И пришел слон

Глава 74 Лапсердак

Декан спиритического факультета с треском вылетел на мороз. Буквально. После того, как прошла нашумевшая проверка, пришлось распрощаться со многими преподавателями по причинам несоответствия занимаемым должностям. О некоторых сожалели. Но таких, как декан спиритуалистов, не любил никто. Мерзкие люди окружают себя такими же мерзавцами, либо абсолютными бездарями, которые не могут составить конкуренции.

Такой бездарью был заведующий спиритической кафедрой. Тот самый, что осенью приходил к нам домой ставить защиту от духа и наколхозил такого, что Диль рычала от негодования. Он, однако, оказался посильнее непосредственного начальника и пережил проверку. В свою очередь, Фёдор Игнатьевич, не моргнув глазом, назначил его деканом факультета. Когда я поинтересовался, хорошо ли он подумал, господин ректор с невозмутимым выражением лица ответил:

— Разумеется. Георгий Фокиевич глуп и безынициативен, но, к счастью, ещё и труслив. Наилучшие качества для приемлемого руководителя. Трусость заставит его держаться за место изо всех сил, глупость не позволит усомниться в собственном превосходстве, а безынициативность удержит от опрометчивых решений.

— Интересные у вас взгляды на управление, должен заметить.

— Александр Николаевич… Ну, мы же с вами взрослые люди. Мы прекрасно понимаем, что у руля должен стоять либо сверхчеловек, уходящий ногами в раскалённое ядро Земли, а головой пронизывающий небеса и глазами зрящий Бога, подобно нашему государю императору, да продлятся вечность его дни на троне; либо серая невзрачная моль вроде меня. Георгий Фокиевич — как раз такая моль.

— Вы очень самокритичны. Не надо так.

— А что вы можете мне возразить? Я не строю иллюзий, Александр Николаевич. Избавление от иллюзий — первый шаг к счастью и к полноценной жизни, я его сделал давным-давно. Сравнить меня хотя бы даже с вами. Вы сделали свои первые шаги в жизни полгода назад, и ныне уже один из самых интересных людей в Белодолске, на вас посматривают даже из Москвы. А мне пятьдесят два года… хотя по ощущениям — шестьдесят два. И чего я добился? Если бы не тот клад, найденный Татьяной, я бы, вероятно, умер, оставив ей одни лишь долги.

— Нельзя же всё измерять в одних лишь деньгах.

— В чём же мне ещё измерить свою жизнь? Налейте кофе, будьте добры. Это чай, Александр Николаевич!

— Знаю, знаю. Вот ваш чай.

— Александр…

— Хватит кофе дуть литрами. В пятьдесят два-то года. Другим оставьте, у кого сердца покрепче.

— Ваша искренняя забота звучит для меня как злая отповедь.

— Знаю, самого бесит, однако по-другому не сказать. Что же до вашего вопроса — многое есть в жизни, помимо денег. Впечатления. Отношения. Достижения.

— Впечатлений никаких нет, я всю жизнь работал и работал. Будучи посредственностью, должен был всего добиваться тяжким трудом, и вот-с, упёрся в свой потолок. Отношения? Что в них, право слово… А достижения… С собой их на тот свет не унесёшь. Жизнь прошла. Что остаётся? Остаётся лишь делать то, что умею.

— Да фу же на вас, Фёдор Игнатьевич! Вам просто нужно отдохнуть.

— Да-да, вы правы.

— Я имею в виду, хорошо отдохнуть.

— Не спорю, не спорю…

— Вот как господин Старцев отдохнул. Каким орлом вернулся, а!

А господин Старцев сидел тихо. Гроза проверки пронеслась над головой его супруги, Арины Нафанаиловны, в девичестве Помпеевой, ныне Старцевой, поскольку она была всего лишь секретарём, и магические силы в список её обязательных компетенций вовсе не входили. Спиритический декан, вылетев из штата, перестал быть напарником Семёна Дмитриевича по борьбе с Фёдором Игнатьевичем. Без напарника устраивать переворот было трудно, вот Старцев и затаился. Бюрократствовал, преподавал и злобно зыркал по сторонам исподлобья, ожидая, когда оно придёт — его мгновение.

А Фёдор Игнатьевич блаженствовал. Когда на нашу академию пролился дождь из преподавателей конкурирующего заведения, желающих сменить место работы, Фёдор Игнатьевич уже знал о подвижках в министерстве и брал не абы кого. Брал, во-первых, магов достаточно сильных, а во-вторых, таких специальностей, с которых текущие преподаватели рисковали вылететь в первую очередь. И теперь, когда всё закончилось, штат был идеально укомплектован, ни отнять, ни прибавить. Структура жужжала и функционировала, накачивая студентов знаниями и умениями, которые обещали сделать их людьми в этом бурлящем водовороте под названием жизнь.

И вот, после того, как безоговорочная победа свершилась, Фёдор Игнатьевич выдохнул, приуныл и пришёл ко мне в кабинет накачиваться халявным кофием. Но не получил он сего. А получил вовсе даже наоборот — чаю. Чем сейчас и был активно недоволен.

Скрипнула дверь, и в кабинет вошла моя секретарша. Как всегда, безмолвная, она держала в руке некую сложенную в несколько раз бумажку. Грешным делом я понадеялся, что это заявление об уходе.

Моя шалость, к слову сказать, удалась. Несмотря на вопиющую белизну ниток, которыми я шил тот званый ужин, два одиночества нашли друг друга. Между Дармидонтом и безымянной секретаршей завязался некий полубеззвучный диалог. А потом Дармидонт стал внезапно уходить. Раз-два среди недели. Раньше он такого себе не позволял, ходить ему было некуда, незачем, да и тяжело. А тут вспомнил, что есть у него шуба с барского плеча (отец Фёдора Игнатьевича когда-то пожаловал), что существует мир за пределами калитки дома.

Я попросил Диль ненавязчиво пошпионить, и она доложила, что счастливые влюблённые ходили в музей современного искусства, в кафе и на набережную. То есть, проводили время насыщеннее и интереснее, чем мы с Танюхой. Меня это немного уязвило, Таньку — нет.

— Ты что? — выпучила она на меня в ночи свои чуть светящиеся глаза. — Ты хочешь сказать, что когда поженимся, мы будем целыми днями ездить везде и всюду, посещать всякого рода приёмы и вести насыщенную светскую жизнь?

— Ну, нет, мы запрёмся у себя дома и будем там сидеть, никому не открывая и притворяясь, будто нас нет дома, а в качестве развлечений станем читать друг другу книги и играть в настолки.

— Слава Богу, а то ты меня даже напугал. Но можно ещё звать в гости, например, Натали, Стефанию. Или Стёпу… Для тех настолок, где интереснее много участников.

Я с минуту помолчал, потом тихонечко, робко так вставил:

— Тань, я думал, что это был сарказм с моей стороны.

— Где?

— Эм… Ну… Нигде.

— Хм. Ты странный. Мне нравится.

И уснула.

С некоторых пор она вернула себе эту счастливую способность вырубаться моментально.

И вот теперь влюблённая секретарша идёт к моему столу, держа в подрагивающей руке записку.

— Благодарю вас, — сказал я. — Можете приступать к исполнению своих непосредственных обязанностей.

Секретарша перекрестила меня, села в кресло и достала вязание. Фёдор Игнатьевич грустно на неё посмотрел. В его глазах она была чёрной дырой, куда без всякого смысла и даже без малейшей фантазии улетали бюджетные деньги, пусть и мизерные.

Я развернул бумажку и вздрогнул.

— Что случилось? — тут же среагировал Фёдор Игнатьевич. — Что там? Александр Николаевич, не томите меня! С какими ещё ужасами нам придётся столкнуться⁈

— Да успокойтесь вы, ничего пока… Просто впервые тут сталкиваюсь с таким ужасным почерком. В моём родном… Ну, в моей родной Бирюльке, конечно, бывало и не такое, однако в благородных стенах сих я привык иметь дело с письменами студентов, которые сызмальства обучены писать красиво.

— Ф-ф-фух, Александр Николаевич, как же вы меня перепугали!

— Отдыхать, Фёдор Игнатьевич. Отдыхать нужно.

— Да, я уже почти закончил Анну Савельевну посвящать в суть работы. Вот, надеюсь, к концу лета…

Фёдор Игнатьевич уже бормотал, не особо нуждаясь в слушателе, поэтому я сконцентрировался на записке. Она была недлинной. Прыгающие строчки пляшущими буквами сообщали: «Александр Николаевич! Я нуждаюсь в вашей помощи в ваших же интересах. Приходите нынче ночью в подвал некромантам. Умоляю! Вопрос жизни и смерти».

— Где вы это нашли? — спросил я секретаршу.

Та отложила вязание и перекрестила меня.

— А, ну да. Как я мог не догадаться…

Тут в дверь без стука ворвался как всегда бодрый и самую малость чем-то возмущённый Леонид.

— Вообразите! Вы уже слышали, Соровский? По академии летает какой-то лапсердак! Ох… Фёдор Игнатьевич? Прошу прощения, я не знал, что у вас…

— Ничего-ничего, я уже ухожу, — подхватился Фёдор Игнатьевич. — Вы, молодой человек, не смущайтесь, ну что же вы так. Вы мне, можно сказать, жизнь спасли.

— Да ну, что вы, какое спасение! Я буквально просто мимо проходил. А вам, Фёдор Игнатьевич, попросту нужно отдыхать.

— Нет, ну это уже невыносимо! — возопил господин ректор и вырвался из кабинета.

Леонид проводил его озадаченным взором.

— Чего это он так отреагировал?

— Он устал от того, что все ему советуют отдохнуть.

— Дело понятное.

— Что там за лапсердак? Слово какое-то…

— Сам лично не видел, однако ходят слухи. Очевидцами были крайне мною уважаемые люди. В числе их — несравненная Анна Савельевна, кою этот лапсердак зацепил рукавом.

Из чего я сделал вывод, что лапсердак — это какая-то одежда. Ну, это пока, это временно. Теперь, когда это слово попалось ко мне в цепкие лапы, его ждёт невероятная судьба. Не надо меня благодарить, словечко. Я пришёл, чтобы дать тебе бессмертие, ибо такова моя воля.

— Ну, у нас же тут магическая академия, — пожал я плечами. — Тут постоянно что-то летает, оживает, бегает, хрюкает…

— Верно, верно. Лапсердак я использовал для того, чтобы иметь предлог, в то время как истинная цель моего визита покоится у вас под полотенцем.

— Да-да, угощайтесь, прошу. Даже составлю вам компанию. А пока я разливаю кофе, прочтите, пожалуйста, эту записку.

Возможно, такой мой поступок был некрасив, однако об анонимности автор не просил, пришла записка каким-то странным, едва ли не неприличным образом. А я к тому же находился в крайне сложном положении. Я имел врага — Феликса Архиповича — от которого можно было ждать любой каверзы.

— Плохо дело, — сказал Леонид. — За всем этим может стоять Феликс Архипович.

— Полагаете, он будет меня поджидать в обители некромантов? Тюкнет по темечку, скажет, что так и было, а некроманты только порадуются свежей плоти?

— Слишком примитивно. Я склонен считать, что там вас будет ждать обнажённая барышня.

— Так-так.

— Которая притворится влюблённой в вас по самые корни волос.

— Любопытно.

— А когда её руки обовьются вокруг вашей шеи, откроется потайная дверь, и в комнату войдёт ваша невеста.

— Тоже обнажённая?

— Что?

— Ничего, ничего, продолжайте.

— А что тут продолжать? Дальше всё очевидно: скандал, разрыв помолвки, история просачивается в прессу. Возможно, Фёдор Игнатьевич вызовет вас на дуэль.

— Какой кошмар, Леонид… И что мы можем сделать, чтобы всё это предотвратить?

— Не ходить на встречу, разумеется.

— Но ведь я заинтригован. К тому же адресат просит о помощи. Что если помощь действительно необходима, а я малодушно её не окажу, и человек пропадёт?

— Таких нелепейших романтизмов от вас, Александр Николаевич, я не ожидал никак. Ну, удивите же меня! Придумайте хоть одну разумную версию, согласно которой дама, оказавшись в беде, зовёт вас посреди ночи в подвал? Как сюда попала записка?

Я перекрестил Леонида.

— Прошу прощения, что вы имеете в виду?

— Это всё, что мне известно.

— Не делайте так больше, умоляю, морозки по спине.

— Морозки?

— Мороз, мурашки… Даже заговариваться начал, как видите. Дьявол! Я иду с вами.

— Неожиданно.

— Я делаю первые успехи в лечении того недуга, о котором мы с вами имели неприятные беседы и ситуации. Да, в некотором смысле вы правы: это, думается, занятие достойное. Однако эстетического наслаждения от него я не получаю.

— Может быть, и слава богу?

— Вы отвратительнейшим образом правы опять! Но уже никаким шоколадом, никаким кофием не перебить тягостных впечатлений. Возможно, приключение поможет.

— Ну, будем надеяться. Ладно, Леонид, спасибо, что зашли. Пора преподавать, да-с, пора.

— Так значит, сегодня в одиннадцать? Где встретимся?

— Давайте у главного входа. Я пойду из дома.

— Только предупредите Татьяну, куда и почему идёте. Ну, вы понимаете. На случай, если всё-таки обнажённая девушка заключит вас в объятия.

— Почему именно девушка, Леонид? Вы посмотрите, какой корявый почерк. Такое свойственно скорее парням…

— Ну уж нет, Александр Николаевич! Если ещё и там будет обнажённый парень — я решительнейшим образом подаюсь в отставку и отбываю из Белодолска на ближайшем корабле!

— Да вы так уже сто раз грозились.

— Иное верблюжное ушко ломает иголку в стоге сена!

— Да вы сегодня в ударе.

— Ай, ну вас! До встречи вечером.

Придя в аудиторию, я начал с переклички. За прошедшие полгода мы с аудиторией добились невероятного взаимпопонимания, так что времени зря не тратили. Перекличка выглядела так:

— Кого нет?

— Соровской нет, — сообщила Асафьева.

— Ошибаетесь, Соровская есть, просто не здесь.

— Акопова отсутствует, — заметил Муратов.

— А вот это, Борис, любопытное наблюдение. Отметил. Всё в порядке с Акоповой, никто не знает?

Никто не знал. Я вздохнул.

Вообще-то Акопова была у меня в числе лучших учениц. Нешуточно старалась и делала успехи. Судя по нездоровому пламени в глазах, подгоняла её некая мотивация, идущая из самой глубины сердца. Я такого опасался и на всякий случай не лез. Судя по всему, к ней и вовсе никто не лез. Ладно, продолбать одно занятие — не преступление. Пропустит следующее — начнём активно интересоваться.

— Ну что же, приступим к следующей теме. У вас на столах стоят стаканы с водой. Никто не успел выпить? Борис, ну как же это вы так лапсердакнулись? Впрочем, с такими умопомрачительными усами небольшая жажда в первой половине дня вполне понятна и простительна. Госпожа Вознесенская с вами, я полагаю, поделится. Пока что — прошу внимания на мой стакан. Могу ли я обратить воду в лёд? Глупый вопрос: конечно, я ведь стихийник, это мне как моргнуть. А вот могу ли я обратить в лёд кубик в середине стакана? И вновь ответ: да. Это уровень седьмого курса и весьма непросто, однако — возможно. Но смотрите, что я сделаю.

Я внимательно уставился на стакан, который держал перед собой на вытянутой руке. Раз — почувствовать молекулы и заставить их остановиться. Два — укрепить связи между водородом и кислородом…

— Прошу-с, ищите подвох.

Я поставил стакан на стол Бори. Все сгрудились вокруг него по моей команде.

— Это невероятно! — ахнула Стефания. — Вы сделали ледяной кубик, внутри которого ледяной шарик, внутри которого ледяной кубик, внутри которого ледяной шарик, а все пустые места заполнены водой⁈

— Очень тонко подмечено, Стефания Порфирьевна.

— Но как⁈ Это ведь даже не магистерский уровень, это… чудо!

— Никакое не чудо, а всего лишь наша с вами любимая магия мельчайших частиц. Да-да, с её помощью можно обращать воду в лёд и делать более изящные вещи, чем при помощи стихийной магии, которая слишком груба даже в самом возвышенном своём воплощении. Разумеется, расход Мережковских — значительно выше. Все захватили с собой браслеты-накопители, как я просил?

Двадцать девять рук поднялись, демонстрируя браслеты.

— Превосходно. Запоминайте, что нужно сделать. Мы начнём с простого кубика. Делать вписанные фигуры — это всё же требует некоторой сноровки…

Дома за ужином я сказал Таньке, что зря она забила ходить на занятия. Что у нас, вообще-то, весело. Что мы такие всякие штуки интересные из воды делаем.

Танька, не поднимая носа от книги, взмахнула рукой. Из стоящего перед ней стакана выплеснулась вода, разлилась по столу, но тут же вся поднялась в воздух и превратилась в водяного петуха карманного формата. Он сделал несколько уверенных шагов по скатерти, для виду чего-то поклевал и, запрокинув голову, беззвучно закукарекал. В этом положении и обратился в лёд.

— Понял, отстал, — кивнул я. — Слушай, я сегодня дома не буду ночевать.

— Хорошо.

— У меня приключение, в подвале… Ты же знаешь, это для меня важно.

— Угу.

— Леонид опасается, что меня там будет обнимать обнажённая девушка, чтобы скомпрометировать перед тобой.

— Будь осторожен.

— Чёрт побери, Татьяна! Теперь я могу с чистой совестью заявлять, что это ты сама толкнула меня в обнажённые объятия соперницы!

— В подвале пол холодный. Она наверняка будет обутой.

— Ты… Ты слишком хорошо меня знаешь. Я напуган.

— Я вам не мешаю?

— Нет, папа.

И Танька перевернула страницу.