Имперский повар 7

Глава 17

Иногда мне кажется, что моя жизнь — это сложный соус, в который безумный повар сыпанул всё, что нашёл на полке: от элитного коньяка до крысиного яда. И теперь я пытаюсь понять, съедобно ли это вообще, или лучше сразу вылить в унитаз.

Визит к Веронике я откладывал до последнего. Не потому, что не хотел её видеть. Как раз наоборот. Просто после того, как она выгнала меня из аптеки ради пробирки с моей кровью, я чувствовал себя немного… использованным. Как лимон, из которого выжали сок для маринада, а кожуру выбросили.

Но уехать, не попрощавшись, было бы свинством.

С Сашей, кстати, я тоже планировал встретиться. Но вот незадача, она уехала из города на пару дней.

Звякнул колокольчик. Вероника вышла из подсобки не сразу. А когда вышла, я её не узнал.

Где та хищная красотка в тесном халате, от одного взгляда которой у местных мужиков повышалось давление? Передо мной стояла уставшая женщина с тёмными кругами под глазами. Халат был застёгнут на все пуговицы, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди.

— Привет, рада тебя видеть, — улыбнулась она. — А я думала, ты уже в Стрежневе.

— Поезд завтра утром, — я подошёл к прилавку. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю. Варила зелье вечной молодости?

— Пыталась расшифровать твой генетический код, Белославов. Это похуже любого зелья.

Она вздохнула, достала из-под прилавка папку и бросила её на стекло.

— Я в тупике, Игорь. И я ненавижу быть в тупике.

— Всё так плохо? — я напрягся. — Я умираю? Превращаюсь в зомби? У меня вырастет хвост?

— Хуже. Ты загадка.

Вероника открыла папку. Там были листы, исписанные её летящим почерком, какие-то графики и схемы, похожие на карту звёздного неба.

— Помнишь, я говорила про маркер? Тот, что даёт тебе защиту от ментальной магии?

— Ну, иммунитет. Как у тараканов к дихлофосу.

— Если бы, — она постучала пальцем по бумаге. — Твоя кровь реагирует на магию не как щит, а как зеркало. Или как губка. Я провела дюжину тестов.

Она подняла на меня глаза. В них плескался не страх, а какая-то научная тоска.

— Я перерыла все справочники, Игорь. Даже запрещённые, которые достала через старые каналы. Ничего похожего. Это либо что-то очень новое, либо настолько старое, что об этом забыли.

— И что это значит для меня?

— Это значит, что я боюсь, — тихо призналась она. — Я боюсь лезть дальше. Я могу навредить. Если я попытаюсь «активировать» эту силу или, наоборот, подавить её, результат может быть непредсказуемым. Ты можешь вспыхнуть как факел. Или потерять дар вкуса. Или…

Она не договорила.

— Или я просто Игорь, который хорошо готовит, — закончил я за неё. — Вероника, может, не стоит копать так глубоко? Я живу с этим с детства.

— Ты не понимаешь, — она покачала головой. — Я знаю, что ты приглашён на бал к Яровому. Там будет концентрация высшей магии. Если твоя защита — это не пассивный щит, а спящий механизм, то в эпицентре он может сработать.

Она протянула руку и накрыла мою ладонь своей.

— Я продолжу искать. У меня есть намётки на одну частную библиотеку в Петербурге. Но ты должен быть осторожен. Не позволяй никому брать твою кровь. И не позволяй никому лезть тебе в голову. Даже ради эксперимента.

— Обещаю, — я сжал её руку. — Спасибо, Ника.

— Иди уже, — она слабо улыбнулась, убирая руку. — Мне нужно выспаться. Иначе я перепутаю мышьяк с аспирином.

Вечером «Очаг» снова имел полную посадку. Я стоял на раздаче, помогая Даше и Вовчику, но мысли мои были далеко.

Слова Вероники не выходили из головы. Древний шифр. Зеркало. Губка.

К полуночи я вымотался так, что ноги гудели. Настя отправила меня спать в мою старую комнату, сказав, что сама закроет смену. Я не стал спорить.

Рухнул на кровать, даже не раздеваясь, только стянул ботинки. Сон накрыл меня мгновенно.

Но потом темнота начала светлеть.

Я стоял на поляне. Той самой, где летом мы с Ратом искали дикий мёд. Но теперь лес был другим.

Зима здесь была не такой, как в городе. Она была абсолютной. Снег лежал повсюду, укрывая кусты и корни белым пуховым одеялом. Деревья стояли неподвижно, скованные льдом, похожие на хрустальные изваяния. Тишина звенела в ушах. Ни птиц, ни ветра, ни скрипа веток.

Мёртвый, прекрасный сон природы.

— Здравствуй, человек, — прошелестел голос.

Я обернулся.

Травка сидела на поваленном стволе старого дуба. Но это была не та игривая зелёная женщина, которая целовала меня летом.

Её кожа была белой, как иней. Волосы, раньше напоминавшие листву, теперь казались сплетёнными из сухой травы и тонких ледяных нитей. Она двигалась медленно, словно во сне. Глаза её были закрыты, а ресницы покрывал иней.

— Травка? — я сделал шаг к ней, проваливаясь в снег. Холода я не чувствовал, но ощущал странное оцепенение.

— Не подходи, — её губы едва шевелились. — Я сплю, Игорь. Весь лес спит. Зима в этом году суровая. Такой не было сотню лет.

— Ты жива? — глупый вопрос, но он вырвался сам собой.

— Я — часть цикла, — она слабо улыбнулась, и по её щеке пробежала трещинка, как по льду. — Я ухожу в корни. Глубоко, туда, где земля ещё хранит память о солнце. Мне нужно беречь силы.

— Я могу с тобой поговорить о моей магии?

— Говорить трудно. Слова замерзают. Я чувствую твоё тепло, повар. Твой огонь горит ярко. Он греет даже отсюда, из глубины сна. Но встретиться мы не можем. Если я выйду к тебе сейчас, я рассыплюсь снегом.

Она подняла руку, и с её пальцев сорвались снежинки, закружившись в воздухе.

— Береги свой огонь. Он тебе понадобится. Тьма сгущается не только в лесу, но и там, где камень и железо.

— Что мне делать? — крикнул я, чувствуя, как образ поляны начинает таять, растворяясь в белой мгле.

— Корми, — её голос стал тихим, как эхо. — Корми тех, кто голоден. И не дай своему сердцу остыть. Я проснусь, когда соки земли снова пойдут вверх. Жди весны…

Она исчезла, растворилась в сугробе, стала частью зимнего пейзажа.

Я проснулся, рывком сев на кровати. За окном была ещё ночь, но фонарь освещал падающий снег.

«Жди весны».

Легко сказать. До весны нужно ещё дожить.

Утро третьего дня было серым и колючим. Таксист уже ждал у крыльца, мотор тарахтел, выпуская клубы сизого дыма.

Настя поехала меня провожать.

Вокзал Зареченска был таким же, как и весь город — старым, немного обшарпанным, но надёжным. Мы стояли на перроне, кутаясь в воротники. Поезд на Стрежнев уже подали, проводники проверяли билеты, пассажиры суетились с чемоданами.

У меня с собой была только небольшая сумка.

Настя молчала. Она держалась молодцом, не плакала, но я видел, как дрожат уголки её губ. Она снова оставалась одна. Ну, почти…

— Ну, вот и всё, — я повернулся к ней, стараясь говорить бодро. — Отпуск закончен. Труба зовёт, графья ждут.

— Ты береги себя там, — она поправила мне шарф. — Не лезь на рожон. И ешь нормально. А то сапожник без сапог, повар без обеда.

— Буду есть, обещаю. У меня теперь Крот есть, он проследит.

Повисла пауза. Та самая, тяжёлая вокзальная пауза перед расставанием.

— Игорь… — она подняла на меня глаза. В них было столько надежды, что мне стало больно. — Ты ведь… ты ведь не приедешь на Новый Год?

Я мог бы соврать. Сказать «постараюсь», «может быть». Дать ей эту сладкую пилюлю лжи. Но я обещал себе, что сестрице врать не буду.

— Нет, Настён, — я покачал головой. — Не приеду.

Она опустила плечи, словно из неё выпустили воздух.

— Я так и думала. Работа.

— Не только. Там война, Настя. Сейчас самый пик. Яровой, Свечин, открытие кафе, запуск «Академии»… Если я уеду сейчас, они сожрут всё, что я построил. Я не могу оставить позицию.

— Я понимаю, — тихо сказала она. — Ты должен. Просто… первый Новый Год без тебя. Пусто как-то будет в «Очаге».

Объявили посадку. Металлический голос диспетчера прозвучал как приговор.

Я посмотрел на сестру. Маленькая и хрупкая, в старом пуховике. Я не мог позволить ей встречать праздник в одиночестве, глядя на пустой стул.

Взял её за руки.

— Послушай меня, — я заглянул ей в глаза. — Я не приеду. Это правда. Но это не значит, что мы не будем вместе.

— В смысле? — она шмыгнула носом. — По видеосвязи? У нас интернет виснет, когда снег идёт.

— У меня есть идея. Я всю ночь думал. И придумал план.

— Какой план?

Я хитро улыбнулся, чувствуя, как внутри разгорается тот самый азарт, который бывает перед подачей сложного блюда.

— Сейчас не скажу, сглазить боюсь. Но обещаю: этот Новый Год ты запомнишь. И Даша, и Вовчик, и даже Кирилл твой.

Проводница у вагона уже махала флажком, торопя отстающих.

— Иди, опоздаешь! — Настя подтолкнула меня к вагону.

— Жди звонка! — крикнул я, запрыгивая на подножку. — Тебе обязательно понравится!

Поезд дёрнулся и медленно пополз вдоль перрона. Я стоял в тамбуре, глядя через стекло на удаляющуюся фигурку сестры. Она махала рукой, пока поезд не скрылся за поворотом.

Я прислонился лбом к холодному стеклу. План был безумным и рискованным. Дода меня убьёт, а Лейла, скорее всего, попытается отравить.

Но семья — это не те, с кем ты живёшь под одной крышей. Это те, ради кого ты готов перестроить крышу над всем миром. Секрет хорошего праздника не в том, где ты его встречаешь, а в том, кто сидит с тобой за одним столом. И я собирался накрыть этот стол так, чтобы даже граф Яровой подавился от зависти.

Ночное кафе похоже на театр после премьеры. Тени в углах становятся гуще, запах еды смешивается с холодком пустых залов, а тишина давит на уши сильнее, чем шум полной посадки.

Я сидел за лучшим столиком «Империи Вкуса». Перед мной стояла полная парадная сервировка, которую Лейла притащила из своих запасов или, может, украла из музея, я не уточнял. Хрусталь сверкал, а серебро отбрасывало злые блики.

— Ты держишь бокал как гранату, у которой только что выдернул чеку, — голос Лейлы разрезал тишину. Она стояла надо мной, скрестив руки на груди. — Расслабь кисть. Это шампанское, а не взрывной коктейль.

Я послушно разжал пальцы, позволяя ножке бокала скользнуть чуть ниже.

Внутри меня шла гражданская война.

Арсений Вольский, сорокалетний московский ресторатор, который кормил олигархов и звёзд эстрады, прекрасно знал, как держать этот чёртов бокал. Он знал, что рыбу едят специальным ножом, похожим на лопатку, а устричную вилку нельзя путать с десертной. Мои пальцы помнили тяжесть дорогого серебра, спина сама хотела выпрямиться в струну, а уголки губ сложиться в дежурную, светскую полуулыбку.

Но Игорь Белославов, двадцатидвухлетний парень из Зареченска, выросший на борщах и котлетах в закусочной, этого знать не мог. Для него три вилки слева от тарелки были ребусом, а не инструментом.

И мне приходилось играть роль идиота. Ну, не совсем полного, всё же такой человек не смог бы пробиться столь высоко, как я. Однако показать всё, на что я способен, тоже не имел права.

Я намеренно ссутулился, позволив плечам опасть. Схватил вилку для рыбы всей пятернёй, как лопату.

— Так? — спросил я, глядя на Лейлу снизу вверх.

— Господи, — она закатила глаза и постучала веером по моему плечу. — Ты безнадёжен. Это рыбная вилка, Игорь! Ты сейчас пытаешься заколоть воображаемый стейк трезубцем Посейдона.

— Какая разница? — буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал достаточно обиженно. — Железо есть железо. В рот влезает и ладно.

— На балу у Ярового «разница» может стоить тебе репутации, — отрезала она. — Или жизни. Если ты возьмёшь не тот прибор, на тебя посмотрят как на грязь. А если ты оскорбишь кого-то жестом, то вызовут на дуэль. И поверь, они не будут драться на половниках.

Она обошла стол, поправляя салфетку.

— Ещё раз. Спина прямая. Взгляд поверх голов, но не в потолок. Ты не мух считаешь, ты оцениваешь обстановку.

Я выпрямился, но не до конца. Оставил лёгкую, едва заметную сутулость человека, привыкшего стоять над плитой, а не на паркете. Это было самым сложным — сдерживать собственную память. Моё тело хотело двигаться грациозно, профессионально. Мне приходилось насильно делать его деревянным.

— Ты учишься пугающе быстро для парня, который, якобы, слаще морковки ничего не ел, — заметила Лейла, прищурившись. — Иногда мне кажется, что ты просто издеваешься надо мной.

— Я просто внимательный, — парировал я, снова хватаясь за бокал. На этот раз чуть правильнее, но всё ещё с налётом «простоты». — У меня хорошая моторика. Нож, вилка, скальпель; принцип один.

— Ладно, допустим. С посудой мы, может быть, не опозоримся. Теперь самое важное. Магия.

Я напрягся. Вот здесь мне притворяться не нужно было. В вопросах магического этикета Арсений Вольский был таким же профаном, как и Игорь Белославов.

— Я думал, мы просто едим и танцуем, — сказал я.

— Ты идёшь в улей, Игорь. Там каждое движение крыла имеет значение. Встань.

Я встал, и Лейла подошла вплотную.

— Поклон, — скомандовала она.

Я кивнул головой, как делал это на тренировках.

— Нет! — она резко остановила меня рукой, не касаясь. — Забудь про градусы, о которых я говорила раньше. Это для обычных людей. С магами всё иначе. Ты должен чувствовать давление.

— Какое давление? Атмосферное?

— Давление ауры. Представь Ярового. Он вдавит тебя в пол одним взглядом.

Она положила руки мне на плечи и с силой надавила. Но через несколько секунд отступила.

— Правило простое: ты кланяешься ровно настолько, чтобы компенсировать давление. Если ты согнёшься ниже, чем давит его аура, то признаешь себя рабом. Ты покажешь, что его магия сломала твой стержень. Это позор.

— А если я поклонюсь выше? — спросил я.

— Это вызов. Это значит, что тебе плевать на его силу. Ты ставишь блок. Для графа это равносильно пощёчине. Ты должен найти баланс. Как на канате. Чувствуешь давление, пружинь. Уступай, но не ломайся.

Я потёр шею. Механика оказалась сложнее, чем сопромат. Конечно, моя родная магия мне в этом поможет, но знать-то что да как я обязан.

— Хорошо. Пружинить. Что ещё?

— Руки, — Лейла указала на мои ладони. — Никогда, слышишь, никогда не касайся чужих рук без перчаток, если на них есть родовые перстни.

— Почему? Проклянут?

— Хуже. Родовой перстень — это концентратор. Если ты коснёшься его голой кожей, защита рода может расценить это как попытку кражи силы. Тебе просто отсушит руку. Или выброс энергии сожжёт тебе нервные окончания.

Я посмотрел на свои пальцы. Мои главные инструменты. Потерять чувствительность для повара — это конец.

— Понял. Руки держу при себе. Или в карманах.

— В карманах держать руки при графе — это моветон, — хмыкнула Лейла. — Просто держи дистанцию. И следи за бокалами.

Она взяла со стола фужер.

— Если тебе предлагают тост и держат бокал за чашу — это предложение дружбы, интимное, близкое. Если за ножку — светская формальность. А если за основание, вот так… — она перехватила бокал за самый низ, — это значит, что человек закрыт. Он не хочет обмениваться энергией даже через вино. Не вздумай чокнуться с ним краем бокала, это агрессия. Только донышком о донышко.

У меня голова пошла кругом. Я думал, кухня — это сложно. Но там хотя бы понятно: горячее обожжёт, острое порежет. А тут минное поле, замаскированное под банкет.

— Я запомню, — соврал я. — Надеюсь.

Я потянулся к графину с водой, чтобы смочить горло. Взял хрустальный бокал. Свет люстры преломился в гранях, рассыпаясь на радугу.

Автоматически, не задумываясь, я поднёс бокал к глазам. Чуть повернул, ловя луч. Щёлкнул ногтем по краю. Звук был чистым и долгим, с едва заметным металлическим обертоном.

— Свинец, — пробормотал я. — Двадцать четыре процента, классика. Но вот здесь, у основания ножки, пузырёк воздуха. Второй сорт.

Я осёкся. В тишине зала мой голос прозвучал слишком уверенно. Слишком профессионально.

Я медленно опустил бокал и встретился взглядом с Лейлой. Она смотрела на меня, как на шпиона, который только что спалился на мелочи. Её глаза сузились, превратившись в две тёмные щели.

— Откуда? — тихо спросила она. — Откуда парень из провинциальной дыры, который жарил котлеты для дальнобойщиков, знает про процент свинца в хрустале и умеет находить дефекты литья на глаз?

Чёрт. Арсений, ты идиот.

Мозг заработал в аварийном режиме. Отрицать бессмысленно. Нужно перевернуть ситуацию. Сделать из ошибки фишку.

Я криво усмехнулся и небрежно поставил бокал на стол.

— Поварская деформация, Лейла. Ты думаешь, я только мясо щупаю?

— Объяснись.

— Когда ты покупаешь посуду для своей забегаловки на оптовом рынке, тебя пытаются надуть все. Цыгане, китайцы, местные барыги. Впаривают стекло по цене хрусталя, гниль по цене свежака. Я научился видеть грязь. Сколы, трещины, пузыри. Я ищу дерьмо даже там, где его нет. Это рефлекс. Если тарелка с браком, то она лопнет на столе. Если стакан с пузырём, он треснет в руке гостя. Я просто… параноик.

Я посмотрел на неё с вызовом.

— Хочешь выжить в кулинарном бизнесе, умей отличать золото от самоварного блеска. Иначе разоришься за неделю.

Лейла молчала несколько секунд, взвешивая мои слова. Напряжение понемногу спадало. Объяснение звучало логично. Грубо и приземлённо, в моём стиле.

— Параноик, значит… — протянула она наконец. — Может, это и к лучшему. Параноики живут дольше.

Она устало потёрла виски.

— Ладно. На сегодня хватит, я устала. И ты, кажется, уже переполнился информацией.

— А костюм? — напомнил я.

— Ах да. Костюм.

Она кивнула на вешалку в углу, накрытую чехлом.

— Соломон прислал его час назад. Сказал, что это его лебединая песня. Примерь.

Я взял чехол. Он был тяжёлым.

Ушёл в кабинет переодеваться. Ткань была плотной и прохладной. Белый цвет слепил даже в полумраке. Соломон сдержал слово. Это был мундир.

Строгий воротник-стойка, расшитый золотой нитью. Двубортная застёжка. Брюки с идеальными стрелками.

Я застегнул последнюю пуговицу под горлом. Воротник плотно обхватил шею, заставляя поднять подбородок. Спина выпрямилась сама собой. Этот костюм не терпел сутулости. Он требовал осанки.

Посмотрел в зеркало на двери шкафа.

Игоря Белославова там не было. Исчез уставший парень с синяками под глазами. Исчез провинциал, боящийся вилок.

Из зеркала на меня смотрел мужчина. Жёсткий и собранный. Глаза Арсения Вольского смотрели холодно и расчётливо.

Я генерал своей кухни. И я иду не просить милостыни. Я иду диктовать меню.

Вышел в зал.

Лейла сидела за столом, вертя в руках тот самый бокал с пузырьком. Услышав шаги, она подняла голову. И замерла. Бокал застыл в пальцах. Её рот чуть приоткрылся, но она тут же взяла себя в руки.

— Ну как? — спросил я, одёргивая манжеты.

— Впечатляет, — выдохнула она. — Соломон гений. Ты не похож на повара, Игорь. Ты похож на… на адмирала флота. Яровой будет в бешенстве. Ты затмишь половину его гостей одним своим видом.

Я больше не боялся этикета. Пусть Яровой давит своей аурой. У меня есть своя защита. Броня из белой ткани, опыт двух жизней и наглость человека, которому нечего терять, кроме своих цепей… и своих рецептов.

— До завтра, Лейла, — сказал я. — Отдыхай. Вскоре мы покажем им, что такое настоящий вкус.