И пришел слон

Глава 79 Кармический закон

Лаврентия, пребывающего в состоянии полнейшей прострации, мы довезли до дома. Отчасти из вежливости. Отчасти, чтобы понимал: я знаю, где он живёт. Лаврентий молчал всю дорогу, Жидкий даже начал переживать и испытывать нервное возбуждение. Я решил разбавить напряжённую тишину диалогом.

— Как ваше самочувствие, господин Бекетов? Вы по-прежнему психопат?

— С… — сказал Лаврентий и, чуток подумав, договорил: — Согласно врачебному заключению — уже нет.

— Это как так?

— Что же удивительного? — подключился к разговору Жидкий. — Психопатия лечится ментальной магией месяца за три-четыре.

Видимо, это он только что узнал от врача — очень уж уверенно говорил. Я почтил местную медицину молчанием. Всё же в каждом мироустройстве есть свои плюсы и свои минусы.

— Зачем вы меня забрали? — спросил Лаврентий.

— Возможность появилась.

— Зачем это вам?

— Мне часто задают этот вопрос. И редко понимают ответ. А ответ, между тем, простой, как палка о двух концах: я никому не хочу зла.

— А вот я — хочу, — сказал Жидкий. — В последнее время не так сильно, как раньше, и всё-таки. Я хорошо помню тот случай пару лет назад, господин Бекетов, и прекрасно понимаю, что ваше семейство пошло на соглашение с потерпевшими. Если бы не просьба человека, которому я обязан жизнью, я бы приложил все усилия, чтобы вы сгнили в том скорбном доме. Да-да, не прячьте взгляд, смотрите мне в глаза и вникайте. Я бы для вас уготовил иную судьбу. От которой вас избавил вот этот человек.

А господин Жидкий оказался тем ещё монстром. Могу лишь порадоваться, что больше он мне не враг.

— Чего вы хотите? — прошептал Лаврентий.

— Правильный вопрос, господин Бекетов. Радуете. Если бы начали распинаться, как вам жаль и как вы всё осознали, я был бы в вас разочарован. Что до ответа — лично я от вас не хочу ничего. Разговаривайте с Александром Николаевичем.

Будучи презентованным таким образом, я заговорил:

— Дело касается Феликса Архиповича…

— Он, полагаю, не станет и говорить со мной. Я отчислен из академии…

— Ну, что ж… Не надо было лезть в это дерьмо.

— По-вашему, если бы я тогда отказался вас подставить, он бы мне это так спустил?

— Если бы он вас из-за этого отчислил, вы могли бы прийти ко мне, и мы бы что-нибудь придумали. Но вы предпочли путь скверный и внешне простой. Опять. И поплатились. Когда вы уже начнёте извлекать уроки, господин Бекетов? Всё, что с вами происходит, вся эта грязь, боль, отчаяние и разочарование — всё это не рок, не судьба, не невезение какое-то. А закономерный итог тех путей, которые вы сами — сами! — выбирали.

— Какая теперь разница. Как будто бы можно что-то исправить…

— А вы попытайтесь. Попробуйте начать поступать правильно — и посмотрите, что получится.

Лошади остановились. Я посмотрел в окно. Дом Бекетовых впечатлял не так сильно, как цитадель Серебряковых, но всё же старался. Я с минуту не мог понять, что меня цепляет в экстерьере особняка, а потом как щёлкнуло.

— Взгляните, Лаврентий.

— Что? Это мой дом, я знаю его с детства.

— По-вашему, ничего не изменилось?

— Свет какой-то… не такой. Ярче и разноцветный. Наверное, у меня просто в голове мутится из-за вмешательства менталистов…

— Может, и мутится, однако свет действительно разноцветный. Пока вы отдыхали за казённый счёт, в городе кое-что изменилось. Вместо газа для освещения теперь используется магия. По уникальной технологии, которой нет даже в Москве. Первыми закономерно захотели установить себе новинку богатые люди, но уже скоро весь город станет освещён таким образом. Меньше тёмных углов, меньше преступности. Воздух чище… В какой-то мере.

— Превосходно.

Что-то в голосе Лаврентия, безжизненном и плоском, подсказало мне, что он говорит с ноткой искренности. Может, сыграло роль то, что он не отрывал взгляда от особняка, напоминающего жилище какой-нибудь голливудской звезды. Магический свет лился из всех окон, переливались многочисленные уличные фонари на участке.

— Ваши родители, приобретая светильники, вероятно, не задумывались, что если бы не вы, ничего этого бы не было.

— Что? Почему?

— Потому что всё это сделано мной. При помощи магии мельчайших частиц. Которую теоретически обосновали именно вы. Вы сделали хорошее дело, и — вот, спустя время, поглядите, в какую сказку превратился ваш дом. Об этом я и говорил. На каком бы дне жизни вы себя ни ощущали, всегда можно сделать что-то хорошее, улучшить чью-то жизнь. И вам же самому будет гораздо приятнее жить в мире, в котором добра чуточку больше, чем зла. Идите домой, порадуйте родителей.

Помедлив, Лаврентий молча вывалился из экипажа и побрёл к калитке дома. Я закрыл за ним дверцу.

— До дома добросите?

— Разумеется. Эй! Обратно к Соровским!

— Слушаюсь!

Кони исполнили разворот.

— Александр Николаевич, я, возможно, задремал… Я слышал, как вы говорили про магический свет, про кармические законы. Но я не слышал, чтобы вы говорили о том, как собираетесь использовать Бекетова. Вы ничего от него не потребовали!

— Ну… да.

— Почему? Встретитесь с ним позже?

— Наверно встречусь. Но это не принципиальный момент. Я, видите ли, Фадей Фадеевич, исключительно творческая личность, мне претит строгое планирование. Я верю в то, что жизнь сама сложится правильным образом, при условии, если поступать правильно.

— Звучит безумно…

— Ну… по правде говоря, я думаю, что Феликс Архипович скоро узнает о том, что я поспособствовал освобождению Лаврентия, занервничает и начнёт что-то исполнять. А когда нервный человек что-то исполняет, поймать его на этом — совсем простая затея.

— А вот это звучит практически здраво. Что ж, подождём, посмотрим. Правду сказать, я бы с огромным удовольствием прижал Феликса Архиповича к стенке…

— Неужели помимо меня у него есть перед вами какие-то прегрешения?

— Ну что вы! Официально, с точки зрения закона он чист, как первый снег. Но вы же понимаете… Чистых людей, занимающих высокие посты, не существует.

— Что ж, порадую: ваши мечты определённо сбудутся. В отличие от Лаврентия, который, кажется, что-то понял, господин Назимов уж точно не остановится. А значит, в самом ближайшем времени он разобьёт себе лоб.

Прощаясь со мной у дома, Жидкий пожал мне руку и укатил. Я проводил взглядом экипаж. Вернулся домой и сразу же, с порога понял: началось. В доме определённо находился новый человек. И находился он в цепких лапках Даринки.

— А вот это — это мой Блям! Его так зовут. А знаете, почему? Потому что вот: блям! Ха-ха-ха!

Чем этот Блям так привлекал Даринку, никто понять не мог. Над чем она так ухахатывалась, демонстрируя «блям», также являлось загадкой.

Я тихонько разделся в прихожей, повесил пальто и шарф на крючок, заглянул в столовую. Ужин только начинался, еда на тарелках лежала не тронутой. Танька сидела с прямой спиной, сложив руки на коленках, прям такая воспитанная-превоспитанная, даже без книжки. Зато Даринка оттягивалась за десятерых. Она практически залезла Диане Алексеевне на колени, демонстрируя достоинства своего Бляма. Диана Алексеевна постигала предложенную ей науку с величайшим интересом.

На Фёдора Игнатьевича смотреть было жалко. Он выглядел таким несчастным, как будто мечтал, чтобы пришёл Дармидонт, забрал Даринку и спрятал её в какой-нибудь ящичек. А ящичек задвинул под кровать.

— Добрый вечер и приятного аппетита, — сказал я, входя в столовую. — Прошу извинить за опоздание — был в психиатрической клинике, никак не мог уйти раньше.

— Добрый вечер, Александр Николаевич, — улыбнулась Диана Алексеевна. — Приятно увидеться с вами в неофициальной обстановке.

— Взаимно, взаимно. Дарина, ты уже демонстрировала Диане Алексеевне, как виртуозно владеешь французским?

— Non, monsieur. Je n’ai pas eu la bonne opportunité. Mais maintenant, grâce à toi…

— О Господи, это изумительно! — всплеснула руками Диана Алексеевна.

— Меня тётя Таня научила.

— Мне интересно, когда тётя Таня успевает спать…

— Я грамотно распределяю нагрузку в течение дня, — улыбнулась Танька.

Когда она отыгрывала благородную девицу, у неё даже голос менялся. И не скажешь, что это — та же фурия, которая в Бирюльке на некроманта наорала так, что он едва на месте не превратился в ценный материал для своих коллег.

— Татьяна… Н-да… — пробормотал Фёдор Игнатьевич, который чувствовал, что непозволительно долго пребывает в молчании.

— Вы знаете, Фёдор Игнатьевич, если бы у меня была такая дочь, я бы знала, что жизнь прожила не зря. Если бы вы видели, с чем мне приходилось работать на прошлом месте… Простите мне это «с чем», но назвать их представителями рода людского — язык не поворачивается. И самое, самое ужасное то, что они же потом буду жить среди нас! Будут занимать не последние места. Как подумаешь — страшно становится.

— Вот видите, какой хороший аргумент в пользу нашей академии… Она, знаете ли, с самого начала строилась по правилам воинского подразделения. Сначала была дисциплина, а уже потом, на её основании, возвели стены, фигурально выражаясь.

— Фёдор Игнатьевич, ну, теперь вы меня без ножа режете! У меня самой буквально слёзы наворачиваются, когда…

И тут сверху послышался грохот. Судя по звуку, рухнула кипа книг. Танька едва заметно дёрнулась, и я догадался, что, вероятно, Акопова, о которой все позабыли, перемещаясь по комнате, задела одну из книжных башен, возведённых перезаучившейся Татьяной.

— А, это падшая женщина, — сказала Даринка, как ни в чём не бывало.

— Ка… какая⁈ — изумилась Диана Алексеевна.

— Падшая. Её дядя Саша привёл. Я сначала не поняла, почему она падшая, а теперь, кажется, поняла: она неуклюжая и падает всегда. Вот, упала.

Фёдор Игнатьевич побледнел так, что мне за него сделалось страшно. Мы с Танькой вскочили одновременно и хором сказали:

— Прошу меня извинить!

Убегая, я услышал, как Фёдор Игнатьевич пытается оправдаться:

— Это… не совсем женщина. Видите ли, речь о нашей ученице, и я бы не назвал её падшей, просто положение, в котором она оказалась…

Ох, лучше бы уж молчал…

— Почему она вообще к ужину не спустилась⁈ — шепнул я на бегу.

— Да не захотела она сидеть рядом с приличными людьми!

— О, Господи! А Даринка откуда?..

— Зашла она к ней! Даринка ведь у меня обычно ночует, вот и пошла, как к себе домой, а там — Акопова! Вот и поговорили.

Мы ворвались в Танькину комнату, где мои подозрения превратились в уверенность. Акопова, трясясь от рыданий, ползала среди кучи учебников.

— Простите! — выдавила она, закрыв голову руками. — Простите меня!

— Надежда Людвиговна… — Тут даже я несколько растерялся. — Да что вы так переживаете… Это ведь, право, ерунда. Пойдёмте, поужинаем…

— Нет! — закричала она и поползла в дальний угол, бестолково суча ногами. — Нет, нет, нет! Я не могу, я не должна, я…

— Надеж…

Но тут кто-то коснулся моего плеча. Обернувшись, я увидел Диану Алексеевну. Не глядя на меня, она вошла в комнату и присела напротив Акоповой.

— Надюша, — тихо позвала она, — посмотри на меня, пожалуйста.

Акопова приподняла голову и чуть раздвинула руки. Как будто дикий зверёк выглянул из норки.

— Меня зовут Диана Алексеевна, я преподаватель из академии. Расскажи мне, что с тобой случилось, почему ты плачешь?

— Я… плохая…

— Ну что за глупости. Плохие люди в нашей академии не учатся.

— Вот я и не учусь… Не могу больше…

Диана Алексеевна, не оборачиваясь, махнула нам рукой, и мы с Танькой тихонько удалились, закрыв за собой дверь. Заговорили уже внизу, за столом.

— Всё куда хуже, чем я думал…

— Саша, у меня мороз по коже. Что с ней такое?

— Нервный срыв, полагаю. Там, может, проблем на два вагона больше, чем она рассказала. Навалилось всё разом…

— Если так, то ей помощь нужна, — внедрился в разговор Фёдор Игнатьевич. — И не наша с вами. При всём моём к вашим талантам, Александр Николаевич, уважении.

— Да это я уж и сам понял. Тут, боюсь, в ту же клинику ехать придётся, где я нынче побывал… Ну, или менталистов по знакомству просить. Эх, чёрт, единственный умелый менталист сейчас океаны бороздит… Стефания вряд ли с подобным справится.

— Вот и не нужно этих подвигов. Вы справедливо заметили, что есть специальная клиника…

— Папа, да нельзя ей в ту клинику!

— Почему же?

— Как ты не понимаешь! У неё жизнь рухнет совершенно. Сейчас ещё всё можно исправить, если уговорить её вернуться в академию. И родители не узнают, и вообще никто. Скажет, что приболела. А если — туда…

Танька содрогнулась.

— Ну, знаете… — Фёдор Игнатьевич покачал головой. — По мне так лучше показать некоторую слабость, нежели вовсе сгореть в этом всём…

— Да, папа⁈ — уставилась на него Таня. — Да⁈ Правда-правда⁈ То есть, когда тебе маги-целители хором твердят, что нужно отдохнуть и оставить дела — это действительно имеет какое-то значение⁈

Фёдор Игнатьевич съёжился, как всегда, когда Татьяна орала на него, будучи со всех сторон права, а не просто капризничала от скуки.

— Прошу прощения! — послышалось вдруг от входа.

Мы обернулись и замерли все. Там стояли Диана Алексеевна и Акопова. Последняя — с чуть припухшими от рыданий глазами, глядя себе под ноги.

— Ой, пад… — начала было Даринка.

Рот ей мягко, но сильно закрыла рука. Рука принадлежала Ульяну, невозмутимому, как робот-телохранитель.

— М-м-м! — возмутилась Даринка.

— Одну минуту, я накрою ещё на одну персону, — сказал Ульян и, свободной рукой взъерошив Даринке волосы, ушёл в сторону кухни.

— Садитесь, пожалуйста, — засуетился Фёдор Игнатьевич. — Диана Алексеевна…

Я выдвинул стул для Акоповой. Та не без внутренней борьбы уселась напротив Даринки, которая смотрела на неё, разинув рот.

— Так о чём это мы… — вздохнула, усевшись, Диана Алексеевна. — Да, что касается дисциплины, да и откровенной порядочности учеников — здесь я не поспорю. Но вы же прекрасно знаете, Фёдор Игнатьевич, что конфликт у меня не с учениками. Ни один из них не смог бы пробраться ко мне в кабинет и залить клеем мои бумаги!

— Со мной так дважды делали, — пролепетала Акопова.

— Прошу прощения? — повернулась к ней Диана Алексеевна.

— С… соседки. Всю сумку клеем заливали. С учебниками из библиотеки и с… с… — Тут у неё задрожали губы.

— Господи, какая несусветная низость… Нет, это положительно нездоровые люди. Но если от студентов такое хотя бы можно понять, то взрослый человек… Надежда Людвиговна, позвольте предложить вам бокал воды.

— С… спасибо.

Тихо и ловко образовался Ульян, поставив перед пьющей из бокала Акоповой тарелку и разложив приборы. Она, помедлив, взяла вилку и нож. И начала есть. Я услышал слева от себя загадочный тихий звук, как будто кто-то пытался тёмной ночью, не палясь перед домочадцами, сдуть резиновую женщину после использования. Это выдыхала Танька.

— Я от неё в восхищении.

Это Татьяна сказала, когда Диана Алексеевна не просто уехала, но увезла с собой Акопову.

— Н-да… Н-да-с… — пробормотал Фёдор Игнатьевич. — Хоть бы она осталась работать, ума не приложу, где сейчас такую сотрудницу отыскать…

— Надо слить Старцевых, — обозначил я цель.

— Ужасно звучит… А ведь именно вы ратовали, чтобы я взял Старцева на прежнее место!

— Поправочка. Я ратовал за то, чтобы вы взяли хоть кого-нибудь. В идеале — Диану Алексеевну. Ну а уж совсем на худой конец — Старцева. Разве ж я виноват, что конец оказался настолько худым…

— Мне нужна веская причина, чтобы его уволить.

— Найдём.

— Ужасно, ужасно гнусно звучит…

— Гнусно будет вести себя Старцев. Пусть он думает, что вот-вот дожмёт Диану Алексеевну. Мы поймаем его на горячем, уверяю. Никаких подстав, всё будет честно.

— Вы полагаете?..

— Я в этом уверен. Человек, вставший на путь подлости, не остановится, пока не разобьёт себе лоб. Всё, что от нас требуется — обеспечить стенку потвёрже.

— Ну, это уж мы сумеем…

— Папа, если ты на ней не женишься — я тебе этого никогда не прощу.

— Что? Что такое⁈