов у меня эта беда на третьем месте. Жизни Акоповой ничто не угрожает, она под присмотром. Завтра ещё Ульяну скажу, чтобы не пускал её заниматься проституцией. И с деканом её поговорить, чтобы… Не знаю… Академ, что ли, ей оформил. Кстати, где она учится, помимо меня? Спиритуалистка?

— С чего бы это?

— Ну, она говорила, что училась видеть души…

— Просто курс по выбору, наверное. Метаморф она.

— Да ну! И что, она при помощи магии метаморфизма не сумела изменить свою форму в том единственном месте, где это было нужно⁈

Танька долго на меня смотрела молча, я даже перевернуть страницу успел.

— Знаешь, Саша, это жестоко.

— М?

— Насмехаться над девушкой, которая просто хочет быть красивой.

— Да кто бы над ней насмехался. Я — так никогда. Вопрос мой был задан безо всякого глумливого подтекста. В смысле: если при помощи метаморфизма не можешь избавиться от прыщей, то зачем он вообще нужен…

— Видимо, для чего-то другого. Более… глобального и важного.

— Сама не знаешь — так и скажи.

— Фр! А первая какая?

— Ты моя первая и единственная.

— Во-первых, ты врёшь, а во-вторых, я не об этом. Ты сказал, что у тебя на первом месте сейчас другая проблема.

— Ну так отца твоего женить надо.

— Хах! — внезапно развеселилась Танька. — По-твоему, это так просто?

— Не знаю, посмотрим, после ужина яснее будет.

— Какого ужина?

— Завтра Диана Алексеевна придёт. Надо будет создать им какой-то романтический прецедент. Это я с Леонидом ещё проконсультируюсь.

— Саша, ты что, серьёзно⁈ Диана Ал… Она же неприлично, до безобразия молодая!

— Вот как заговорила… А ведь она постарше меня будет, и прилично.

— Всё относительно, знаешь ли! Как… Когда ты это придумал?

— Ну, мне было скучно сегодня…

— Как ты это устроил⁈

— Видишь ли, Татьяна, истинному демиургу нет нужны что-то устраивать. Он задаёт направление переменам при помощи одной лишь силы воли, помноженной на разум, после чего жизнь сама делает всё необходимое.

— Опять занимался магией Ананке?

— Звучит, надо признаться, как эвфемизм… Нет, не занимался. Как ни странно, даже не подумал об этом.

— Будь осторожен, Саша.

— Всегда.

Танька положила голову мне на грудь и минут пять молча читала. Потом спросила:

— Саш, зачем мы это делаем?

— Да мы не делаем, мы только читаем, как другие делают.

— Вот об этом я и спрашиваю. Это… невыносимо. Я сожгу эту книжку.

— Ни-ни-ни! Я должен узнать, поженятся они в конце или нет.

На следующий день в одиннадцать утра передо мной в моём кабинете появилась Диль. Со своим извечно каменным выражением лица она принялась за доклад.

— Акакий Прощелыгин за минувшие сутки дважды пытался пробраться в мертвецкую. Ночью ходил на кладбище. Там его чуть не поймал сторож, но Акакий при помощи своей магии заставил шевелиться кресты. Сторожу сделалось плохо, и Акакий вынужден был тащить его в больницу. После чего вернулся на кладбище, но из-за того, что земля была мёрзлой, не сумел вскрыть ни одной могилы.

— Сторож-то выжил?

— Да. Акакий на обратном пути удостоверился.

— Расстроился?

— Необычайно. Ночь провёл в общежитии без сна. А сегодня в шесть часов утра встречался с Феликсом Архиповичем.

— О как.

— Они говорили в ресторане «Барское плечо».

— Он разве не с десяти?

— Для Феликса Архиповича приоткрыли.

— Понимательно.

— Обсуждали всего лишь одну тему. Феликс Архипович ругался, а Акакий оправдывался в том, что до сих пор не приготовил зелья подчинения.

Я присвистнул. Зелье подчинения. Про эту штуку я читал ещё летом, и в общий курс зельеварения она, понятное дело, не входила. Вообще числилась в запрещённых. В силу этих причин в книге по общемагическим сведениям, которую я читал, не было даже приблизительного состава, лишь описание действия. А оно было простым, как дважды два — четыре. Опоённый сим зельем человек выполнял все команды заклинателя. Более того, когда зелье выходило из организма, человек с полной уверенностью объяснял все свои действия исключительно личными мотивами.

Дьявольская хитрость зелья в том и состояла, что заподозрить его применение было невозможно. Если одурманенный менталистом человек мог потом начать утверждать, что его загипнотизировали, и факт вмешательства обязательно был бы открыт судебными менталистами, то в случае с зельем человек брал на себя всё. Тут нужен был очень хороший адвокат или неравнодушный друг, чтобы заказать экспертизу. Но надо торопиться, потому что уже через двое суток никаких следов зелья в организме не остаётся.

— Это вам не «Кабачок», — пробормотал я. — Это гораздо хуже… И ведь каков жук, а! В первый раз Лаврентия подставить собирался в случае чего. Ведь раскопал, что у него мотивы есть. Во второй раз — на студента нашей академии вышел.

— Что будем делать, хозяин?

— Чем там у них разговор закончился?

— Феликс Архипович обещал прислать Акакию часть трупа сегодня.

— Святой человек, однако… Что делать, что делать… Знаешь, Диль, какой мне нравится поворот?

— Какой?

— Когда бывший враг становится союзником. А ещё знаешь, что я люблю?

— Что?

— Когда персонажа, уже списанного со счетов, возвращают оттуда, откуда, казалось бы, не вернуться…

— Хозяин, ты слишком сложно говоришь… Хочешь, я убью Феликса Архиповича и закопаю его на южном полюсе? К тому времени как тело найдут, тебя уже точно в живых не будет.

— Нельзя убивать людей, Диль.

— Почему?..

— Потому что тогда их не получится проучить. Они уже ничему не научатся. Мы не сможем над ними поглумиться. Это безнравственно.

Вечер Фёдор Игнатьевич начал с того, что восстановил против себя дочь.

— Не вздумай сегодня явиться за стол с книгой. За столом не читают.

— Папа, у меня, вообще-то, экзамен завтра!

— Это не экзамен, а исключительно твоя блажь. У всех нормальных людей экзамены в конце весны.

— Ах, вот как. Значит, я — ненормальная, да⁈

— Не надо переиначивать мои слова!

— А я ровно ничего и не переиначиваю! У всех нормальных — а я, следовательно, в их число не вхожу. А знаешь, что? Я этому только рада! Кто вообще мечтает стать нормальным человеком! Подумаешь — нормальность! Нашли, чем гордиться.

— Татьяна, я всего лишь прошу тебя вести сегодня прилично себя за столом. Ко мне придёт важный гость.

Тут Танька вспомнила, что я ей говорил накануне, и благоразумно прикусила язык. Было буквально видно, каких усилий ей стоило проглотить все рвущиеся наружу возражения.

— Хор-р-рошо, я буду паинькой, — пропела Танька таким голосом, что будь я её отцом — уже бы бронировал билеты в другое полушарие.

Но Фёдор Игнатьевич и бровью не повёл — учёный, тёртый калач, не первый день отцовую службу несёт. А тут и в дверь позвонили.

— Ох, так рано, ещё ведь даже… Нет-нет, Ульян, прошу, подайте в гостиную каких-нибудь напитков.

Озадаченный Ульян удалился исполнять приказание. А взволнованный Фёдор Игнатьевич отворил дверь. И замер.

— Bonsoir, monsieur! — Даринка исполнила нечто вроде реверанса, насколько это возможно в пальто, и, как так и надо, прошла в дом.

— Вы простите, что мы так поздно, просто на службе задержаться пришлось, — зачастила даринкина мама. — Как только она вам надоест — вы сразу же…

— Нет-нет, ну что вы, никакого беспокойства, — уныло сказал Фёдор Игнатьевич.

Ульян, мигом смекнувший, что напитков пока не надо, помог Даринке раздеться. Вышла Татьяна — поприветствовать девочку.

— А разве сегодня должны были? — пробормотал Фёдор Игнатьевич.

— Договаривались, — кивнул я.

— Как же я… запамятовал.

Запамятовали все. Даринкина матушка каждый раз тщательно уславливалась о следующем привозе дочери. Мне эти даты были до сиреневой звезды: когда привезут — тогда и хорошо. Татьяне тем более, она вечера проводила дома в любом случае. А Фёдор Игнатьевич при этих разговорах обычно и вовсе не присутствовал.

— А что мы сегодня будем есть? — с детской непосредственностью спросила Даринка.

— Что бог пошлёт, — зевнул я.

— Татьяна! — Фёдор Игнатьевич посмотрел на дочь, как на спасательный круг. — Ты же обучила ребёнка этикету?

— Н-не помню… Дариночка, мы с тобой этикет изучали? Как за столом себя вести?

— За столом кушать надо.

— Ясненько. Нет, папа, до этикета мы, кажется, не дошли.

— Горе мне, горе… Но может быть, вы хотя бы сейчас…

— Нет, папа, мы не будем сейчас абы как пытаться выучить застольный этикет за один час. Она только разволнуется и натворит дел. Ничего страшного, я думаю, твой важный гость знает, что в природе существуют дети.

— Должно быть, она подозревает, но… Но…

Вновь позвонили.

— Ульян! — подскочил Фёдор Игнатьевич. — Напитки! — и кинулся открывать.

Я смотрел на него с удовольствием. Складывалось впечатление, что и придумывать-то ничего не надо. Фёдор Игнатьевич вёл себя совершенно правильно, а именно — как мальчишка перед свиданием. Эх, где мои семнадцать лет…

Фёдор Игнатьевич открыл дверь и снова замер. Увиденное не стыковалось с его представлениями о прекрасном.

— Господин… Господин Жидкий?

— Добрый вечер, Фёдор Игнатьевич. Я за Александром Николаевичем.

— За… Александр Николаевич, а вы разве не ужинаете?

— Я постараюсь успеть, но могу задержаться. Да и к чему я вам? Меньше народу — больше романтики.

— Чего, простите, больше?

— Ничего, это я так, о своём. Поедемте, Фадей Фадеевич.

Ехали мы в экипаже господина Жидкого, с его личным кучером.

— Задали задачку, Александр Николаевич, — вздохнул по дороге прокурор. — И к чему такая срочность?

— Вынашиваю одну идейку… Впрочем, как и всегда.

— Зачем вам понадобился Бекетов? Он неуправляемый психопат.

— Честно сказать, сам не знаю. Но врождённое чувство ритма подсказывает мне, что всё будет хорошо и правильно, а главное — к месту.

— Вы очень странный человек, вы знаете?

— Наслышан. Да и знаком не первый день. Как ваше здоровье, кстати говоря?

— Благодарю-с, великолепно. К тому же, стал как будто бы другим человеком. Раньше меня постоянно всё раздражало, злило даже… А в последнее время — такая благость, спокойствие. Начал разговаривать с женой. Вернее, она со мной. Оказалась такая интересная женщина…

— В здоровом теле — здоровый дух?

— Верно, верно говорите.

В клинике мы поймали доктора буквально на пороге, он уходил. Но пришлось ему передумать, потому как удостоверение Фадея Фадеевича Жидкого являло собой силу великую.

Пока эти двое улаживали бумажную волокиту, я вместе с санитаром поднялся на нужный этаж. Санитар отпер палату, вошёл сам и сделал мне жест следовать за ним. Я последовал.

Лаврентий Бекетов, истинный первичный рерайтер теории ММЧ, сидел в больничной пижаме на койке и с тоской смотрел в зарешеченное окно. На подоконнике стоял скелет ёлки, с которого облетели все иголки. У меня защипало в глазах, и я поторопился сказать.

— Добрый вечер, господин Бекетов.

Лаврентий дёрнулся, посмотрел на меня. Рот приоткрылся — узнал.

— В-в-вы-ы-ы⁈ — сипло выдал он.

— Я, собственной персоной. А вы сию же минуту отправляетесь домой.